Берроуз Эдгар
Закоренелый преступник
Глава 1. ДОМА
Билли Байрн выпятил богатырскую грудь и глубоко вдохнул родной воздух Чикаго.
Он стоял на площадке нью-йоркского поезда, подходившего к вокзалу Ла-Сал-стрит, и, хотя он был очень несчастлив, его все же безотчетно радовало возвращение домой.
Больше года продолжались его странствия и необыкновенные приключения. Теперь Билли Байрн возвращался в западную часть Чикаго, к родной Большой авеню.
Нельзя сказать, чтобы на длинной извилистой Большой авеню было что-нибудь такое, что могло вызвать энтузиазм, да Билли и не был в особенном восторге от этой улицы сомнительной чистоты... Но он приходил в восторг при мысли, что он вернулся и \"утрет им нос\". Он покинул Чикаго с репутацией грубого и буйного человека даже в грубом районе Большой авеню, где он вырос. Как изменился он под влиянием этой девушки! Правда, она по многим причинам не подходила ему. Но любовь заставила его сбросить с себя свою неуклюжесть и грубость. Билли Байрн не был больше хулиганом.
Он сам отказался от своей возлюбленной. Между Большой авеню и Риверсайд-Драйв была непроходимая пропасть, но он все еще старался быть таким, каким она желала, чтобы он был, хотя и знал, что никогда больше ее не увидит.
На Большой авеню ему легче всего будет забыть свое горе; ее самоё он не забудет никогда. Главное же, ему хотелось вернуться к месту своей прежней жизни для того, чтобы, как он говорил, \"утереть им нос\".
Он хотел показать прежней шайке, что он, Билли Байрн, не стыдится быть приличным человеком. Он хотел показать соседям, что он может работать и честно зарабатывать хлеб. Он с восторгом думал о разочаровании жадных содержателей пивных, когда они убедятся, что он, пьяница Билли Байрн, больше не пьет. Перед ним была новая, интересная и содержательная жизнь.
Но главным образом он желал оправдаться в несправедливом обвинении в убийстве, заставившем его бежать из Чикаго. Как повезло ему в ту ночь, когда полисмен Стэнлей Ласки с Лэк-стрит предупредил его о подлости Шихена, который показал на него, как на убийцу старика Шнейдера!
На самом деле Билли Байрн был тут совсем ни при чем. В ту ночь он даже не подходил к пивной старика Шнейдера. Шихен, арестованный по подозрению в этом убийстве, был его давнишним врагом, и воспользовался возможностью свалить с себя вину, а кстати и \"вклеить\" Байрна.
За истекший год Билли многое перевидал, и горизонт его сильно расширился. Его пещерные понятия о законе и порядке тоже несколько изменились. Он больше не боялся их и начинал верить в их справедливость. Законы его страны дадут ему то, чего он ищет, - справедливый суд.
Билли усмехнулся. Как меняется человек! Он, Билли Байрн, собирается обратиться к закону и к его служителям! Все его детство, вся его молодость были сплошной борьбой с гнетом общественного строя. Не глупо ли добровольно возвращаться, чтобы отдать себя в руки врагов своего класса, и верить, что его непричастность к преступлению будет сразу же установлена? Зная свою невиновность, Билли предполагал, что и другие должны будут сразу ее признать. Он стал строить планы:
\"Сперва поеду взглянуть на Большую авеню, а затем сам отдам себя полиции. Суд может затянуться, а я хочу до того повидать кое-кого из старых знакомых\".
Билли сел в омнибус и, прислонившись к открытому окну, стал жадно вглядываться в мелькавший перед ним шумный и грохочущий Чикаго.
* * *
Мэгги Шэн сидела, съежившись, на верхней ступени шаткой лесенки, прислоненной к старому облупленному дому, на втором этаже которого жила семья Шэн.
Мэгги была сильно не в духе по случаю неурожая на кавалеров. Никто не мог заполнить горестной пустоты, образовавшейся в ее сердце после внезапного отъезда Шихена. Прошло уже много недель с тех пор, как этот достойный джентльмен \"избрал более здоровый климат\", к немалому смущению Мэгги и поручившихся за него товарищей. Мэгги мрачно смотрела на расстилавшуюся у ее ног грязную улицу и на крикливую толпу нечесаных женщин и детей. Она провожала хмурым и рассеянным взором проезжавшие с грохотом тяжелые телеги. Вдруг она заметила довольно интересного мужчину, идущего по этой стороне улицы. Он был еще слишком далеко от нее, чтобы различить черты его лица, но его рост, осанка, весь общий его вид понравились скучающей Мэгги, и она вся встрепенулась.
Быстрым движением пригладив сзади прическу, она поправила кокетливо взбитый клок, нависавший над глазом, оправила юбку и замерла в ожидании. Когда прохожий подошел ближе, он оказался настоящим красавчиком, и, что было чудесней всего, в его внешности было что-то страшно знакомое. Но только когда он очутился почти наравне с ее домом и взглянул вверх, Мэгги вдруг узнала его.
Мэгги Шэн так и ахнула и схватилась за поручни лестницы. Минута - и мужчина прошел далее по тротуару.
Некоторое время девушка неподвижно смотрела ему вслед. Затем она стремглав скатилась по лестнице, вбежала в зеленную лавку на углу и попросила позволения переговорить по телефону.
- Запад, два-шесть-три, - задыхаясь сказала она в трубку, и затем через секунду: - Лэк-стрит? Слушайте! Билли Байрн вернулся. Я его только что видела...
- Да, да!.. Кто я? Все равно! Но, если он вам нужен, так знайте: он теперь как раз разгуливает по Большой авеню... Идет к западу. Я его только что видела около памятника Линкольна.
И она повесила трубку.
Билли Байрн спокойно шел по знакомым кварталам. \"Следовало бы заглянуть к матери\", подумал он. Не то, что он ожидал встретить у нее хороший прием, даже если бы она случайно оказалась трезвой. Но за истекший год вся манера мышления Билли основательно изменилась, и он считал своим долгом зайти к ней. Кажется, бессознательно, он хотел ей помочь.
Но, когда он дошел до знакомого покосившегося дома, он узнал, что его мать умерла. Какая-то другая семья занимала грязную комнату, в которой протекло его детство.
Если Билли Байрн и почувствовал некоторую печаль по случаю смерти матери, то во всяком случае он ничем не выказал этого. Правда, он от покойницы ничего и не видел кроме пинков и колотушек. В \"свободной, демократической Америке\" бедняки по-прежнему парии. Все двери перед ними закрыты... Безвыходность окружавшей его обстановки толкнула Билли на путь преступления в таком возрасте, когда мальчики обычно еще только поступают в приготовительную школу.
Чего греха таить! Билли украдкой облегченно вздохнул и бодрым шагом повернул обратно к Большой авеню. Никто из тех немногих, которых он встретил и которые узнали его, не оказался особенно восхищенным его возвращением. Билли почувствовал некоторое разочарование.
