Дракон снова спикировал на нас, да так быстро, что я даже не успел сорвать с плеча лук. Схватив валяющийся под ногами камень, я изо всех сил запустил его в приближающуюся морду чудовища.

Автобус свернул в Чозен, мимо тесных домов Главной улицы с табличками «Осторожно, собака» и статуями Святой Девы, и остановился перед светофором. Из окна он увидел, что на поребрике стоит Патрисия с блокнотом в руках. В прошлом году на городской ярмарке они вместе катались на американских горках. Просто так получилось, они оказались рядом в очереди и потом на одной скамейке. Все это время они держались за руки в наполненной визгами темноте. Теперь при виде ее, в школьной форме и растянутых гольфах, у него внутри закололо. Пока автобус сворачивал на парковку, она на миг подняла глаза, и их взгляды встретились. Он приложил ладонь к стеклу, словно заключая воображаемый договор, но она уже отвернулась и переходила улицу.

Прицел оказался точным: зашипев от боли, крылатая тварь резко метнулась в сторону и закружилась в воздухе.

Я тут же выхватил стрелу и приладил ее, чтобы быть наготове к следующей атаке. Сделав это, я перевел взгляд на девушку и застал ее врасплох - она тоже смотрела на меня, но, поймав мой взгляд, тут же снова прикрыла лицо.

Губернатор три раза легонько стучит костяшками пальцев, и дверь главного здания открывается. Розовощекая мать Гризельда стоически улыбается Хулио Реатеги, но губы ее дрожат, и, отводя глаза, она с ужасом смотрит в сторону площади Сайта-Мария де Ньевы. Губернатор входит, и девочка послушно идет за ним. Они направляются по полутемному коридору к кабинету начальницы, и теперь из селения доносится лишь приглушенный, отдаленный шум, как по воскресеньям, когда воспитанницы спускаются к реке. В кабинете губернатор опускается на один из брезентовых стульев, с облегчением вздыхает и закрывает глаза. Девочка, опустив голову, стоит у двери, но, когда входит начальница, подбегает к Хулио Реатеги, который уже встал, — добрый день, мать. Начальница отвечает ему с ледяной улыбкой, жестом приглашает его сесть, а сама остается стоять возле письменного стола. Ему стало жаль оставить в Уракусе, среди дикарей, эту девчурку, у которой такие умные глазенки, он подумал, что в миссии ее смогут воспитать, хорошо ли он поступил? Очень хорошо, дон Хулио, — начальница говорит так же, как улыбается, холодно и отчужденно, — они для того и поставлены. Девочка ни слова не понимает по-испански, мать, но быстро научится, она очень смышленая и за время пути не доставила им никакого беспокойства. Начальница внимательно слушает его, недвижимая, как деревянное распятие на стене кабинета, а когда Хулио Реатеги умолкает, она не кивает и не задает вопросов — просто ждет, сложив руки на животе и слегка поджав губы. Так, значит, он ее оставляет. Хулио Реатеги встает — ему надо идти — и улыбается начальнице. Все это было очень тяжело, очень утомительно — дожди, всякого рода неудобства, а он еще не может лечь в постель, как ему хотелось бы, потому что друзья устраивают завтрак, и, если он не придет, они ему этого не простят, ведь люди так обидчивы. Начальница протягивает ему руку, и в эту минуту шум усиливается, как будто возгласы и крики уже не доносятся из селения, а раздаются где-то совсем близко, в саду, в часовне. Потом он стихает, и снова слышится смутный гул, негромкий и безобидный. Начальница моргает, не доходя до двери останавливается, поворачивается к губернатору — дон Хулио — и, облизнув губы, бледная, без улыбки — Бог зачтет ему то, что он сделал для этой девочки, — с болью в голосе — она только хотела напомнить ему, что христианин должен уметь прощать. Слегка наклонив голову и скрестив руки на груди, Хулио Реатеги принимает кроткую и вместе с тем важную, торжественную позу. Пусть дон Хулио сделает это ради Бога — теперь начальница говорит с жаром — и ради своей семьи, — и щеки ее зарделись — ради своей супруги, которая так благочестива, дон Хулио. Губернатор снова кивает. Разве это не бедный, несчастный человек? — лицо начальницы приобретает все более озабоченное выражение — разве он получил воспитание? — она раздумчиво поглаживает себя по щеке — разве он ведает, что творит? — и морщит лоб. Девочка искоса смотрит на них, и ее зеленые глаза между спутанными прядями волос сверкают, как у испуганного зверька. Ему это больнее, чем кому бы то ни было, мать. Губернатор говорит, не возвышая голоса, — это противно его натуре и его правилам — как бы сдерживая горькое чувство, — но дело идет не о нем, поскольку он уезжает из Санта-Мария де Ньевы, а о тех, кто остается, мать, о Бенсасе, об Эскабино, об Агиле, о ней, о воспитанницах, о миссии. Разве мать не хочет, чтобы здесь можно было жить по-человечески? Но у христиан есть другое оружие против несправедливостей, дон Хулио, она знает, что он человек гуманный, не может быть, чтобы он одобрял подобные методы. Пусть он постарается образумить их, ведь здесь его слово закон, нельзя же так поступать с этим несчастным. Ему очень жаль, но он должен разочаровать мать, он тоже считает, что это единственный способ добиться порядка. Другое оружие? Оружие миссионеров, мать? Сколько веков они здесь? И далеко ли они ушли с этим оружием? Речь идет только о том, чтобы дать дикарям хороший урок на будущее, ведь этот закоренелый негодяй и его люди зверски избили капрала из Форта Борха, убили рекрута, обжулили Педро Эскабино, и вдруг начальница — нет — гневно трясет головой — нет, нет — и повышает голос: мстить бесчеловечно и недостойно цивилизованных людей, а этому несчастному именно мстят. Почему не отдать его под суд? Почему не посадить в тюрьму? Неужели дон Хулио не понимает, что это ужасно, что нельзя так обращаться с человеческим существом? Нет, это не месть и даже не наказание, мать, и Хулио Реатеги понижает голос и кончиками пальцев гладиПоследнее, что он запомнил на той неделе, было в субботу, когда отец снял воздушных змеев. Всю зиму они хранились в сарае, разложенные на балках рядом с лыжами и удочками. Он помнил лицо отца, когда тот обматывал веревку вокруг сгиба локтя с мечтательным взглядом. Они подняли змеев, словно винтовки, на холм, где дул сильный ветер. Было слышно, как ветер шуршит тонкой бумагой, разрисованной змеями. Воздушные змеи были из Токио, где отец служил на военной авиабазе, еще до того, как обзавелся детьми. Он говорил, что довольно хорошо знал и любил город. Он прожил там целый год. Однажды они нашли фотографии в картонной коробке. На одной был отец в форме и в шапке в форме каноэ, на другой – незнакомая женщина в нижнем белье, с белой, как зефир, кожей, улыбающаяся, в полутемной комнате.

- Взгляни на меня, Диан, - сказал я. - Разве ты не рада нашей встрече?

т девочку по грязным волосам: речь идет о том, чтобы предотвратить новые бесчинства. Ему грустно уезжать отсюда, мать, оставляя плохое воспоминание в миссии, но это необходимо для общего блага. Он любит Сайта-Мария де Ньеву и положил немало сил, чтобы принести ей пользу. Из-за губернаторства он пренебрегал собственными делами, терял деньги, но он не раскаивается, мать. При нем селение сделало шаг вперед, разве не так? Теперь здесь есть власти, а скоро будет и жандармский участок и люди будут жить спокойно. Это нельзя сбросить со счета, мать. Миссия первая благодарит его за то, что он сделал для Сайта-Мария де Ньевы, дон Хулио, но какой христианин может понять людей, которые убивают темного горемыку? Разве он виноват, что его не научили, что хорошо и что плохо? Его не убьют, мать, и не отправят в тюрьму, и он сам наверняка предпочитает вытерпеть это, чем сесть за решетку. Они не питают к нему ненависти, мать, а только хотят, чтобы агваруны научились разбирать, что хорошо и что плохо, и не их вина, что эти люди понимают только плетку. Они с минуту молчат, потом губернатор подает руку начальнице и выходит. А девочка идет за ним, но едва она делает несколько шагов, начальница берет ее за руку, и она не пытается вырваться, только опускает голову. Дон Хулио, у нее есть имя? Ведь ее нуж но окрестить. Девочку, мать? Он не знает, но во всяком случае, христианского имени у нее нет, пусть они ей подыщут. Он делает легкий поклон, выходит из главного здания, быстрым шагом проходит через двор миссии и почти бегом спускается по тропинке. Подойдя к площади, он смотрит на Хума. Привязанный за руки к капиронам, он висит, как отвес, в метре над головами зевак. Бенсаса, Агилы, Эскабино здесь уже нет, остались только сержант Роберто Дельгадо, несколько солдат и сбившиеся в кучу старые и молодые агваруны. Сержант уже не орет, Хум тоже умолк. Хулио Реатеги оглядывает пристань. На воде покачиваются пустые барки — их уже разгрузили. Раскаленное добела солнце стоит прямо над головой и нещадно печет. Реатеги направляется к управе, но, проходя мимо капирон, останавливается и снова смотрит на Хума. Он (Прикладывает обе руки к козырьку шлема, но и это не защищает глаза от солнечных лучей. Лицо Хума невозможно разглядеть — он в обмороке? — виден только рот, как будто открытый, — заметил он его? Крикнет он еще раз «пируаны»? Будет опять ругать сержанта? Нет, он ничего не кричит, а может, рот и не раскрыт. Оттого что Хум висит, живот у него вобран, а тело вытянуто, и можно подумать, что это худой и высокий человек, а не коренастый и пузатый язычник. Есть что-то странное, неожиданное в этой палимой солнцем стройной фигуре, неподвижно висящей в воздухе. Реатеги идет дальше, входит в управу, кашляет от густого табачного дыма, протягивает руку одним, обнимается с другими. Слышатся шутки и смех, кто-то подает губернатору стакан пива. Он залпом выпивает его и садится. Вокруг него потные лица взмокших от жары христиан — им будет не хватать его, дон Хулио, они будут тосковать о нем. И он тоже, очень, но ему уже пора заняться своими делами, он все забросил — плантации, лесопильный завод, гостиницу в Икитосе. Пока он был здесь, он потерял немало денег, друзья, да и постарел. Он не любит политики, его стихия — это работа. Услужливые руки наполняют его стакан, берут у него шлем — все пришли чествовать его, даже те, кто живет по ту сторону порогов, дон Хулио. Он устал, Аревало, он двое суток не спал и чувствует себя совершенно разбитым. Хулио Реатеги вытирает платком лоб, шею, щеки. Иногда Мануэль Агила и Педро Эскабино на минуту отодвигаются друг от друга, и тогда в окне, забранном металлической решеткой, виднеются капироны на площади. Все ли еще толпятся там любопытные или их разогнала жара? Хума не видно — его землистое тело растворилось в потоках света или сливается с корой капирон. Как бы он у них не умер, друзья. Чтобы это послужило уроком, язычник должен вернуться в Уракусу и рассказать остальным, как с ним разделались. Ничего, не умрет, дон Хулио, ему даже полезно немножко позагорать. Это Мануэль Агила острит? Пусть дон Педро непременно заплатит им за товар, чтобы не пошли разговоры о злоупотреблениях, чтобы было ясно, что они только поставили вещи на свои места. Само собой разумеется, дон Хулио, он выплатит разницу этим бестиям, единственно, чего хочет Эскабино, — это торговать с ними, как раньше. Этот дон Фабио Куэста действительно надежный человек, дон Хулио? Это спрашивает Аревало Бенсас? Если бы Хулио Реатеги не был в нем уверен, он не стал бы добиваться его назначения. Он уже много лет работает с ним, Аревало. Это немножко флегматичный человек, но добросовестный и благожелательный, каких мало, он уверяет их, что они прекрасно поладят с доном Фабио. Дай Бог, чтобы больше не было конфликтов, ужас сколько времени отнимают такие истории, а Хулио Реатеги чувствует себя уже лучше — когда он вошел, ему чуть не стало дурно. Может, это от голода, дон Хулио? Пожалуй, пора идти завтракать, капитан Кирога их ждет. Кстати, что за человек этот капитан Кирога, дон Хулио? Как у всякого другого, у него есть свои слабости, дон Педро, но в общем он хороший человек.