Он решил немедленно отправиться в полицейский участок на Лэк-стрит и узнать, в каком положении находится дело об убийстве Шнейдера. Возможно, что за это время был обнаружен настоящий убийца. В таком случае Билли сразу будет реабилитирован. Если же нет, то он отдастся им в руки и будет требовать суда и следствия.
Когда он подошел к Вуд-стрит, два человека, притаившиеся в дверях пивной, вдруг шагнули к нему и схватили его с обеих сторон. Билли возмущенно оглянулся.
- Иди-ка подобру, Байрн! - посоветовал ему один из них. - Брось глупить!
- О! - протянул Билли. - Это вы? А я как раз собирался сам идти в участок.
Оба полисмена недоверчиво усмехнулись.
- Мы тебя избавим от этого беспокойства, - сказал один из них. - Мы поведем тебя. Ты бы мог заблудиться, если бы пошел один!
Билли молча прошел с ними остальной путь до патруля. Он видел, что полисмены ему не верили и что с ними столковаться нельзя. Но оказалось, что и начальник патруля отнесся с таким же сомнением к его словам. Он только смеялся в ответ на все уверения Билли о том, что он был уже на пути к участку в момент своего ареста.
Глава 2. ПРИГОВОР
Тянулись недели, и Билли Байрн не находил ни в ком доверия. Ему не верили, что он хочет жить честно, трудовой жизнью, не верили, что он совершенно не причастен к убийству Шнейдера, и он начал сомневаться в разумности своего поступка.
Он снова стал склоняться к своему первоначальному мнению о полиции и о законе лицемерно-демократической Америки. К тому же, его товарищ по тюрьме раскрыл ему закулисную сторону дела: оказывается, газеты страшно напали на департамент полиции за то, что тот не сумел найти убийцу несчастного Шнейдера. Результатом этой травли было, что полиция жаждала взвалить на кого-нибудь преступление. На кого - ей было, понятно, безразлично, лишь бы это не был кто-нибудь из ее подчиненных...
- Может быть, ты этого и не сделал, - заключил он свой рассказ, - но будь уверен, они уж добьются смертного приговора. Они тебя, ух как недолюбливают, Байрн! Ты им верно здорово насолил в прежнее время. Они не забыли этого... Не хотел бы я быть в твоей шкуре!
Билли пожал плечами. Его прямая натура никак не могла примириться с такой вопиющей подлостью. Где были его наивные мечты о справедливости? Они снова растворились в ненависти к проклятому строю своей \"свободной\" страны. Билли встряхнулся и, чтобы не думать о всей этой грязи, вызвал в своем уме образ прекрасной девушки, которая так изменила все его существо.
И воспоминание о ней дало Билли какую-то непонятную и смутную уверенность в том, что в конце концов восторжествует какая-то высшая справедливость и что мерзкие происки его врагов получат подобающую оценку. Когда-нибудь Билли припомнит презренному обществу тот день, когда он с открытой душой пошел к нему навстречу и был наказан за свой порыв веры в людей.
День суда приближался. Следствие показало, что Билли всегда был неприятным субъектом. Полиция представила кучу свидетелей, которые, не колеблясь, дали под присягой показания. Билли казалось, что самый глупый судья мог бы заметить, при некоторой беспристрастности, что все эти показания - сплошная нелепая выдумка и что \"единодушие\" свидетелей более чем подозрительно.
Свидетели могли, например, с поразительной точностью вспомнить любую подробность, случившуюся между семнадцатью минутами девятого и двадцать одной минутой десятого в ночь на 23-е сентября, более года тому назад; но совсем забыли, где они были и что они делали десятью минутами раньше или десятью минутами позже.
У Билли свидетелей не было.
Исход был ясен. Даже Билли должен был признать это и, когда прокурор, разразясь добродетельным негодованием против закоренелости преступника, потребовал смертной казни, Билли почувствовал неприятное ощущение пеньковой веревки, стягивающейся вокруг его шеи.
В ожидании приговора, Билли сидел в своей камере, заставляя себя читать газету, которую дал ему доброжелательный сторож. Но его глаза, устремленные на белую бумагу и черные буквы, видели не ее, а другие, далекие сцены.
Он видел бурную реку, текущую по дикой местности, и в водовороте реки небольшой островок. Он видел на этом островке мужчину и девушку. Девушка учила мужчину языку культурных людей и их взглядам на жизнь. Она учила его понятию чести и говорила, что лучше потерять все, чем потерять честь... Билли понял, что эти-то уроки и заставили его выполнить безумный план \"примирения с обществом\", который заканчивался теперь обвинительным вердиктом. Ведь он желал обелить свою честь. Он считался с мнением этого прогнившего до корней общества! Резкий смех вырвался из его груди, но он сразу овладел собою, и лицо его смягчилось.
В конце концов, он сделал это ради нее. Сердится ли он на нее за это? Нет! Он невинен. Его могут убить эти тупые ничтожества, но не могут сделать его преступником. Если бы даже тысяча самодовольных судей признали его виновным, все равно, он не убивал старика Шнейдера!
Но все же это было тяжело и несправедливо после всех его надежд, после его планов жить честно и \"утереть им нос\". Его глаза, рассеянно устремленные на газету, внезапно были привлечены словом \"Хардинг\".
Билли Байрн вздрогнул и впился глазами в статью.
Свадьба мисс Барбары, дочери миллиардера Антона Хардинга, с
Уилльямом Мэллори состоится 25-го июня сего года.
Заметка была помечена Нью-Йорком и была довольно длинна, но Билли не читал дальше. С него было достаточно! Правда, он сам уговаривал ее выйти замуж за Мэллори, но теперь у него было такое чувство, как будто она ему изменила.
- Идем, Байрн! - прервал его мысли тюремщик. - Суд вынес приговор.
Суд выходил из совещательной комнаты, когда Билли ввели в судебный зал. Вскоре вошли присяжные и заняли свои места. Старшина, толстый обрюзгший купец, передал секретарю лист бумаги. До того, как его прочли, Билли уже знал их ответ. Его, конечно, признали виновным. Он находился в таком состоянии, что ему было все равно. Он ничего не имел против того, чтобы судья послал его на виселицу. Все равно, он ничего больше от жизни не ждет. Он хотел умереть. Но насмешливая судьба распорядилась иначе: вместо смерти Билли Байрн был осужден на пожизненное заключение в исправительном доме в Джолиете.
Это было горше смерти! Билли Байрн содрогнулся от мысли оставаться всю жизнь в мрачных стенах тюрьмы. Он почувствовал прилив острой ненависти к слепому, несправедливому закону и ко всему, что имело к нему отношение. Как охотно сжал бы он своими стальными пальцами толстую шею красномордого судьи! Самодовольные, тупорылые присяжные, с отвращением поглядывавшие на \"опасного хулигана\", вызывали в нем жажду убийства. Справедливость! Это, это они называли справедливостью! Билли Байрн громко расхохотался.
Судебный пристав с постным лицом призвал его к порядку. Один из присяжных, наклонившись к своему соседу, прошептал:
- Закоренелый преступник! Общество будет в большей безопасности, когда он сядет за решетку.
На следующий день Билли был посажен в поезд, отправлявшийся в Джолиет. Он был прикован ручными кандалами к помощнику шерифа. Наружно Билли казался спокоен, но внутри его клокотала ненависть. Подумать только, какую идиллию развел он из своего возвращения - и что из этой идиллии вышло! Что ж? Поделом ему! Сам влез в петлю. Да, нечего сказать, ласково приняла его родина!
* * *
В одном из великолепных домов на Риверсайд-Драйв, в Нью-Йорке, удобно обложившись пуховыми подушками, сидела в постели молодая девушка и, потягивая кофе, читала утреннюю газету.
На внутренней стороне главного листа один заголовок привлек ее внимание:
\"Чикагскому убийце - пожизненная тюрьма\".
За последнее время Барбара Хардинг особенно интересовалась Чикаго, а потому она и пробежала глазами следующие строки:
Убийца безобидного старика, содержателя пивной, наконец
привлечен к ответу. Это - известный в западной части города хулиган
Билли Байрн, скрывавшийся более года от правосудия. Он осужден на
пожизненное заключение в Джолиете.
Барбара оцепенела от ужаса и выронила листок. Затем с подавленным рыданием она повернулась к стене и уткнулась лицом в подушку.
Глава 3. РИСКОВАННЫЙ ПРЫЖОК
Поезд, уносивший Билли Байрна и его сторожа к Джолиету, прошел уже почти половину пути, когда помощнику шерифа пришло в голову, что недурно было бы отправиться в курительный вагон и выкурить сигару.
С той минуты, как над Билли Байрном был произнесен приговор, все мысли его сконцентрировались на одном - на бегстве. Он знал, что шансов к удаче мало до смешного, но не мог думать ни о чем другом. Все его существо возмущалось против несправедливости и кипело при мысли о долгих, невыносимо однообразных годах, которые его ожидали. Он знал, что он не сможет их вынести. И не хочет!
В это время помощник шерифа встал, знаком приказал пленнику идти впереди его и двинулся к курительному вагону. Нужно было пройти всего два вагона. Первая площадка, которую они миновали, была плотно закрыта с обеих сторон, зато на второй по недосмотру кондуктора одна из дверей осталась открыта. Поезд, по какой-то причине, замедлял ход и двигался со скоростью миль двадцать в час.
Билли первый очутился на площадке. Он первый заметил открытую дверь. Эта дверь была или шаг к спасению, или гибель. Но быстрая смерть гораздо легче пожизненной каторги!
Билли не колебался ни минуты. Раньше, чем помощник шерифа сообразил что-либо, его пленник уже спрыгнул вниз, потащив за собою своего стражника. Байрн не имел времени выбрать место для прыжка и рассчитать его. Он прыгнул наобум, с мужеством отчаявшегося человека, не зная, попадет ли он прямо на колья забора или в обрыв.
Ему повезло. Вагон проходил в это время по тинистому болоту, и туда и упали оба скованные между собою человека.
Байрн первый встал на ноги, выхватил у помощника шерифа револьвер и приставил к его виску холодное дуло оружия.
Затем он выбрался на берег, подталкивая стражника револьвером и под угрозой смерти заставляя его хранить молчание. За болотом подымался небольшой лесок, заросший густым кустарником. В него-то и заставил Байрн войти своего пленника.
Когда они зашли за кусты, Билли остановился.
- Теперь готовьтесь к смерти, - приказал он. - Я с вами покончу.
Помощник шерифа беспомощно взглянул на него широко раскрытыми от ужаса глазами.
- Боже мой, Байрн! - вскричал он. - Я ничего вам не сделал. Разве я не был всегда вашим другом? Что я вам сделал? Ради бога, не убивайте меня. Они вас, наверное, поймают!
Билли Байрн жестоко усмехнулся.
- Положим, - сказал он, - что вы ничего не сделали мне, хотя и это еще не доказано; но вы стоите за этот проклятый строй, вы служите в их своре ищеек! Они хотели заключить меня на всю жизнь в их мрачные тюрьмы, меня, невиновного! Это - дело вашей подлой полиции. Вы ответите за всех других.
Он поднял револьвер на уровень головы своей жертвы. Помощник шерифа упал на колени, ловя его ноги и умоляя о пощаде.
- Бросьте, - брезгливо остановил его Билли. - Вы всё равно должны умереть. Лучше умрите, как мужчина!
Стражник потерял сознание и упал на землю. Билли некоторое время смотрел на него. Его рука, прикованная цепью к лежащему, неприятно оттягивалась вниз.
Билли пригнулся и приставил дуло револьвера к уху бесчувственного человека.
- Справедливость! - горько пробормотал он, готовясь спустить курок.
Но внезапно между ним и фигурой распростертого человека встал знакомый образ прекрасной девушки. Ее лицо улыбалось, а в глазах светились доверие и гордость - доверие к Билли Байрну и гордость им.
Билли зажмурился, как от физической боли, и быстро провел рукой по лицу.
- Что за наваждение? - пробормотал он. - Я не могу этого сделать!
Эдгар Райс Берроуз
Люди-монстры
I
ОТЕЦ И ДОЧЬ
Опустив последний жуткий фрагмент расчлененного, изуродованного тела в небольшой сосуд с азотной кислотой, которая должна была уничтожить следы страшных улик, достаточных, чтобы оказаться на виселице, человек безвольно упал на стул, наклонился вперед к большому письменному столу из тикового дерева, уронил голову на руки и глухо застонал.
По его лицу, изборожденному морщинами, струились капли пота, заменяя слезы, которые, дай он им волю, могли бы уменьшить сильнейшее нервное напряжение. Худощавое тело бил лихорадочный озноб, а временами сотрясали конвульсивные подергивания. Внезапно на лестнице, ведущей в его лабораторию, раздались шаги. В паническом страхе вскочив на ноги, он уставился на дверь, запертую и на ключ, и на задвижку.
И хотя он прекрасно знал, кто идет, его охватила сильнейшая тревога. Шаги приближались, затем затихли перед закрытой дверью, после чего раздался негромкий стук.
— Папочка! — послышался мелодичный девический голос.
Человек с усилием взял себя в руки, чтобы ненароком не выдать своего душевного состояния.
— Папочка! — снова позвала девушка, на сей раз с оттенком тревоги. — Да что с тобой, и чем ты там занят? Просидел взаперти в этой противной комнате целых три дня без еды и уж конечно без сна. Ты же погубишь себя своими бесконечными экспериментами.
Лицо человека смягчилось.
— Не волнуйся, дочка, — отозвался он, контролируя свой голос. — Осталось совсем немного, совсем немного, и тогда мы отправимся в долгое-долгое путешествие.