- Я тебя ненавижу! - твердо произнесла она, глядя мне прямо в глаза.

– Выпускай, – сказал отец, когда ветер рванул их змеев, и те со звуком тысячи взлетающих птиц взмыли в небо, наконец свободные.

Я был готов начать оправдываться перед нею, но она отвернулась и указала пальцем в сторону.

I

- Типдар летит, - сказала она, пресекая разговор и заставляя меня подумать об обороне.

Ты не приезжал больше года! — кричит Фусия. — Не понимаю, — говорит Акилино, приложив руку к уху; он то обводит глазами смешавшиеся кроны чонт и капанауа, то с опаской посматривает на выглядывающие из-за высокого папоротника хижины, к которым ведет тропинка.

2

Итак, это был типдар. Мне следовало бы раньше узнать его. Так вот каков в природных условиях кровавый сторожевой пес махар, давно вымерший птеродактиль внешнего мира! Ну что ж, у меня в руках было оружие, с которым ему еще не доводилось иметь дело. Выбрав самую длинную стрелу, я изо всех сил натянул тетиву, так что наконечник стрелы коснулся большого пальца на правой руке, выждал, пока типдар приблизится, и пустил ее прямо в грудь чудовищу.

— Больше года! — кричит Фусия. — Ты не приезжал больше года, Акилино.

Стрела глубоко вошла в тело типдара. Он зашипел, как предохранительный клапан локомотива, закувыркался в воздухе и свалился в море. Я повернулся к Диан. Было похоже, что она не пропустила ни одной детали моей расправы с типдаром.

На этот раз старик кивает, и его гноящиеся глаза на миг останавливаются на Фусии. Потом его взгляд снова начинает блуждать по илистому берегу, деревьям, извивам тропинки, рощице. Да нет, приятель, всего только несколько месяцев. Из хижин не доносится никакого шума, и кажется, вокруг ни души, но мало ли что, Фусия, вдруг они появятся откуда ни возьмись, как в тот раз, и голые с воем высыпят на тропинку, и побегут к нему, и ему придется броситься в воду? Фусия уверен, что они не придут?

- Диан, - снова обратился я к ней, - прошу тебя, не говори мне, что ты не рада тому, что я тебя нашел.

Потом, когда у них больше ничего не осталось, их нашел он. Было утро, еще до школы. Говорили, что это несчастный случай. Она оставила мотор включенным. Их комната была над гаражом, и сквозь щели между досками просочился дым. Они лежали в кровати, тесно прижавшись, словно любовники или, может быть, дети, держась за руки. У стены стояли корзины с бельем, и ему подумалось, что, даже мертвая, она не хотела, чтобы ей мешали в домашних хлопотах.

- Я тебя ненавижу! - последовал тот же ответ, но мне показалось, что он звучал менее страстно и уверенно, чем в первый раз, хотя, возможно, я принимал желаемое за действительное.

— Год и еще неделю, — говорит Фусия. — Я считаю дни. Как только ты уедешь, я опять начну считать. Каждое утро я перво-наперво делаю отметку. Вначале я не мог, но теперь я действую ногой, как рукой, хватаю щепочку двумя пальцами. Хочешь посмотреть, Акилино? Здоровой ногой он роет песок, выкапывает несколько камешков, двумя уцелевшими пальцами, напоминающими клешни скорпиона, захватывает камешек, поднимает его и быстрым движением проводит на песке маленькую прямую бороздку, которую тут же заравнивает ветер.

- За что ты ненавидишь меня, Диан? - спросил я, но ответа не последовало.

— Зачем ты это делаешь, Фусия? — говорит Акилино.

«Несчастный случай, – говорили люди. – Ошибка». Но Коул знал, все они знали.

- Скажи тогда, что ты здесь делаешь? - сменил я тему. - И что случилось с тобой после того, как Худжа освободил тебя от саготов?

— Видел, старик? — говорит Фусия. — Вот такие отметки я делаю каждый день и черточки провожу все более маленькие, чтобы они уместились на стене возле моей кровати. В этом году их целая пропасть, рядов двадцать, наверное. А когда ты приезжаешь, я отдаю свою еду санитару, и он белит стену, чтобы я мог опять делать отметки. Сегодня вечером я отдам ему еду, и завтра утром он побелит.

Сначала я подумал, что она решила игнорировать все мои вопросы, но после некоторого раздумья она все же заговорила, сообразив, видимо, что так себя вести неразумно.

— Ну, ну, — с успокоительным жестом говорит старик, — год так год, не кричи, не выходи из себя. Я не мог приехать раньше, мне уже нелегко плавать — то и дело клонит ко сну, да и руки отказывают. Годы-то идут. Я не хочу помереть на воде, Фусия, на реке хорошо жить, а не умирать. Зачем ты все время так кричишь, небось уже горло болит.

Были поминки, люди шли мимо гробов, боясь подойти слишком близко. Когда все закончилось, отец Гири подъехал к дому в черном «жуке». Их дядя Райнер привел свою девушку Виду и стоял в дешевом костюме и курил. Мальчики поднялись на холм с их прахом – Эдди с отцовским, Уэйд с маминым. Туфли Виды тонули в грязи. Она сняла их и пошла по мягкой земле в чулках. Наверху они встали в тесный кружок под ярким солнцем. Они разбросали прах, и ветер унес его. Отец Гири произнес молитву, и Коул подумал – интересно, наверно, мама сейчас с Иисусом, он надеялся, что да. Он представил, как она там, наверху, берет Его за руку, и ему стало легче. Он представил ее в белом одеянии, стоящей на облаке, в желтых лучах, как на обложке катехизиса.

- Я снова прячусь от Джубала-Урода, - начала она. - После того, как я убежала от саготов, я отправилась одна в свою страну, но из-за Джубала не решилась вернуться в племя или дать знать о себе моим друзьям, потому что он мог об этом узнать. Я тайно следила за деревней и узнала, что мой брат до сих пор не вернулся, поэтому стала жить в пещере в дальней долине, где охотники моего племени бывают редко, и там ждать возвращения брата, который сможет защитить меня от Джубала. Но однажды меня заметил один из его охотников. Это было, когда я подобралась поближе к пещере моего отца, чтобы посмотреть, не вернулся ли брат. Охотник поднял тревогу, и Джубал погнался за мной. Он уже давно преследует меня, да и сейчас, наверное, где-то поблизости. Когда он нас найдет, то убьет тебя, а меня уведет в свою пещеру. Это страшный человек. А я больше не могу бороться. И выхода не вижу, - грустно добавила она, безнадежно глядя на обрывающуюся полоску карниза и его продолжение на недосягаемой высоте двадцати футов.

Фусия подскакивает к Акилино, приближает лицо к лицу старика, и тот пятится, кривя рот, но Фусия верещит и топает ногами, пока Акилино не смотрит на него: ну, ну, я уже вижу. Старик зажимает нос, и Фусия возвращается на прежнее место. Поэтому он и не понимал, что Фусия говорит. А как же он ест без зубов? Не трудно ему глотать неразжеванное? Фусия отрицательно качает головой.

- Но он никогда не получит меня! - вскричала она вдруг с неожиданной страстью в голосе. - Там внизу море. Пусть я лучше достанусь морю, чем Джубалу.

— Монахиня мне все размачивает! — кричит он. — Хлеб, фрукты — все держит в воде, пока не размякнет, а тогда я могу глотать. Только вот говорить паршиво, голос пропадает.

– Кроме нас, мальчики, у вас никого не осталось, – извинился дядя, положив тяжелую руку на плечо Коула, когда они спускались к дому.

- Ты никому не достанешься, Диан, кроме меня! - воскликнул я. - Ни Джубал, ни кто иной не посмеет тебя тронуть, потому что ты моя! - с этими словами я взял ее за руку, но не стал поднимать над головой и отпускать в знак освобождения.

— Не обижайся, что я зажимаю нос, — гнусавя, говорит Акилино. — От этого запаха меня тошнит и голова кружится. В прошлый раз я уж уехал, а все не мог отделаться от него, и ночью меня даже рвало. Если бы я знал, что тебе так трудно есть, я бы не привез галеты. Они тебе исцарапают десны. В следующий раз я привезу несколько бутылочек пива. Только бы не забыть — голова у меня стала как решето, стар я уже, Фусия.

Она подошла ко мне и посмотрела в глаза долгим взглядом.

— И это сейчас, когда нет солнца, — говорит Фусия. — А когда жарко и мы выходим на пляж, даже монахини и доктор зажимают нос — говорят, очень воняет. Я-то не чувствую, уже привык. Знаешь, на что это похоже?

- Нет. Я не верю тебе, - сказала она. - Если бы ты хотел, то сделал бы это сразу и при свидетелях, тогда я могла бы на самом деле считать себя твоей женщиной. А теперь, когда рядом никого нет, твой поступок ничего не значит, и ты сам об этом прекрасно знаешь!

После обеда люди приходили выразить соболезнование. Пришли миссис Лоутон с мужем и Трэвисом.

— Не кричи так, — говорит Акилино и смотрит на заволакивающие небо свинцово-серые облака. — Кажется, собирается дождь, но мне все-таки надо ехать. Я не останусь ночевать здесь, Фусия.

Она вырвала у меня руку и отвернулась. Я принялся убеждать ее в своей искренности, но она отказывалась слушать; видимо, мое невольное оскорбление слишком сильно задело ее самолюбие.

Ты помнишь цветы, которые росли на острове? -говорит Фусия и подскакивает на месте, напоминая облезлую обезьянку. — Такие желтые — когда всходит солнце, они раскрываются, а когда темнеет, свертываются. Те, про которые уамбисы говорили, что это духи. Помнишь?

- Если твои слова не лживы, - сказала она наконец, - ты имеешь прекрасную возможность их доказать. Если, конечно, тебя не поймает и не убьет Джубал, язвительно добавила Диан. - А пока запомни: я не твоя, я тебя ненавижу и с радостью никогда бы больше не видела!

– Пойдите погуляйте, мальчики, – сказал шериф.

Коул надел отцовское пальто, и оно облекло его, словно тень. Он сунул руки в карманы, сжал в пальцах мешочек табака «Драм» и бумажки. Коул чувствовал запах табака, бензина и пота. Он подумал, что, возможно, это запах несчастья.

Ну что ж, в словах Диан сомневаться было трудно. По правде говоря, прямота - отличительная черта подавляющего большинства пещерных жителей Пеллюсидара. Я предложил ей попытаться добраться до моей пещеры, где мы могли бы спрятаться от Джубала, которого, честно признаюсь, я не имел особого желания встретить. Диан мне и раньше рассказывала о его силе и свирепости. Это он ножом убил в рукопашной схватке пещерного медведя. Он же броском копья пробивал насквозь в пятидесяти шагах огромного садока. И это он раздробил череп нападающего дирайта одним ударом каменного топора. Нет, я не хотел встречи с Уродом и вовсе не собирался его искать, но очень скоро случилось так, что все разрешилось само собой по не зависящим от меня обстоятельствам. Так всегда и бывает. Меньше всего на свете я желал встретить Джубала - и столкнулся с ним буквально нос к носу!

Мы с Диан решили обойти скалы по нижней части карниза и поискать проход в долину или хотя бы на вершину гряды, так как оттуда я наверняка нашел бы способ спуститься. Проходя по узкому козырьку, я объяснил Диан, как найти мою пещеру на тот случай, если со мной что-нибудь случится. Я был убежден, что в ней она сможет в безопасности переждать любую погоню, а дичь в долине была практически неиссякаемым источником пищи.

Они прошли по мокрому полю и вернулись к холмам, в ушах свистел ветер. Трэвис смотрел, как он скручивает для него сигарету, и они встали поближе, чтобы он смог прикурить. Коул почувствовал запах жареной курицы, которая была у Трэвиса на обед, и ему захотелось есть. Трэвис затянулся сигаретой, словно играя на казу[10], и мрачно посмотрел на Коула.

Меня ужасно угнетало ее неприязненное отношение ко мне. На сердце у меня было тяжело и тоскливо (поэтому я и завел разговор, что могу попасть в беду и даже погибнуть. Вы думаете, ее это тронуло? Нисколько! Она просто пожала своими великолепными плечами и пробормотала что-то вроде \"мне бы твои проблемы\".

На время я замолчал. Я был морально совершенно раздавлен. Подумать только, ведь я дважды спас эту девушку от крупных неприятностей, причем последний раз, рискуя жизнью. Неужели дамы, пусть даже каменного века, могут быть столь бессердечны и неблагодарны? Или ее сердце соответствует названию эпохи?

Немного погодя мы нашли расщелину в скале, очевидно, возникшую под воздействием стекающей по ней воды с плато наверху. По ней мы смогли, хотя и не без труда, достичь вершины. Дальше, на несколько миль вперед, простиралось ровное плато, переходящее в горный массив, а сзади синела широкая гладь внутреннего моря, закругляющаяся и уходящая в неразличимую дымку. Если окинуть взглядом всю картину одновременно, создавалось впечатление, что море за спиной каким-то непостижимым образом переходит за горные вершины. Подобные курьезы перспективы в Пеллюсидаре встречаются нередко, особенно вблизи моря.

– Мне правда жаль насчет твоих предков. – Он протянул руку, как взрослый, и Коул пожал ее. Они постояли еще немного, глядя вниз, на дом, на бурые поля, на машины, как попало припаркованные среди мертвой травы.

Направо чернел непроходимый лес, налево, до самого конца плато, лежала ровная, открытая местность. Собираясь уже тронуться в ее направлении, я почувствовал, как Диан взяла меня за руку. Я повернулся к ней, подумав, что она, может быть, собирается начать мирные переговоры, но ошибся.

- Джубал! - произнесла она одно-единственное слово, указывая рукой в сторону леса.

Когда все разошлись, отец Гири заправил в брюки кухонное полотенце и приготовил им на ужин отбивные с горошком и картофелем. Потом Эдди скручивал сигареты, а Уэйд заварил чай, и они сидели, пили чай и курили. Отец Гири любил пить из стакана и научил Уэйда наливать кипяток по лезвию ножа, чтобы стекло не треснуло. Это показалось Коулу экзотичным, и он подумал, что, должно быть, за пределами фермы тоже есть жизнь, пусть ее и сложно представить.

Я взглянул в ту сторону. Из густых зарослей только что появился мужчина совершенно невероятных размеров. Он был семи футов роста и соответствующего телосложения. Черты лица и другие детали разобрать на таком расстоянии было невозможно.

Он давно наблюдал за священником и неплохо узнал его, мама говорила, что это человек светский, но Коул не знал, что она имеет в виду. Может, он много где побывал и знал то, о чем обычные люди и представления не имеют. Мама тепло относилась к отцу Гири, и иногда Коулу казалось, что она немножко в него влюблена, хотя священникам вроде как нельзя влюбляться. Он подумал, интересно, много ли она рассказывала отцу Гири о его отце и как скверно тот с ней обращался, что порой с ней делал.

- Беги, - приказал я Диан, - а я задержу его. Может быть, ты успеешь спрятаться, пока он будет возиться со мной.

Они проводили отца Гири до дверей, тот надел пальто и обмотал шею шарфом. Он обнял Коула и похлопал по спине, и Коул почувствовал запах его лосьона для волос и мятных леденцов во рту, когда тот прошептал:

И не оглядываясь, я зашагал навстречу Уроду. Я надеялся, конечно, на доброе слово с ее стороны, ведь она не могла не знать, что я отправляюсь почти на верную смерть ради нее. Но я не услышал даже простого \"прощай\". Да, на сердце у меня скребли кошки, когда, ступая по пестрому зеленому ковру, я шел навстречу собственной гибели.

Подойдя достаточно близко, я понял, почему Джубал получил такое прозвище. Какой-то дикий зверь страшно изувечил половину его лица. У него не было носа, одного глаза, с щеки и челюсти было сорвано почти все мясо; обнаженные зубы придавали ему сходство со скелетом.

– Твоя мама теперь у Господа.

Если судить по второй половине лица, когда-то он был достаточно привлекателен, может быть, даже красив, как и большинство людей этой расы. И кто знает, не этот ли несчастный случай сделал Джубала таким жестоким, нелюдимым и свирепым? Как бы то ни было, красавцем его назвать было нельзя, тем более сейчас, когда его и без того уродливое лицо было перекошено гримасой ярости при виде Диан в компании с неизвестным мужчиной. Джубал был ужасен обличьем и, наверное, не менее страшен в бою.