— Даю тебе время до полудня, папочка, — произнесла девушка с решимостью, отсутствовавшей в тихом ответе ее отца, — иначе взломаю дверь топором и вытащу тебя оттуда, ты понял?
Профессор Максон устало улыбнулся. Он знал, что его дочь вполне может осуществить свою угрозу.
— Хорошо, детка, к полудню я обязательно закончу, обязательно закончу. А теперь беги поиграй, будь паинькой.
Вирджиния Максон пожала округлыми плечами и безнадежно покачала головой, глядя на неприветливую, бесстрастную дверь.
— Я уже сменила наряды всем своим куклам, — нарочито плаксивым голосом крикнула она, — и наигралась в песочек. Я хочу, чтобы ты вышел и поиграл со мной.
Но профессор Максон не ответил — он вернулся к созерцанию зловещих результатов своих опытов. От неприглядности увиденного он полностью отключился от всего остального и даже не слышал, что сказала дочь.
Спускаясь вниз по лестнице, мисс Максон продолжала качать головой.
— Бедный папочка, — размышляла она про себя, — будь я тысячелетней беззубой старухой, он все равно будет считать меня маленькой девочкой.
Если вам довелось учиться в Корнеллском университете, то вы, наверное, помните профессора Артура Максона, тихого, худощавого седовласого джентльмена, который проработал несколько лет на одной из кафедр факультета естественных наук. Будучи владельцем немалого состояния, доставшегося ему по наследству, он посвятил себя преподавательской работе исключительно из желания принести посильную помощь человечеству, ибо скудное жалование профессора само по себе не могло служить каким-либо стимулом для подобного решения.
Почти неограниченные средства, которыми он располагал, позволили ему провести ряд секретных смелых экспериментов в области биологии. В результате он значительно опередил ученых своего времени, пытавшихся вслепую открыть тайну жизни, между тем как ему удалось репродуцировать химическими средствами это великое явление.
Полностью сознавая всю серьезность замечательного открытия, а также ложащуюся на него ответственность, он держал результаты своих опытов и даже сами опыты в строжайшей тайне не только от коллег, но и от единственной дочери, которую до недавнего времени посвящал во все свои планы и замыслы.
Теперь же, добившись долгожданного успеха, он оказался в чрезвычайно затруднительном положении, имея на руках или, точнее, в лаборатории труп как будто бы человеческого существа и не имея никакого вразумительного объяснения для далекой от научных изысканий полиции, которая вряд ли разделила бы энтузиазм ученого.
Расскажи он правду, его подняли бы на смех. Если им сказать: «То, что вы видите, не человек, а останки созданного в лаборатории химическим путем двойника человека», его либо отправят на виселицу, либо упекут в психушку для сумасшедших преступников.
Он спрятал револьвер в карман и, опустившись на колени рядом с полицейским, начал его обыскивать. Вскоре он нашел то, что искал - кольцо с несколькими ключами. Через минуту колодки упали с его рук. Освободившись, он долго в раздумье смотрел на помощника шерифа.
Эти мысли посетили его только сейчас, а еще совсем недавно он испытал ни с чем не сравнимое ликование. Доведя до конца последнюю фазу опытов, он наконец получил готовый результат. Перед ним находилось творение его собственных рук — живое тело, пусть несуразное и бесформенное, но без сомнения человеческое тело, в которое он вдохнул искру жизни, но, увы, слишком слабую. К безмерному отчаянию ученого, после нескольких отрывистых вздохов тело перестало дышать. Искра жизни угасла.
- Следовало бы прикончить тебя, - пробормотал он наконец. - Иначе мне бежать, все равно, не удастся; но она не позволяет мне!
Внезапно Билли Байрну пришла мысль, что, если он выиграет время, то он быть может спасется. Помощнику шерифа не повредит, если он останется здесь несколько часов или даже целый день. Билли снял с него куртку, разорвал на полосы и привязал ими помощника шерифа к дереву. Затем он всунул ему в рот кляп.
Все утро вплоть до полудня профессор Максон занимался ликвидацией оставшихся пятен и улик, изобличающих его жуткую работу, и, когда наконец закрыл за собой дверь лаборатории на ключ, все следы были уничтожены.
Во время этой операции помощник шерифа пришел в себя и со смутной надеждой взглянул на Билли.
- Я решил не убивать вас, - объявил ему тот. - Я вас оставлю здесь. Вероятно, через несколько часов нас хватятся, обыщут весь путь и найдут вас. Пока всего доброго! Если вы порядочный человек, то вы меня не выдадите.
Уже на следующий день профессор Максон с дочерью Вирджинией прибыли на железнодорожный вокзал, где сели в поезд, отправляющийся в Нью-Йорк. Поскольку об их отъезде не знала ни одна живая душа, никто не пришел проводить их: еще не оправившийся от потрясения ученый был не в силах что-либо вразумительно объяснить своим друзьям и коллегам.
С этими словами Билли Байрн исчез.
Однако их появление не прошло незамеченным. Когда Вирджиния Максон показалась на платформе, ее гибкая, изящная фигура и прекрасное лицо привлекли внимание высокого молодого человека атлетического телосложения, который толкнул локтем своего молодого спутника.
По недоразумению, оказавшемуся чрезвычайно благоприятным для Билли, администрация исправительного дома ожидала его прибытия с более поздним поездом. Благодаря этому, Билли выиграл целых два часа.
— Эй, Декстер, — спросил он, — кто эта красавица?
Поэтому, к тому времени, когда администрация сообразила, что, вероятно, что-нибудь случилось, Билли Байрн прицепился к буферу быстрого товарного поезда, успел пробраться в вагон и катил уже в пятидесяти милях к западу от Джолиета.
Тот. обернулся и присвистнул.
Ночью поезд переехал через Миссисипи. Билли Байрн проголодался, и ему смертельно хотелось пить. Когда паровоз замедлил ход и остановился среди молчаливых, благоухающих полей, Билли открыл дверь товарного вагона и легко спрыгнул на землю.
— Ого! — воскликнул он. — Это же Вирджиния Максон со своим отцом. Интересно, куда они собрались?
Ни один человек еще не видал его с тех пор, как он скрылся с глаз помощника шерифа, и, так как у Билли не было никакого желания быть замеченным, то он быстро скользнул через железнодорожную насыпь в сухую канаву и присел там на корточки, дожидаясь ухода поезда.
— Не знаю, — вполголоса ответил его собеседник Таунсенд Дж. Харпер-младший. Глаза молодого человека засверкали. — Пока не знаю. Но держу пари на новый автомобиль, во что бы то ни стало узнаю и познакомлюсь с ней.
Вскоре послышались два отрывистых свистка, поезд дрогнул, раздался скрип тормозов о колеса, и поезд медленно двинулся к далекому морскому берегу, с каждой секундой развивая всё большую скорость, пока, наконец, последний вагон не промчался мимо притаившегося беглеца.