Он уже перешел на бег, замахиваясь на ходу тяжелым копьем. Я взялся за лук, остановился и стал прицеливаться. Это заняло больше времени, чем обычно. Должен признаться, что вид этого человека так подействовал на мои и без того расшатанные нервы, что я, как ни старался, не мог унять дрожь в коленях. Ну какой из меня соперник могучему воину, выходящему один на один с пещерным медведем? Как мне сражаться с ним, способным одним ударом уложить на месте дирайта или садока? Мне стало страшно, хотя, сказать правду, за Диан я боялся куда больше, чем за себя.

Коул смотрел, как он, одетый в черное, идет через двор к машине, и видел, как собираются тучи. Священник уехал, и Коул подумал – интересно, где он живет и что будет делать там, когда приедет.

И тут великан со страшной силой метнул в меня свое копье. Оно пролетело с огромной скоростью и ударилось о щит, которым я успел загородиться, с такой силой, что я не устоял на ногах и упал на колени. К счастью, щит выдержал удар, и я остался невредим. Но Джубал был уже в нескольких шагах от меня. На бегу он размахивал здоровенным ножом - единственным оставшимся у него оружием. Он был слишком близко - я не успел прицелиться и выстрелил, почти не глядя. Стрела вонзилась ему в ляжку, нанеся болезненную, но не опасную рану. Сразу же вслед за этим Джубал бросился на меня.



Меня спасла только моя ловкость и реакция. Поднырнув под его занесенную руку, я оказался за его спиной, а когда он развернулся, я уже успел выхватить кинжал и нанес ему довольно глубокую рану в мякоть правой руки. Этот удар несколько отрезвил Джубала и заставил его действовать осторожнее. Теперь наша дуэль перешла в позиционную стадию. Джубал старался войти в клинч, где он мог пустить в ход свои страшные ручищи, я же старался изо всех сил держать дистанцию. Трижды он наносил удар, и трижды я отражал его нож своим щитом. Но каждый раз мой кинжал поражал его тело; последняя рана оказалась тяжелой - я продырявил ему легкое. Он зашелся в кашле, выхаркивая кровь изо рта, которая покрывала все его лицо и грудь. Выглядел он чудовищно, но отнюдь не казался умирающим - до смерти было еще далеко.

Чем дольше продолжалась наша схватка, тем увереннее я себя чувствовал. Теперь уже можно признаться - я не рассчитывал остаться в живых после первого же натиска этой неистовой машины разрушения и убийства, да и Джубал, похоже, начал понимать, что явно недооценил меня. Сначала он считал меня слишком слабым соперником, потом понял, что это не так, а вот сейчас, кажется, до него дошло, что он встретил превосходящего по силам бойца, и сам находится в смертельной опасности.

В тот день, после ломбарда, в последний раз, когда они были вдвоем, она торопливо села в машину, краснея от стыда. По дороге домой они проезжали мимо девчонок, которые продавали котят, и остановились посмотреть. Мама взяла на руки ярко-рыжего котенка. Коул выбрал черного.

— Я поеду, даже если польет как из ведра, — говорит Акилино. — Не буду я здесь ночевать.

Во всяком случае, следующий его поступок более всего напоминал жест отчаяния, который мог сделать только человек, уверенный в том, что если не убьет он, убьют его самого. Это произошло во время очередной его атаки. Вместо того чтобы нанести удар ножом, он отбросил его в сторону, схватился руками за лезвие моего кинжала и с легкостью вырвал его из моих рук. Отшвырнув его через плечо, он мгновение стоял передо мной во весь рост с выражением такого дьявольского торжества на обезображенном лице, что мне стало не по себе. И тут, расставив огромные руки, он прыгнул на меня. Боюсь, Джубалу в этот день пришлось столкнуться со слишком многими новыми для него методами ведения боя. Сначала лук со стрелами, потом железный кинжал, которых он прежде никогда не видел, и вот теперь ему предстояло на собственной шкуре узнать, что может сделать человек, умеющий владеть кулаками.

– Сколько стоят? – спросила мама.

Так вот, язвы в точности как эти цветы! — кричит Фусия. — На солнце они раскрываются, и из них выходит гной, оттого и воняет, Акилино. Но зато чувствуешь себя лучше, не щипет, не зудит. Мы радуемся и не ругаемся между собой.

Напоминая разъяренного медведя, он попытался облапить меня, но я легко уклонился от захвата нырком под его вытянутую руку и тут же нанес ему великолепный прямой в челюсть. Всей своей массой Джубал грохнулся наземь. Он был настолько удивлен, что несколько секунд лежал на спине, тупо глядя в небо и даже не пытаясь встать. Я стоял наготове над распростертым телом, намереваясь угостить его очередной порцией, как только он встанет.

— Не кричи так, Фусия, — говорит Акилино. — Посмотри, какие тучи на небе, да и ветер поднялся. Монахиня говорит, что для тебя это вредно, тебе нужно уйти в свою хижину. А я лучше поеду.

И он встал, рыча от гнева и унижения, но ему недолго пришлось оставаться на ногах. На этот раз я провел крюк слева и снова застыл в ожидании над прилегшим отдохнуть соперником. Я думаю, Джубал к этому моменту совсем спятил от боли и ненависти, потому что ни один человек в своем уме не стал бы столько раз подряд возвращаться за очередной дозой. Раз за разом он вскакивал, чтобы тут же снова оказаться на земле, но под конец он начал слабеть и дольше отлеживаться на \"ринге\" в промежутках между ударами. К тому же, у него открылось сильное кровотечение из раны в легком. Когда я нанес ему сильнейший удар в грудь в область сердца\" он упал в очередной раз, но я вдруг почувствовал, что Джубал-Урод больше уже никогда не поднимется. Стоя над телом, пугающе огромным и устрашающим даже в смерти, я с трудом верил в случившееся. Неужели это я, в одиночку, уложил этого свирепого убийцу чудовищ, этого циклопа каменного века?

– Батя будет в ярости.

— Но мы не чувствуем запаха ни когда солнце греет, ни когда пасмурно, — кричит Фусия, — никогда ничего не чувствуем! От нас все время воняет, а мы не замечаем, как будто это запах жизни. Ты меня понимаешь, старик?

Я поднял свой кинжал и немного постоял над трупом бывшего врага. Прокручивая в памяти выигранную схватку, я вдруг вспомнил предложение Перри, сделанное им в Футре. У меня возникла замечательная идея. Если умение вести бой помогло одолеть такого Голиафа мне, пигмею в сравнении с ним, то чего смогут добиться, обладая подобным, его соплеменники? Да весь Пеллюсидар будет у наших ног! Я смогу стать его королем, и Диан сделаю королевой.

Акилино перестает зажимать нос и делает глубокий вдох. На голове у него соломенная шляпа, лицо изрезано тонкими морщинами. Ветер колышет его рубаху из токуйо и время от времени обнажает впалую грудь, выступающие ребра, бронзовую кожу. Старик опускает глаза и искоса смотрит на Фусию, похожего теперь на большого краба, застрявшего на песке.

– Ой, они бесплатные, – ответила девочка постарше.

Диан! У меня в голове зашевелились сомнения. С нее станется отвергнуть меня, даже если я сделаюсь королем. Я в жизни не встречал еще подобного высокомерия. Она без труда найдет способ показать любому свое превосходство. Я решил, что лучше всего мне вернуться в пещеру и сказать Диан, что я убил Джубала. Может, она после этого станет со мной помягче? Все-таки я ее избавил от человека, долгое время отравлявшего ей жизнь. Я надеялся, что она уже нашла пещеру и не заблудилась. Было бы невыносимо снова потерять ее, едва успев найти. Я повернулся, чтобы поднять щит, и к моему величайшему изумлению увидел ее в десяти шагах от меня.

— Какой он, этот запах? — кричит Фусия. — Как от тухлой рыбы?

Ему показалось, что мама улыбается. Они взяли котят в машину, и она с минуту сидела неподвижно, потом слезы снова потекли по ее щекам. Та же девочка подошла и спросила у него: «С ней все хорошо?» Будто мама не могла сама ответить, будто ее там и вовсе не было.

— Ради Бога, перестань кричать, — говорит Акилино. — Мне пора ехать. В следующий раз я привезу тебе чего-нибудь мяконького, чтобы ты мог есть не разжевывая. Уж я поищу, поспрошаю в лавках.

- Женщина! - воскликнул я. - Что ты здесь делаешь? Я же велел тебе идти в пещеру и думал, что ты уже там.

— Сядь, сядь! — кричит Фусия. — Почему ты встал, Акилино? Сядь, сядь.

Она гордо вскинула голову и бросила на меня такой взгляд, что с меня мигом слетело обретенное в мечтах королевское величие. Я почувствовал себя, скорее, королевским швейцаром, если только у королей во дворцах есть швейцары.

Она снова выехала на дорогу, и они долго ехали молча, лишь ветер задувал в окна да котята мяукали. Наконец он сказал: «Все будет хорошо, ма», – и она кивнула, будто так и есть, будто она хотела, чтобы это прозвучало вслух, чтобы ее убедили. Он улыбнулся ей, пусть ему и было скверно, потом врубил радио, и там пел Вуди Гатри[11], они стали вместе подпевать по дороге домой: «Эй, парни, я проделал долгий путь. Что ж, парни, я проделал долгий путь. Ох, ребята, я проделал долгий путь совсем один под солнцем и дождем».

Он прыгает на корточках вокруг Акилино и старается заглянуть ему в глаза, но старик упорно смотрит на облака, на пальмы, на мутные воды реки, сонно плещущие о берег, на желтый, как охра, островок, горделиво противоборствующий течению. Фусия уже у ног Акилино. Старик садится.

- Он мне велел! - топнула она своей маленькой ножкой. - Я делаю то, что хочу. Я дочь короля, и не забывай, что ненавижу тебя.