Спустя неделю профессор Максон, ослабевший физически и с расстроенной нервной системой, отправился вместе с дочерью в долгое океанское плавание, которое, как он надеялся, поможет быстро поправить здоровье и избавиться от кошмарных воспоминаний о, тех трех жутких днях и ночах, которые он провел в лаборатории.
Когда огни пропали вдали, Билли встал, вскарабкался снова на железнодорожный путь и пошел вдоль по рельсам следом за умчавшимся поездом.
Ему казалось, что теперь ничто и никогда не сможет поколебать его решения не вмешиваться больше в великие, внушающие благоговейный трепет тайны созидания жизни, но по мере того, как здоровье его улучшалось и восстанавливались душевные силы, он ловил себя на мысли, что вспоминает свой недавний триумф с чувством возрождающейся надежды и желанием продолжить начатое дело.
Где-нибудь путь должен же быть перерезан дорогой! Вдоль дороги он может найти мызы или деревни, а в них еду и питье.
Болезненные страхи, вызванные потрясением от внезапной кончины первого сотворенного им живого существа, уступили место настоятельной потребности возобновить эксперименты и довести их до полного успеха, чтобы с гордостью продемонстрировать научному миру.
Недавний неудавшийся опыт убедил его в том, что цивилизованные страны — не место для безопасного продолжения работы, и, лишь оказавшись в ходе круиза среди многочисленных островов Вест-Индии, он окончательно укрепился в своем решении. Знай он о последствиях своего плана, он не теряя ни секунды помчался бы домой, прихватив дочь, которой суждено было принять на себя основной удар последовавших вскоре кошмаров.
У Билли не было ни гроша; он не сомневался однако, что он найдет пищу. Быстро идя по рельсам, он неотступно мечтал о вкусном куске хлеба с ветчиной. Вдруг в его уме возникло сомнение: хорошо ли будет украсть еду?
Впервые эта идея посетила его, когда они бороздили просторы Южно-Китайского моря. Просиживая целые дни в праздном ничегонеделаньи под лучами жаркого солнца, профессор все чаще возвращался к этой мысли, которая сулила тысячу чудесных возможностей и вскоре, целиком овладела им.
- Тьфу! - воскликнул он тут же вполголоса. - Даже \"она\" не нашла бы ничего особенного, когда бы кто-нибудь слимонил немного корма, если бы умирал с голоду. И, наверное, она не нашла бы ничего дурного, если бы я раздобыл себе чего-нибудь поесть. Денег у меня нет. В тюрьме у меня всё отобрали, а должен же я чем-нибудь жить! Я и сам рад бы не воровать, если б мог раздобыть себе жратву каким-нибудь иным способом. Черт возьми, она из меня настоящую размазню сделала! Я даже не подумал ограбить этого шерифа! Забавно, как может меняться человек. Ну, право, и размазня же я!
В конце концов, достигнув Манилы, он объявил о том, что намерен прервать запланированное путешествие и немедленно следовать ближайшим судном в Сингапур. Новость немало удивила Вирджинию, но она не стала спрашивать отца о причине такого решения, ибо с тех пор, как он провел три дня, запершись в своей лаборатории, девушка заметила некоторую перемену в нем — явное нежелание посвящать ее в свои мысли, что он обыкновенно делал в течение всего времени после смерти ее матери.
Билли усмехнулся при этой почти непостижимой мысли.
И хотя Вирджиния невыразимо страдала «от этого, она была слишком горда и слишком обижена, чтобы попытаться восстановить прежние отношения. Правда, как и прежде они часто обсуждали любые темы, кроме одной — его научной работы, которую, словно по молчаливому согласию, они вообще не затрагивали. Таким образом, когда они прибыли в Сингапур, Вирджиния не имела ни малейшего представления о намерениях отца.
Глава 4. СТРАНСТВУЮЩИЙ ПОЭТ
Здесь они провели приблизительно месяц, в течение которого профессор Максон ежедневно вел переговоры с чиновниками, английскими представителями и разномастной толпой малайцев и китайцев,
Не доходя дороги, Билли увидел в стороне от железнодорожного пути огонек, мерцавший в соседней лощине. Он не был похож на свет лампы за окном. Он подымался и опускался, тускнея и вспыхивая где-то совсем близко от земли.
Вирджиния познакомилась с некоторыми из тех, с кем отец имел дело, и лишь в последний момент один из них намекнул о цели развернувшихся приготовлений. Всякий раз в присутствии девушки разговор ловко уводился в сторону, когда касался планов отца на ближайшее будущее, и вскоре она поняла, что делается это намеренно. Первым с ней заговорил доктор фон Хорн, который общался с ее отцом чаще других. Впоследствии, вспоминая разговор, Вирджиния решила, что отец поручил молодому человеку побеседовать с ней, чтобы самому избежать этой неприятной обязанности. Девушка видела, что фон Хорн ждет от нее вопросов или возражений, но из гордости сделала вид, будто прекрасно знает, о чем идет речь, хотя в действительности ни о чем не догадывалась.
Это было похоже на свет костра, и, подойдя ближе, он увидел, что так оно и было. Вслед затем он услышал звуки человеческого голоса. Билли приблизился с большой осторожностью. Ему нужно было разглядеть незнакомцев раньше, чем они его заметят. Костер горел на берегу ручья, через который был перекинут железнодорожный мост.
— Значит, вы согласны покинуть Сингапур в ближайшее время? — спросил фон Хорн.
Билли спустился с насыпи, перелез через какую-то изгородь и очутился на опушке леса. Прячась за деревьями, он стал подбираться к костру. По мере приближения, Билли начал различать отдельные слова; наконец, он подошел совсем близко и прислонился к дереву, за спиной говорившего.
— О, я с нетерпением жду этого дня, — ответила Вирджиния.
Около небольшого костра темнела всего одна фигура мужчины, сидевшего на корточках и жарившего что-то на огне. У костра стояла помятая оловянная кружка, из которой поднимался пар. Знакомый аромат время от времени ударял в нос Билли.
— И поселиться на одном из островов Памарунга на длительный срок? — допытывался фон Хорн.
Кофе! У Билли потекли слюни. Но голос и слова заинтересовали его не меньше, чем приготовления к предстоящему ужину.
В вихре буйной сарабанды
— Почему бы и нет? — прозвучал уклончивый ответ девушки, не имевшей ни малейшего представления о местонахождении этих островов.
Мы летим до Самарканда.
Морем, сушей наши банды
Фон Хорн отдал должное ее самообладанию, хотя и предпочел бы, чтобы она стала задавать вопросы, иначе ему было трудно продвинуться дальше в выполнении поручения. Как объяснить ей планы на будущее, если она и виду не подает, что находится в полном неведении?
Мчатся с птицами на юг...