— Побудь со мной еще немножко, Акилино, — кричит Фусия. — Не уезжай так скоро, ты ведь только что приехал.

Я не поверил своим ушам. И это вместо благодарности за спасение от Джубала! Я повернулся к мертвому телу и произнес: \"Не держи зла, старина, кажется, я избавил тебя от худшей участи\".

Теперь она была мертва, и он начал ненавидеть ее за это. Ему было непросто вспомнить ее, какой она была хорошенькой в воскресном платье, или какое у нее было жесткое лицо, когда она курила, но образы в сознании лишь нагоняли тоску.

Боюсь, однако, что до Диан моя ирония не дошла, она, похоже, просто пропустила эти слова мимо ушей.

— А, вспомнил, мне нужно рассказать тебе одну вещь, — говорит старик, хлопнув себя по лбу, и на секунду взгляд его останавливается на здоровой ноге Фусии, которой он роет песок. — В апреле я был в Сайта-Мария де Ньеве. Видишь, какая у меня голова? Чуть не уехал, так и не рассказав тебе про это. Меня законтрактовала речная инспекция, у них там заболел лоцман, и я попал на один из этих катеров, что летают по воде. Мы пробыли там два дня.

Он так и не узнал, что стало с котятами, потому что на следующий день они исчезли. Он обыскал дом, коровники и поля, но ничего не нашел и решил, что, надо полагать, отец их где-то закопал, и порой, возвращаясь мыслями к тому последнему дню с ней, к оранжевому небу и тому, как они вместе громко распевали песню, ему казалось, что это был просто сон.

- Пошли в пещеру, - обреченно сказал я. - Я страшно устал и хочу есть.

— Ты побоялся, что я за тебя уцеплюсь, что я обхвачу тебя за ноги! — кричит Фусия. — Потому ты и сел, а не то ушел бы себе.

Всю дорогу она держалась на шаг позади меня. Оба мы не проронили больше ни слова. Я был слишком зол, а она, по-видимому, не снисходила до беседы с представителем низшей расы. Я просто кипел от негодования, чувствуя себя незаслуженно обиженным. Даже доброго слова у нее для меня не нашлось, а ведь я, и по местным понятиям, совершил настоящий подвиг, убив в рукопашной схватке пресловутого Джубала.

Всю ту неделю Коул не ходил в школу, и никто не явился его искать. Всё будто остановилось. Братья бродили где попало и ничего не делали. На кухне копилась посуда, банки наполнились окурками. По полдня он смотрел на разные вещи в доме. Занавески едва колыхались. Клопы карабкались по оконной раме и, оказавшись уже почти наверху, падали на пол. Он пытался сбить их мячиком. Было слышно разное, например ветер. Время идет, думал он. Время стало чем-то еще, совсем чужим. Не видно ни начала, ни конца вещей. Осталась лишь середина.

— Да не вопи же ты, дай рассказать, — говорит Акилино. — Лалита ужас как растолстела, поначалу мы даже не узнали друг друга. Она думала, что я уже помер. Расплакалась от волненья.

Мы без труда добрались до моего убежища, потом я спустился в долину и подстрелил там небольшую антилопу, которую поднял наверх и бросил на площадку перед входом. Ели мы молча. Я поглядывал на Диан, надеясь, что то, как она зубами и ногтями рвет сырое окровавленное мясо, вызовет у меня отвращение и излечит от глупой романтической влюбленности. А вместо этого я увидел, что она ест с подчеркнутой аккуратностью и изяществом, как самая благовоспитанная английская леди. Кончилось все тем, что я забыл про еду и с телячьим восторгом, глупо разинув рот, следил за ее очаровательными белыми зубками. Вот что делает с человеком любовь!

После еды мы оба спустились в долину и умылись в ручье. Затем напились и вернулись в пещеру. Ни слова не говоря, я забрался в самый дальний угол, свернулся калачиком и мгновенно уснул.

— Раньше ты оставался на целый день, Акилино! — кричит Фусия. — Ночевал в своей лодке, а наутро опять приходил потолковать со мной. Два-три дня проводил здесь. А теперь не успел приехать, уже собираешься уезжать.

Незнакомые люди приносили еду, соседи. Они поднимались на крыльцо, раскинув руки, несли блюда с жареной курицей, мясом, фаршированными перцами. Как-то вечером миссис Пратт приготовила им ужин. Ростбиф с зеленой фасолью. Ее звали Джун, а муж называл ее Джунипер, Можжевельник. У них отчего-то не было детей. Мистер Пратт работал на «Дженерал Электрике». Он ходил в чистых ботинках, ногти у него были чистые, пахло от него лаймом, и Эдди говорил, что у него сидячая работа. Они молча ели, позвякивая вилками, словно ждали чего-то. Когда они ушли, Эдди сел в отцовское кресло, скручивал сигареты и пил отцовский виски, кончики его пальцев пожелтели, руки у него были большие и квадратные. Дым лениво плыл по комнате, смешиваясь с мерцающим голубым светом телевизора, и Коулу стало страшно, он подумал о разных вещах там, на ферме, и это надо бы починить, а никто не озаботился и даже не заметил, что что-то сломалось.

Когда я проснулся, Диан сидела у входа и смотрела в долину. Я выполз наружу, она молча отодвинулась в сторону и освободила для меня место. Я должен был бы ненавидеть ее, но не мог. Каждый раз, когда я на нее смотрел, что-то комом подкатывало к горлу и дыхание прерывалось. Я никогда прежде не был влюблен, но мог без труда поставить себе диагноз - очень тяжелый случай. О, Боже, как я любил ее! Как я любил это прекрасное, взбалмошное и недоступное доисторическое создание.

— Я остановился в ее доме, Фусия, — говорит Акилино. — У нее куча детей, не помню сколько, но много. И Акилино уже взрослый мужчина. Он был плотовщиком, а теперь уехал работать в Икитос. Изменился, глаза у него уже не такие раскосые, как в детстве. Почти все выросли, а если бы ты увидел Лалиту, ты просто не поверил бы, что это она, до того толстая стала. Помнишь, как я своими руками принимал у нее ребенка? А теперь Акилино здоровый парнюга, и такой симпатичный. Да и сыновья Ньевеса не хуже, и сыновья жандарма. Их не различишь, все похожи на Лалиту.

Мы еще раз поели, и я спросил Диан, не собирается ли она вернуться к своим родным, раз ей теперь больше не надо бояться Джубала. Она печально покачала головой и сказала, что не осмеливается это делать, потому что у Джубала остались братья.

Эдди был теперь за главного. Он пошел в отца, злобный скептик, но терпение ему досталось от матери. Как и все Хейлы, он был высокий и голубоглазый, но у Эдди глаза были злые, это нравилось девушкам. В темной рабочей одежде, он олицетворял собой вызов. Они думали, что могут его спасти.

— Раньше мне все завидовали, — кричит Фусия, — потому что ты навещал меня, а их никто не навещает! А потом смеялись надо мной, потому что ты долго не приезжал. Но я им говорил — скоро приедет, все дело в том, что он всегда в разъездах, торгует то на одной реке, то на другой, но он приедет, не завтра, так послезавтра, но приедет. А теперь получается так, как будто ты и не приезжал, Акилино.

- А они-то здесь при чем? - спросил я. - Кто-то из них тоже хочет взять тебя в жены? У них на тебя преимущественное право, вроде как на семейную реликвию, что передается по наследству из поколения в поколение?

— Лалита рассказала мне свою жизнь, — говорит Акилино. — Она не хотела больше детей, но жандарм хотел и много раз брюхатил ее. В Сайта-Мария де Ньеве ее ребят тоже называют Тяжеловесами, и не только тех, которые у нее родились от него, но и сыновей Ньевеса, и твоего.

Уэйд бродил по дому в мешковатой незастегнутой одежде. Ну, это же Уэйд, он не обращал внимания на мелочи. Он говорил, что собирается пойти в армию, как только ему стукнет восемнадцать, и никто его не остановит.

Она, кажется, не очень-то поняла мои слова, но все же снизошла до объяснений.

— Лалита? — кричит Фусия. — Лалита, старик?

– Я решился.

- Скорее всего, они будут мстить за смерть Джубала. Их семеро братьев, и они такие же сильные и страшные, как и он. Чтобы я вернулась в свое племя, кто-то должен сначала убить всех семерых.

Розоватый комок гниющей плоти корчится от возбуждения, вместе с воплями издавая зловоние, и старик зажимает нос и откидывает голову. Пошел дождь, и ветер свистит между деревьями, шелестит листвой, колышет заросли на том берегу. Дождь пока еще мелкий, невидимый. Акилино встает.

– Сначала школу закончи.

Да, дело начинало выглядеть так, будто я надел ботинки не по ноге, на семь размеров больше, если быть точным.

– Если меня раньше не вышвырнут.

— Видишь, пошел дождь, мне надо идти, — гнусавит он. — Придется мне спать в лодке и мокнуть всю ночь. Я не могу в дождь плыть против течения — чего доброго, заглохнет мотор, а грести сил не хватит, и меня снесет вниз, со мной это уже случалось. Ты что пригорюнился? Оттого что я рассказал тебе про Лалиту? Почему ты больше не кричишь, Фусия?

- А двоюродных братьев у Джубала нет? - поинтересовался я. - Давай уж, вали все сразу.

– Если нарываться не будешь.

Фусия не отвечает. Он еще больше сгорбился и понурил голову. Здоровой ногой он играет камешками, рассеянными на песке: ворошит их и собирает в кучку, ворошит и собирает в кучку, выравнивая ее края, и во всех этих кропотливых движениях есть что-то печальное. Акилино делает два шага назад, не отрывая глаз от его воспаленной спины, от слезающего с костей мяса, которое обмывает дождь. Он отступает еще на шаг, и теперь уже язвы неотличимы от кожи — все сливается в лиловое с красноватым оттенком пятно. Старик отнимает руку от носа и вдыхает полной грудью.

- Есть, - серьезно ответила она. - Но они не в счет, а кроме того, у них уже есть женщины. А у братьев Джубала женщин нет, потому что он был таким страшным, что женщины отказывались иметь с ним дело и убегали, а некоторые даже бросались в Дарель-Аз с утесов, чтобы только не принадлежать Джубалу.

— Не горюй, Фусия, — бормочет он. — Я приеду в будущем году, хоть мне это и очень трудно, честное слово, приеду. Я привезу тебе чего-нибудь мяконького. Ты приуныл из-за того, что я рассказал тебе про Лалиту? Вспомнил былые времена? Такова жизнь, приятель, другим еще хуже пришлось, подумай о Ньевесе.

– Не сходи с ума.

- При чем же здесь его братья?

Старик бормочет и пятится, и вот он уже на тропинке. В колдобинах скапливаются лужи, и воздух наполняет дыхание растений, густой запах соков, смол и прорастающих семян. Над землей поднимаются — пока еще легкой пеленой — теплые испарения. Старик все пятится, и наконец комок кровоточащей плоти скрывается за папоротником. Акилино поворачивается и, бормоча — он приедет на будущий год, Фусия, не надо унывать, -бежит к хижинам. А дождь уже льет как из ведра.

- Я все забываю, что ты не из Пеллюсидара, - сказала Диан, глядя на меня с жалостью, смешанной пополам с презрением.

– Я не схожу с ума.

II

Последнего было, на мой взгляд, многовато, и она почему-то старалась, чтобы я это пренебрежение заметил и почувствовал.

— Поскорее, отец, — сказала Дикарка. — Нас ждет такси.

- Видишь ли, по нашим обычаям, младший брат не может взять себе подругу, пока этого не сделает старший, если только старший сам не согласится уступить очередь. А Джубал никогда на это не соглашался, прекрасно понимая, что братья изо всех сил будут помогать ему добыть подругу.

– Я решился. Вы меня не отговорите.

— Одну минуту, — сказал отец Гарсиа, прокашливаясь и протирая глаза. — Мне надо одеться.

Заметив, что Диан разговорилась, у меня затеплилась надежда, что она теперь будет со мной поласковей, но очень скоро увидел, на каком тоненьком волоске эта надежда висела.

Эдди протянул Коулу ящик с инструментами.

Он скрылся в глубине дома, а Дикарка сделала шоферу такси знак, чтобы он подождал. Вокруг фонарей на пустынном сквере Мерино, шоркая, кружили мотыльки, небо было высокое и звездное, на проспекте Санчеса Серро уже грохотали первые грузовики и ночные автобусы. Дикарка стояла на шоссе, пока из дома не вышел отец Гарсиа в надвинутой до бровей панаме, кутая лицо в широкий серый шарф. Они сели в такси, и машина тронулась.

– Вот, – сказал он. – Сделай уже что-нибудь полезное.

- Но если ты не можешь вернуться в Амоз, - отважился я на вопрос, - что ты станешь делать? Ты же не можешь быть моей подругой, если так меня ненавидишь.

— Побыстрее, шеф, — сказала Дикарка. — На полную скорость, шеф.

— Это далеко? — сказал отец Гарсиа и протяжно зевнул,

- Я готова потерпеть твое присутствие, - холодно заявила она, - пока ты не сообразишь своей пустой головой, что тебе пора куда-нибудь убраться и оставить меня в покое. А я могу отлично обойтись без тебя.

Грязный металлический ящик принадлежал отцу. Там было несколько ржавых отверток, молоток и горсть гвоздей. Он с удовольствием закрепил расшатавшиеся доски. Потом он придумал, как починить разбитое окно в подвале куском стекла, но порезался, и было даже не больно. Он попытался прикрутить перила к стене, но винт был мятый, другого не нашлось, да и древесина оказалась слишком мягкой, чтобы удержать его.

— Не очень, отец, — сказала Дикарка. — У Клуба Грау.

Я потерял от изумления дар речи. Это казалось чудовищным и невероятным, что женщина, пусть доисторическая, может оказаться такой расчетливо-холодной и жестокой. Я вскочил на ноги.

Тогда зачем же ты приехала сюда? — проворчал отец Гарсиа. — Зачем же существует приход Буэнос-Айрес? Почему тебе понадобилось разбудить меня, а не отца Рубио?

- Я оставлю тебя в покое! - надменно произнес я. - И я сделаю это сию же минуту! Хватит с меня твоей неблагодарности и оскорблений.

– Не управлюсь, – сказал он Эдди.

Я оставил ее и гордо зашагал по ведущей в долину тропке. Шагов сто я прошел в тишине, а потом раздался голос Диан.

Через несколько дней он начал думать, что все будет хорошо, что они справятся втроем, но потом появились эти двое в костюмах. Они стояли на крыльце, будто что-то продавали. Они представились, и тощий сказал:

Кабачок «Три звезды» был закрыт, но в окнах горел свет. Сеньора хочет, чтобы приехал он, отец. На углу стояли, обнявшись, трое мужчин и что-то напевали, а еще один, чуть поодаль, мочился, приткнувшись к стене. Перегруженный ящиками грузовик ехал по середине улицы, и шофер такси, сигналя клаксоном и фарами, тщетно просил дать ему дорогу. Вдруг панама приблизилась к самому рту Дикарки — какая сеньора дверь открылась, и тусклый свет, пробивавшийся сквозь пелену табачного дыма, упал на дряхлое лицо отца Гарсиа и болтавшийся у него на шее шарф. Сопровождаемый Дикаркой, он вошел в помещение. Доброго здоровья, отец, послышались у стойки два мужских голоса, но он не ответил на приветствие, а почтительного шепота, который поднялся за двумя столиками в углу зала, быть может, и не расслышал. Он, насупившись, остановился напротив танцевальной площадки, а когда перед ним выросла безликая фигура, поспешно пробормотал — где он? — и Чунга, было протянувшая ему руку, отвела ее и показала на лестницу: там, пусть его проводят. Дикарка взяла его под руку — она проведет его, отец. Они прошли через зал, поднялись на второй этаж, и в коридоре отец Гарсиа рывком высвободил руку. Дикарка тихонько постучала в одну из четырех одинаковых дверей и открыла ее. Посторонившись, она пропустила в комнату отца Гарсиа, закрыла за ним дверь и вернулась в зал.

- Ненавижу тебя! - рикнула она вслед, но тут голос ее задрожал и умолк, наверное, от злости, решил я.

— Холодно на улице? — сказал Болас. — Ты дрожишь.

– У вас дефолт по кредиту. Я приехал сообщить, что банк забирает право собственности на ферму. – Он подал письмо с таким видом, будто они что-то выиграли.

Чувствовал я себя на редкость паршиво. Не успев еще отойти далеко, я начал сознавать, что не имею права вот так простой уйти и бросить ее одну без защиты, среди опасностей и ужасов этого дикого мира. Она может ненавидеть меня, оскорблять, презирать, как она уже с успехом это продемонстрировала; я даже могу сам возненавидеть ее, но факт есть факт: я люблю ее и не могу покинуть.

Чем больше я размышлял, тем злее становился. Когда же я достиг долины, то готов был взорваться от злости. Кончилось тем, что я повернул обратно и взобрался по тропе вверх вдвое быстрее, чем спускался. Диан перед входом уже не было, она ушла в пещеру. Я влетел туда следом за ней. Она лежала лицом вниз на постели из травы, которую я собрал для нее. Услышав мои шаги, она с кошачьей легкостью вскочила на ноги.

— Выпейте-ка, — сказал Молодой Алехандро, подавая ей стакан. — Это вас согреет.

Эдди сказал:

- Ненавижу! - крикнула она.

Дикарка взяла стакан, вылила и вытерла губы рукой.

– Мама собиралась ее продать.

Оказавшись после яркого света в полумраке пещеры, я не мог разглядеть ее лица и был рад этому, не желая лишний раз увидеть на нем ненависть.

— Отец вдруг рассвирепел, — сказала она. — В такси он схватил меня за плечо и стал трясти. Я думала, он меня изобьет.

Человек положил руку ему на плечо.

Ни слова не говоря, я шагнул к ней и схватил за запястья. Она начала вырываться. Я обнял ее и прижал к себе. Она сопротивлялась, как тигрица. Но я уже не соображал, я превратился в дикаря, в пещерного человека, я вернулся на миллион лет назад и... прижался губами к ее губам в страстном поцелуе.

— У него скверный характер, — сказал Болас. -Я даже не думал, что он приедет.

– Слишком поздно, сынок. Она пойдет с молотка через пару недель.

- Диан! - воскликнул я, грубо встряхнув ее. - Я люблю тебя! Неужели ты не понимаешь, что я тебя люблю?! Еще никто никого так сильно не любил ни в твоем, ни в моем мире. Ты моя, Диан!

Другой человек дал каждому по коробке.

— Доктор Севальос еще там, сеньора? — сказала Дикарка.

Глаза мои понемногу привыкли к темноте, и я с удивлением заметил, что Диан не только перестала вырываться из моих объятий, но и улыбается - улыбается счастливо и довольно. Меня будто громом ударило. Тут я почувствовал, что она мягко, но настойчиво, пытается освободить свои прижатые руки, и поспешил отпустить их. Они медленно скользнули вверх и обвились вокруг моей шеи; теперь уже она прижала свои губы к моим и долго-долго не отрывала их.

– Собирайте вещи.

- Ну почему ты не сделал этого с самого начала, Дэвид? - с нежным упреком прошептала она. - Я так устала ждать!