— Мы не уверены в том, что работа завершится за два или три года, — сообщил он. — Это долгое время, и его придется провести в изоляции на маленьком необитаемом острове вдали от более крупного, но не менее дикого острова Борнео. Как, по-вашему, у вас хватит на это мужества?
Где-то там меня вы ждете,
Вирджиния рассмеялась без тени сомнения.
Из цветов венок плетете,
Поцелуй мне нежный шлете,
— У меня хватит мужества на все, что ни задумал бы отец, — сказала она, — и потом я не считаю, что жизнь на одном из этих чудесных маленьких островов станет суровым испытанием. Разумеется, я согласна, если это поможет ему добиться успеха в научных изысканиях.
Пенелопа, верный друг!
Последние слова она произнесла в надежде на то, что она поняла истинную причину изоляции от цивилизованного мира. Она не ошиблась, и теперь фон Хорн был введен в заблуждение, поскольку решил, что, видимо, профессор Максон рассказал дочери гораздо больше о своих планах, чем даже ему самому. По выражению лица собеседника Вирджиния поняла, что уловка удалась и нужно ковать железо, пока горячо.
Слова захватили Билли и заставили на минуту забыть о голоде. Как фимиам, вызывающий сладкие грезы, эти слова, произнесенные мягким, бархатистым голосом, доносились до него и проникали в его душу.
Так она узнала, что через день им предстоит отправиться к островам Памарунга на небольшой шхуне, которую купил ее отец, с экипажем, состоящим из малайцев и ласкаров, а капитаном будет фон Хорн, служивший -в свое время на американском флоте. Окончательная цель маршрута еще не была определена — она выяснится на месте, когда они присмотрят подходящий островок среди множества тех, что разбросаны вдоль западного побережья Макассарского пролива.
А голос! А интонации! Они несомненно принадлежали одному из тех людей, которых Билли всегда презирал и высмеивал до своего знакомства с Барбарой Хардинг. Голос самодовольного и заносчивого интеллигента...
Среди многих людей, с которыми Вирджиния познакомилась в течение месяца, проведенного в Сингапуре, фон Хорн оказался без сомнения наиболее интересным и общительным. Занятый многочисленными обязанностями по оснащению приобретенной шхуны и найму экипажа, состоящего из пятнадцати матросов и двух помощников, он все свободное время, что ему удавалось выкроить, проводил в обществе дочери своего начальника.
Билли напряг в темноте свое зрение, чтобы лучше рассмотреть странного незнакомца. Свет костра падал на потертую, заплатанную одежду и на бесформенную мягкую шляпу.
Девушка была рада тому, что фон Хорн примкнет к их маленькой компании, поскольку, как выяснилось, он много путешествовал и был интересным собеседником. Он разговаривал с ней, как с равной, на темы, представляющие интерес людям образованным, принадлежащим к одному кругу. Он никогда не допускал фамильярности, а в выборе предмета разговора всегда учитывал то, что его собеседницей является молодая девушка. С первого дня знакомства она почувствовала, себя с ним легко и свободно, и ко времени отплытия «Итаки» (так назвали шхуну) навстречу неизвестной судьбе их взаимоотношения переросли в крепкую дружбу.
Очевидно, это был бродяга! Билли вздохнул свободней и продолжал слушать певучий голос:
Путешествие из Сингапура к островам протекало без происшествий. Вирджиния с восхищением наблюдала за слаженными действиями команды. Глядя на полуголых людей, их живописные прически, серьги в ушах и свирепые лица, она представляла себя пленницей на пиратском судне, настолько натурально воспринималось ею все окружающее, о чем она со смехом говорила фон Хорну.
В мутной дымке горы-исполины,
Нежной зеленью полны долины.
За неделю, проведенную в районе островов Памарунга, они не нашли подходящего места для лагеря и лишь к северу от экватора, миновав мыс Сантанг, обнаружили в нескольких милях от побережья, напротив устья маленькой реки, крошечный остров, который полностью отвечал всем их требованиям. Он был необитаем, плодороден, и там протекал живописный ручей, берущий начало из холодного чистого родника. Здесь-то, в маленькой бухте, и стала на якорь «Итака», после чего экипаж под началом фон Хорна и его первого помощника — малайца Будудрина, сопровождая профессора Максона, отправился на поиски подходящего места для базового лагеря.
На «Итаке» остались лишь повар, безобидный старый китаец, и Вирджиния.
Листья тополя на ветке длинной
Спустя два часа после того, как отряд исчез в джунглях, девушка услышала стук топоров и поняла, что найдено место для ее будущего дома и что началась работа по расчистке участка. Она сидела, размышляя о странной прихоти отца похоронить их заживо в этом диком уголке земного шара, и чем больше она думала, тем тоскливее становилось выражение ее глаз и тем горше делалась ее невеселая улыбка.
Серебристой зеленью дрожат...
Внезапно она осознала, насколько глубокой стала разделяющая их пропасть. Все началось в те три страшных дня. Возникшая тогда в их отношениях трещина расширялась с каждым днем, но так неуловимо, что девушка только сейчас поняла, что былые добрые, дружеские отношения прервались, вероятно, навсегда.
Сделанное ею печальное открытие не нуждалось в особых доказательствах, достаточно было того факта, что отец привез ее сюда, на этот маленький остров, даже не потрудившись ввести в курс дела. Со слов фон Хорна девушке стало ясно, что речь идет о важных научных экспериментах, но в чем состояла их суть, она не могла представить, ибо понятия не имела об успехе последнего опыта отца, хотя всегда знала о его глубоком интересе к данной научной проблеме.
Где-то там, в сверкании залива,
От Вирджинии также не укрылись другие произошедшие с отцом странные перемены. Он уже давно перестал быть веселым беззаботным другом, с которым можно было поделиться любыми девическими радостями и печалями и которому она поверяла как важные, так и незначительные секреты. Он сделался не то чтобы угрюмым, а скорее замкнутым, погруженным в собственные мысли, так что в последнее время ей никак не удавалось поболтать с ним по душам, что он раньше всегда делал с большой охотой. А еще она заметила, что отец непонятно отчего перестал обращать на нее внимание, и это задевало ее больше всего. Взять хотя бы сегодняшний яркий пример — оставил ее на судне без единого спутника-европейца, тогда как еще пару месяцев тому назад такое невозможно было бы и вообразить.
Белый парус ждет нас терпеливо,
Так она размышляла, в то время как взгляд ее бесцельно блуждал вдоль входа в бухту, машинально отмечая такие детали, как полоска низких рифов, ограждающая бухту от моря, и выступающая далеко в море песчаная коса, похожая на гигантский указательный палец, направленный в сторону материка, смутно виднеющегося вдали.
И несутся волны торопливо
Вскоре ее внимание привлекла движущаяся далеко в проливе точка. Увеличиваясь постепенно в размерах, точка превратилась в лодку, которая направлялась к острову. Чуть позже девушка увидела, что лодка длинная и низкая, движимая единственным парусом и множеством весел. Лодка была набита людьми.