— Недавно он спускался выпить кофе, — ответила Чунга. — Сказал, что все по-прежнему.

Когда они ушли, Эдди сказал:

- Как? - воскликнул я. - Ты же только что клялась, что ненавидишь меня.

— Я выпью еще стаканчик, Чунгита, чтобы успокоить нервы, — сказал Болас. — Денег у меня нет, ты потом вычтешь.

– Пошли к машине.

- Неужели ты всерьез думал, что я брошусь в твои объятия, не убедившись в твоей любви?

В гараже было темно, машина просто стояла там. Эдди не без шика распахнул дверь, словно собирался показать фокус. Коул был младший, и Эдди заставил его сесть сзади. Коулу казалось, что он все еще чувствует запах выхлопных газов, и он задержал дыхание.

- Но я же сразу признался, что люблю тебя.

Чунга кивнула и налила по стакану вина ему и Молодому. Потом подошла с бутылкой к столикам, за которыми шушукались девицы: не хотят ли они чего-нибудь выпить? Нет, спасибо, сеньора. Тогда им нет смысла оставаться, они могут идти. Снова послышался негромкий шум голосов, скрипнул стул. Если сеньора не возражает, они предпочли бы остаться, можно? И Чунга — конечно, как они хотят. И возвратилась к стойке. Девицы продолжали тихо разговаривать, а музыканты молча пили, время от времени поглядывая на лестницу. — Почему бы вам не сыграть что-нибудь? — вполголоса сказала Чунга. — Если он слышит, ему, наверное, будет приятно. Он почувствует, что вы его провожаете. Болас и Молодой Алехандро сомневались, Дикарка — да, да, сеньора права, ему будет приятно, а тени за столиками перестали шептаться. Ладно, они сыграют. Музыканты тихо направились в угол, где располагался оркестр, Болас сел на скамеечку у стены, а Молодой поднял с пола гитару. Для начала они сыграли тристе и только через некоторое время решились запеть. Сперва они неуверенно напевали сквозь зубы, но мало-помалу разошлись и в конце концов обрели свою обычную непринужденность и живость. Когда они исполняли какое-нибудь сочинение Молодого, они с особым чувством произносили сентиментальные слова песни, а Болас от волнения порой сбивался с тона и умолкал. Чунга поднесла им по стаканчику. Она тоже выглядела взволнованной и не держалась с обычной, слегка вызывающей самоуверенностью, а ходила на цыпочках, съежив плечи и ни на кого не глядя, словно испуганная или смущенная. Сеньора, спускается доктор Севальос. Болас и Молодой перестали играть, девицы встали, Чунга и Дикарка побежали к лестнице.

- Настоящая любовь проявляется в поступках, - ответила Диан. - Ты мог заставить свой язык произнести все что угодно, а вот когда ты вернулся и обнял меня, тогда говорило твое сердце, и на том языке, который женское сердце всегда поймет. Какой же ты все-таки глупый, Дэвид!

— Я сделал ему укол, — сказал доктор Севальос, вытирая лоб носовым платком. — Но не надо слишком тешить себя надеждами. Отец Гарсиа остался с ним. Это ему и нужно теперь, молитесь за его душу. Он облизнул губы: Чунга, ужасно хочется пить, наверху так жарко. Чунга пошла в бар и возвратилась со стаканом пива. Доктор Севальос сел за столик вместе с Молодым, Боласом и Дикаркой. Девицы вернулись на свое место и снова принялись шушукаться.

- Значит, ты меня вовсе не ненавидела, Диан?

– Куда это мы, Эдди? – спросил Уэйд. Эдди не ответил. Он завел мотор и выехал в поле. Машина скакала по ухабам. На пол выкатилась мамина помада. Солнце опускалось за холмы. Смеркалось, и акации приготовились драться узловатыми черными кулаками. Ветер бил в окна. Посреди поля Эдди остановился и вырубил мотор.

— Такова жизнь, — сказал доктор Севальос. Он выпил, вздохнул и на минуту прикрыл глаза. — До всех нас когда-нибудь дойдет черед. До меня куда раньше, чем до вас.

- Я тебя всегда любила, - прошептала она, - еще с самой первой встречи, хотя сама не знала об этом до того момента, когда ты защитил меня от Проныры и тут же оттолкнул и опозорил.

— Он очень страдает? — сказал Болас каким-то пьяным голосом, хотя ни его взгляд, ни его жесты не выдавали опьянения.

- Да я же не хотел обидеть тебя, родная! - воскликнул я. - Просто я тогда еще не знал ваших обычаев, да и сейчас сомневаюсь, что знаю их. Мне до сих пор кажется невероятным, что ты могла с таким презрением относиться ко мне и в то же время любить.

Пару минут они просто стоя ли, глядя, как небо розовеет, будто раненое. Потом Эдди вышел и выпрямился, словно перед ритуалом.

— Нет, для того я и сделал ему укол, — сказал доктор. — Он без сознания. Иногда он на несколько секунд приходит в себя, но не чувствует никакой боли.

- Между прочим, ты мог бы и сам догадаться, - лукаво сказала она, - когда я не убежала от тебя, что я не питаю к тебе ненависти. Во время твоей битвы с Джубалом я легко могла спрятаться на опушке леса, дождаться исхода, а потом спокойно вернуться к своему племени.

— Они играли ему, — проговорила Чунга тоже изменившимся голосом, мигая глазами. — Мы подумали, что ему это будет приятно.

- А как же семеро братьев и прочие Джубаловы родственники? - напомнил я.

– Выходите.

— Из комнаты не было слышно, — сказал доктор. — Но я туговат на ухо, может быть, Ансельмо и слышал. Хотелось бы мне знать, сколько ему в точности лет. Наверняка больше восьмидесяти. Он старше меня, а мне уже за семьдесят. Налей мне еще стаканчик, Чунга.

Она улыбнулась и спрятала лицо у меня на плече.

Разговор оборвался, и они долго сидели молча. Чунга время от времени поднималась, шла к стойке и приносила пива или писко. Девицы все судачили, то жужжа, как потревоженные осы, то едва слышно перешептываясь. Вдруг все вскочили и бросились к лестнице, по которой с трудом спускался отец Гарсиа без шляпы и шарфа, делая рукой знаки доктору Севальосу. Доктор, опираясь на перила, поднялся по ступенькам и исчез в коридоре. Посыпались вопросы — что случилось, отец? — но, словно испугавшись шума, все одновременно замолчали: отец Гарсиа что-то невнятно бормотал. У него стучали зубы, а блуждающий взгляд не задерживался ни на чьем лице. Молодой и Болас стояли обнявшись, и кто-то из них всхлипывал. Через минуту и девицы начали утирать слезы, охать и стонать, бросаясь в объятия друг другу, и только Чунга и Дикарка поддерживали отца Гарсиа, который дрожал всем телом и страдальчески вращал глазами. Вдвоем они подтащили его к столу, и он, словно в прострации, дал себя усадить и без сопротивления выпил рюмку писко, которую Чунга влила ему в рот. Он все еще дрожал, но глаза его, оттененные темными кругами, прояснились и смотрели теперь в одну точку. Немного погодя на лестнице показался доктор Севальос.

- Ну я же должна была что-то тебе сказать, Дэвид? - шепнула она мне на ухо. - Не могла же я оставаться рядом с тобой, не имея хоть какого-нибудь предлога.

Они стояли и ждали. Эдди достал из багажника биту и поднял ее над головой.

Он не спеша спустился, понурив голову и почесывая затылок.

- Ах ты, маленькая плутовка! - воскликнул я в шутливом гневе. - Заставила меня столько пережить и ради чего?

— Он умер, примирившись с Богом, — сказал он. — Теперь только это и важно.

- А мне каково было, Дэвид? - серьезно напомнила мне она. - Ведь я - то была почти уверена, что ты меня не любишь. Я же не могла схватить тебя и потребовать, чтобы ты ответил на мою любовь, как это только что сделал ты. Знаешь, когда ты ушел, вместе с тобой ушла и надежда. Мне было так плохо и страшно без тебя; сердце мое было разбито, и я даже плакала - впервые после смерти моей мамы.

– Это за нее, – сказал он и опустил ее, потом еще и еще, и было слышно, как он кряхтит от усилия, а на лице его читалась угроза. Коул плакал, не в силах ничего поделать, и Эдди предупредил, что лучше прекратить, а то он даст ему повод для слез. – Давай, – сказал он, протягивая биту.

Девицы тоже успокоились, и за столиками в углу зала снова послышалось шушуканье, еще робкое и скорбное. Два музыканта, обнявшись, плакали, Болас громко, Молодой беззвучно, сотрясаясь от подавленных рыданий. Доктор Севальос сел, и его тучное лицо приняло меланхолическое выражение. Удалось отцу поговорить с ним? Отец Гарсиа покачал головой. Дикарка гладила его по лбу, а он, весь сжавшийся, точно от холода, силился говорить — нет, он его не узнал, — и изо рта его вырывался хрип и свист, а взгляд опять стал блуждать, непрестанно перескакивая с места на место, — он все время поминал «Северную звезду», только это и можно было понять. Заглушаемый плачем Боласа, его голос был едва слышен.

Только теперь я заметил, что глаза ее были мокрыми от слез. Я сам чуть не заплакал при мысли о тех страданиях, через которые пришлось пройти этой девушке. Лишенная материнской ласки и отцовской защиты, преследуемая жестоким дикарем, ежеминутно рискующая подвергнуться нападению одного из свирепых хищников, будь то в горах, на равнине или в джунглях, - это же просто чудо, что она вообще выжила!