С белой пеной на прибрежный скат...
Решив, что это очередная туземная торговая лодка, которых видимо-невидимо в южных морях, Вирджиния наблюдала за ее приближением с праздным любопытством. Когда лодка, подошла к «Итаке» на расстояние полумили и направилась к входу в бухту, ее случайно заметил Синг Ли. В тот же миг старого китайца будто пронзило электрическим током.
\"Ну\", подумал Билли Байрн, \"это порядочная ерунда! Интересно, откуда этот тип все это выкопал? Хотелось бы мне набрести на места, о которых он поет...\"
Мысли Билли были прерваны треском сучьев в лесу, сбоку от него. Он обратил глаза в ту сторону и увидел двух мужчин, спокойно вышедших из-за деревьев и прямо направлявшихся к человеку у костра.
— Быстло! Быстло! — закричал он, подбегая к Вирджинии. — Беги вниз, быстло.
Это были, очевидно, тоже бродяги. Вероятно, его товарищи. Человек у костра не слышал их приближения, пока они не оказались совсем рядом с ним. Тогда он медленно повернулся и встал.
— Но почему, Синг? — спросила девушка, изумленная поведением повара.
— Быстло! Быстло! — подгонял он, таща ее за руку к трапу. — Пираты! Малайцы! Даяки! Много пиратов.
- Наше вам почтение, молодец, - сказал один из подошедших.
— Пираты! — ахнула Вирджиния. — О, Синг, что же делать?
- Добрый вечер, джентльмены, - приветливо ответил поэт. - Добро пожаловать к моему скромному котелку. Вы уже обедали?
— Спрячься внизу. Синг постараться отпугнуть их. Стрелять из пушки. Позовет подмогу. Но если пираты видеть красивую белую девушка, старый Синг ничего не сможет сделать.
- Нет, - ответил первый, - мы еще не обедали. Зато сейчас поедим. Только брось-ка ты, парень, нам зубы заговаривать. Здесь жратвы не то, что на троих, а на одного не хватит. Ну, пусти!
Девушка вздрогнула и, пригнувшись, сбежала вниз. Через мгновение она услышала выстрел из старой медной пушки, которая в течение многих лет украшала корму «Итаки».
И дюжий, огромный мужчина, приняв угрожающую позу, шагнул к поэту, который был небольшого роста и слабого телосложения. Однако тот не дрогнул и не уступил.
На носу шхуны профессор Максон установил современный пулемет, но тот оказался не по зубам неискушенному в военной технике китайцу. Второпях он прицелился кое-как, но радостная улыбка осветила его морщинистое желтое лицо, когда он увидел, что ядро с брызгами упало в воду подле самого борта лодки.
- Вы мне причиняете боль, - сказал он тихо. - Острую душевную боль! Кроме того, мне очень не нравится ваша борода!
С этими словами, не имеющими по-видимому никакого отношения к делу, он вдруг схватил косматую бороду высокого бродяги и нанес ему сильный удар в лицо. Второй бродяга немедленно подскочил с другой стороны, но поэт не выпускал бороды вопившего теперь молодца и продолжал наносить ему удар за ударом.
Синг допускал, что в лодке могли находиться дружески настроенные туземцы, но он слишком много лет проплавал в этих водах, чтобы рисковать. Лучше убить сотню друзей, считал он, чем быть захваченным одним-единственным врагом.
Билли Байрн с интересом следил за неожиданным зрелищем. Редко что доставляло ему такое наслаждение, как хорошая драка. Но, когда первому бродяге удалось обвиться ногами вокруг ног поэта и повалить его вместе с собою на землю, а второй схватил тяжелую дубину, Билли решил, что пришло время вмешаться. Он выскочил из засады и громко закричал:
После выстрела лодка замедлила ход, и последовавший в ответ град мушкетного огня убедил Синга в том, что он не ошибся в своих предположениях. Выстрелы с лодки не достигли цели, как и ядро, выпущенное из маленькой пушки.
- Эй, вы, молодцы, перестаньте! Оставьте-ка певца в покое!
Вирджиния наблюдала за лодкой из иллюминатора каюты. Она заметила кратковременное колебание и смятение, последовавшие за первым выстрелом Синга, а затем к своему ужасу увидела, что гребцы снова взялись за весла, и лодка быстро заскользила по направлению к «Итаке».
Он подбежал к бродягам как раз вовремя и ударил того из них, который уже размахнулся дубиной, кулаком в челюсть так, что тот отлетел к самой реке и, покачнувшись, упал навзничь в неглубокую воду.
Стало очевидно, что пираты почувствовали незащищенность шхуны. Через несколько минут они перепрыгнут на палубу, поскольку бедняга Синг ничем не сможет удержать их. «Какая жалость, что здесь нет фон Хорна», — подумала расстроенная девушка. — «С помощью пулемета он обратил бы их в бегство».
Затем Билли схватил второго бродягу за плечо и одной встряской поставил его на ноги.
При мысли о пулемете у девушки зародились дерзкая идея. А почему бы ей самой не попробовать? Ведь фон Хорн подробно разъяснил ей устройство оружия, а однажды, по пути из Сингапура, даже позволил ей пострелять. Недолго думая, она бросилась к складу боеприпасов, схватила пулеметную ленту и в следующее мгновение очутилась на палубе рядом с изумленным Сингом.
- Этого хочешь? - спросил он его, показывая ему огромный кулак.
Пираты стремительно скользили по гладким водам бухты, встречая безобидные выстрелы Синга презрительными криками и дикими свирепыми боевыми кличами. В лодке находились приблизительно пятьдесят даяков и малайцев, воинственных, кровожадных и беспощадных. При виде устрашающих головных уборов, боевой раскраски даяков, длинных узких разукрашенных щитов, сверкающих лезвий парангов — больших малайских ножей и крисов — коротких мечей с пламенеющим клинком, девушку охватила дрожь, настолько близко казались они от борта шхуны.
Бродяга сплюнул и, перед тем как удрать, попробовал ударить Билли. Но молниеносный удар вышиб из него не только мысль о сопротивлении, но и вообще всякую мысль.
— Что делать? Что делать? — испуганно воскликнул Синг. — Иди вниз!
Когда он рухнул на землю без чувств, поэт поднялся на ноги.
Но не успел он закончить свой призыв, как девушка бросилась к пулемету. Отшвырнув чехол в сторону, она направила ствол на пиратскую лодку, подошедшую так близко, что еще секунда, и лодка исчезла бы из сектора обстрела.
- Спасибо за помощь, мой друг! - сказал он просто и протянул Билли небольшую изящную руку.
Вирджиния мгновенно сообразила, что медлить нельзя, тогда как пираты осознали новую серьезную опасность и принялись палить из своих мушкетов по бесстрашной девушке, залегшей за небольшим Щитком пулемета. Свинцовые пули яростно забарабанили по щитку либо же с угрожающим свистом проносились над головой девушки. И тогда Вирджиния нажала на гашетку.
Билли взял ее и молча потряс.
Пули, выпускаемые со скоростью пятьдесят штук в минуту, изрешетили нос лодки, но вдруг на корме поднялся богато одетый малаец и замахал белым лоскутом, привязанным к острию криса. Это был раджа Мюда Саффир, который разглядел лицо девушки, и при виде ее красоты его сердце воспылало иной страстью, нежели страсть к наживе.
Тем временем бродяга, измеривший глубину тинистой речки, с унылым видом выкарабкался на берег.
- Что тебе теперь нужно? - спросил его Билли Байрн насмешливо.
Завидев знак перемирия, Вирджиния прекратила стрельбу. Затем высокий малаец отдал несколько команд, гребцы взялись за весла, лодка развернулась и двинулась назад к выходу из бухты. В тот же миг с берега раздался выстрел, вслед за ним громкие крики. Обернувшись, девушка увидела отца и фон Хорна, гребущих изо всех сил к «Итаке».
- А вот увидишь сейчас! Я тебе покажу! - пробормотал промокший, измазанный и обозленный бродяга.
- Не советую, - сказал Билли. - Лучше будет для тебя, если ты уберешься отсюда, покуда цел. Да и ты тоже, - прибавил он, обращаясь ко второй жертве своего боксерского искусства, которая очнулась и с осовелым взором сидела на траве. - Проваливайте!
II
Ворча и бормоча что-то под нос, оба бродяги скоро исчезли в лесу.
Поэт снова вернулся к своим кулинарным обязанностям и сделал это так беззаботно и спокойно, как будто ничего не нарушило его мирного одиночества.
- Присядьте, - сказал он любезно через некоторое время, взглядывая на Билли. - Пожалуйста, садитесь на это превосходное кожаное кресло, - и он указал рукой на мшистую кочку возле костра.
С минуту он совсем ушел в жарение курицы, посаженной на вертел. Затем он снова начал декламировать:
Мы кругосветный путь свершили.
ТЯЖЕЛЫЙ СУНДУК
Мочил нас дождь, жары сушили,
Вирджинии и Сингу пришлось многократно рассказывать о дневном происшествии, участниками которого они оказались. Китаец никак не мог понять, что остановило пиратов у самого порога победы. Фон Хорн предположил, что те увидели плывущее от берега подкрепление, но Синг возразил, что это невозможно, поскольку «Итака» находилась прямо между пиратами и спешащим на выручку экипажем.
От старой Англии мы плыли
Вирджиния была уверена, что пиратов обратила в бегство стрельба из пулемета, но Синг не поддержал ее, указав на то обстоятельство, что через секунду лодка подошла бы вплотную к борту «Итаки» и пулемет оказался бы бесполезным.
Чрез бурный, темный океан.
Старый китаец был убежден в том, что у пиратов была какая-то тайная причина начать отступление, и его многолетний опыт человека, избороздившего воды, кишмя кишевшие пиратами, придал вес этому суждению. Слабым же местом в его выводе была неспособность предложить разумное объяснение. Таким образом, они долго и безуспешно гадали о загадочном поведении пиратов, которое избавило их от кровавого столкновения с этими жестокими морскими волками.
В течение недели люди были заняты устройством лагеря, но Вирджинию уже не оставляли без надежной охраны. Фон Хорн теперь был всегда при деле, так как на него целиком легло руководство всеми важными вопросами практического характера. Сам профессор предпочел наблюдать за строительством домов и частокола, давая ценные, с его точки зрения, советы, и девушка снова обратила внимание на относительное безразличие отца к ее судьбе.
Я стряпал пищу. Он - созвучья...
Ее шокировало равнодушие отца во время пиратского налета и огорчило, что не он, а фон Хорн настоял на необходимости охранять ее.
Пешком, верхом, в лесу, на круче
Бродили мы, как бродят тучи
По мере того, как близилось время вновь приступить к экспериментам, которыми он не занимался уже несколько месяцев, профессор становился все более замкнутым и рассеянным. Временами он грубил окружающим, а уж для дочери у него и подавно не хватало ни доброго слова, ни ласки, для дочери, еще несколько месяцев тому назад бывшей смыслом всей его жизни.
Среди чужих и диких стран...
- Вы славный парень, - прервал он самого себя. - Немного есть на свете людей, которые сделали бы то, что вы сделали для меня.
Всякий раз, когда Вирджиния ловила на себе его взгляд, ей казалось, что в глазах отца сквозит неприязнь, словно ему не терпелось избавиться от нее, чтобы она никоим образом не мешала его работе.
Наконец лагерь был готов, и днем в субботу самые тяжелые вещи со шхуны перевезли туда. В понедельник планировалось перенести на сушу остальные предметы, и экипаж должен был переселиться с судна на новое место жительства.
- Их было двое против одного, - мрачно буркнул Билли. - Мне и стало противно, что на их стороне перевес. Кроме того, мне нравятся ваши стихи. Вы сами их сочиняете?
Ближе к вечеру в воскресенье из-за песчаной косы, прикрывающей бухту с юга, показалась маленькая туземная лодка и через несколько минут подошла к борту «Итаки». В ней было всего трое — двое даяков и малаец. Последний — высокий пожилой мужчина крепкого телосложения, с угрюмым лицом, на котором виднелись признаки вырождения. Одет он был как обычный малаец-лодочник, но во всем его облике и обращении со спутниками сквозило нечто такое, что не соответствовало его бедной одежде.
В ответ на окрик фон Хорна человек попросил пустить его на борт для торговли и обмена. Когда же он поднялся на шхуну, оказалось, что явился он с пустыми руками. Нимало не смутившись, он заявил, что сперва хочет выяснить, в чем они нуждаются, а уж потом привезти необходимые товары.
- О, нет! - рассмеялся поэт. - Если бы я мог так сочинять, я не обретался бы здесь. Это сочинил поэт по имени Ниббс. Правда, удивительно хорошо?
Разговор проходил в присутствии Синга, но по его ничего не выражающему лицу нельзя было догадаться о том, какие мысли роятся в этом загадочном азиатском мозгу. Малаец пробыл на судне примерно полчаса, беседуя с фон Хорном, как тут на палубе появился помощник капитана Будудрин. Никто, кроме Синга, не заметил, что в глазах обоих малайцев промелькнула и тут же погасла искорка узнавания.
- Здорово! Они меня задели за самое нутро, - отвечал Билли и после небольшого молчания прибавил: - Хватит у вас еды на двоих?
От китайца также не укрылся вспыхнувший в глазах «торговца» блеск, когда тот увидел вышедшую из каюты Вирджинию, но ни словом, ни жестом малаец не показал, что вообще заметил ее. Чуть позже он ушел, пообещав вернуться с товарами на другой день. Однако в следующий раз они увиделись с ним лишь через несколько месяцев.