— Здесь была такая гостиница, когда я был молодой, — не без грусти сказал доктор Севальос, обращаясь к Чунге, но она его не слушала. — На Пласа де Армас, там, где теперь Отель туристов.

Для меня это стало хорошим уроком, позволившим до конца осознать, через какие трудности пришлось пройти моим отдаленным предкам, чтобы человеческая раса на внешней оболочке Земли смогла не просто выжить, но и достичь высот цивилизации. Меня наполняла гордость при одной мысли, что я сумел завоевать любовь такой женщины. Пусть она не умела читать и писать, а ее манеры и культура далеко не соответствовали обывательскому представлению о них - для меня она была воплощением всего самого лучшего, что только может быть в Женщине: доброты, отваги, благородства и целомудрия; и это при том, что ей неимоверно трудно было сохранить эти качества при ее полной опасностей и страданий жизни.

– Не могу.

III

Насколько проще было бы для нее покориться Джубалу и сделаться его законной супругой. Тогда она по праву могла бы стать королевой в своей стране, а быть королевой, поверьте мне, для пещерной девушки значит не меньше, чем для нашей с вами современницы. Все познается в сравнении. Будь внешняя оболочка Земли населена одними только полуголыми дикарями, любая белая девушка наверняка сочла бы за честь сделаться женой, скажем, дагомейского вождя.

Ты всю дорогу спишь, почти ничего и не видишь, — сказала Лалита. — А теперь прозеваешь и прибытие.

Эдди сжал его плечо.

Я не мог не сравнить поведение Диан с поступком одной моей знакомой по Нью-Йорку девицы, столь же великолепной внешности, как у Диан. Она была по уши влюблена в одного моего приятеля - симпатичного молодого парня, а вышла замуж за разорившегося старого развратника с сомнительной репутацией, исключительно потому, что тот имел титул графа в каком-то европейском княжестве, которое даже в большом атласе Рэнда Мак-Налли найти было невероятно трудно.

Она стоит, облокотившись о борт, а Хуамбачано сидит, привалившись спиной к смотанным концам. Он открывает круглые, навыкате, глаза. Какое там спит — голос у него слабый, больной, — он закрывает глаза, чтобы его больше не рвало, Лалита. У него уже ничего не осталось в желудке, а все позывает на рвоту. Это она виновата, он хотел остаться в Санта-Мария де Ньеве. Перегнувшись через борт, Лалита пожирает глазами красные крыши, белые фасады, высокие пальмы, осеняющие город, и уже отчетливо различимые фигуры людей на пристани. На палубе все бросаются к борту.

Теперь вы понимаете, почему я имел все основания гордиться Диан и ее любовью?

— Вставай, не ленись, а то пропустишь самое интересное, — говорит Лалита. — Посмотри на мой родной город, Тяжеловес, какой он большой, какой красивый. Помоги мне найти Акилино.

– Сделай это ради своей матери.

Все обсудив, мы решили сначала отправиться в Сари, так как я очень беспокоился о Перри и хотел убедиться, что с ним все в порядке. Я уже поделился с Диан нашими планами освобождения Пеллюсидара, точнее говоря, человеческих племен, его населяющих, и она с восторгом одобрила их. Она сообщила мне, что ее брат Дакор, как только вернется, сможет без труда стать королем Амоза и заключить союз с Гаком. Это позволит нам иметь мощный плацдарм, так как оба племени были одними из самых многочисленных и могущественных. Стоит только вооружить их воинов мечами, луками и стрелами и обучить их пользоваться ими, тогда, мы были уверены, ни одно племя не сможет противостоять объединенным силам конфедератов. Им придется либо погибнуть, либо присоединиться к армии союзных королевств, которую мы собирались двинуть против махар.

На унылом лице Хуамбачано появляется подобие слабой улыбки. Приземистый и грузный, он неуклюже копошится и наконец с трудом встает. На палубе поднимается сутолока: пассажиры проверяют, целы ли их вещи, взваливают на плечи узлы, и, зараженные общим возбуждением, свиньи хрюкают, куры кудахчут и хлопают крыльями, собаки, подняв торчком уши и задрав хвост, кидаются из стороны в сторону. Раздается пронзительный гудок, из трубы валит густой черный дым, и пассажиров запорашивает сажа. Пароход уже вошел в порт и продвигается через архипелаг моторных лодок, плотов, нагруженных бананами, и каноэ. Видишь, Тяжеловес? Раскрой глаза пошире, вот куда мы приехали, но Тяжеловеса опять тошнит — а, проклятье. По телу его пробегает судорога, но он удерживается от рвоты, только ожесточенно плюет. Вид у него несчастный, жирное лицо посинело, глаза красные. Маленький человечек на капитанском мостике, крича и жестикулируя, отдает приказания, и два босых, голых до пояса матроса бросают с кормы швартовы на пристань.

Бита была тяжелее, чем он помнил по играм за Детскую лигу. Он поднял ее и на миг закрыл глаза, словно в молитве, потом опустил ее на машину. Едва ли осталась хоть царапина, но Эдди кивнул, мол, молодец, и положил ладонь ему на шею, как это делал отец.

Я рассказал Диан о вооружении, которое мы с Перри могли бы изготовить: порох, ружья, пушки и тому подобное; она каждый раз принималась хлопать в ладоши, потом бросалась мне на шею и начинала уверять, что я самый замечательный на свете человек. Боюсь, она слишком рано уверовала в мое всемогущество, поскольку пока я мог только болтать языком. Перри любил повторять, что будь каждый мужчина хоть на одну десятую обладателем приписываемых ему женой или матерью качеств, он без труда сделался бы властелином мира.

— Ты мне все портишь, Тяжеловес, — говорит Лалита. — Я после стольких лет возвращаюсь в Икитос, а ты расклеился.

Едва мы начали путешествие в Сари, случилось следующее: я наступил ногой в змеиное гнездо и какой-то змееныш успел меня укусить. Диан настояла, чтобы мы вернулись в пещеру. Она сказала, что мне нужен покой и что мне повезло, так как укуси меня взрослая змея, я и шагу не успел бы ступить и умер на месте, таков яд у этих змей. Мне пришлось пролежать довольно долго. Диан лечила меня отварами и мазями из трав, пока опухоль, наконец, не рассосалась.

Они били по очереди. Капот превратился в сплошную кашу. Лобовое стекло было разбито. Братья лупили машину так остервенело, что Коулу было почти что жаль ее. Он смотрел и плакал. Слезы катились по щекам в рот, у них был вкус грязи. Это была их грязь. Это была грязь их отца, и деда, и всех мужчин, что были до них, а теперь стали призраками и охраняли эту землю, одетые в воскресные костюмы и носки, с карманами, полными червей. Когда он был маленьким, дедушка катал его на большом оранжевом тракторе с колесами в человеческий рост. Коул сидел у него на коленях, глядя на пастбище, которое однажды будет принадлежать ему, и тогда дедушка приглушил мотор, и стало слышно, как возятся в земле маленькие создания, и траву, и ветер. «Ты Хейл, сынок, – сказал ему дедушка. – А здесь это что-то да значит».

На маслянистой воде покачиваются консервные банки, коробки, газеты, объедки. Вокруг парохода пестрят лодки, среди них и свежепокрашенные, с флажками на мачтах, шлюпки, бакены, баркасы, плоты. На пристани, у сходен, теснится орава носильщиков; все они орут, выкрикивают свои имена, бьют себя в грудь и стараются протиснуться вперед. Позади них — проволочная ограда, а за ней — навесы, под которыми толпятся встречающие. Вон он, Тяжеловес, вон тот, в шляпе. Какой он рослый красивый парень, помаши же ему, Тяжеловес, и Хуамбачано открывает остекленелые глаза и вяло помахивает рукой. Пароход останавливается, и два матроса спрыгивают на пристань и закрепляют швартовы на кнехтах. Теперь носильщики еще больше беснуются, всячески стараясь привлечь внимание пассажиров. Мимо сходен с равнодушным видом проходит человек в синей форме и белой фуражке. Люди, ожидающие за проволочной оградой, машут руками, кричат, смеются, и, перекрывая шум, через равные интервалы раздаются пронзительные гудки пароходной сирены. Акилино! Акилино! Акилино! Лицо Хуамбачано утрачивает мертвенную бледность, и улыбка его становится более естественной, не такой вымученной: Он проталкивается через толпу нагруженных узлами женщин, таща пузатый чемодан и сумку.

В определенном смысле этот эпизод оказался благоприятным для нас, так как подал мне идею сделать наше оружие в тысячу раз смертоносней прежнего. Как только я начал вставать, я наловил несколько взрослых змей того вида, что и укусивший меня змееныш, и их ядом смазал наконечники своих стрел. Позднее одной из этих стрел я убил гиенодона. Хотя рана и не была смертельной, дикий пес скончался на месте через несколько секунд.

— Он пополнел, правда? говорит Лалита. — А как он нарядился по случаю нашего приезда. Скажи же что-нибудь, Тяжеловес, не будь неблагодарным, разве ты не понимаешь, как много он делает для нас.

Мы снова отправились в путь, не без сожаления расставаясь с гостеприимной долиной, которую я окрестил Эдемом и где мы провели в мире и согласии самые лучшие часы нашей жизни. Как долго длилось это блаженство, я не знал. Время не существует в Пеллюсидаре - это мог быть час, месяц или вечность; знаю одно никогда еще я не был так счастлив.

— Да, он потолстел, и на нем белая рубашка, — механически говорит Хуамбачано. — Слава Богу, добрались, путешествовать по воде — это не для меня. Нутро не принимает, я всю дорогу промучился.

Они верили в разное, в доброго Господа. Бабушка всегда говорила – добрый Господь то, добрый Господь се. Она говорила, что в душе люди по большей части хорошие, когда дело касается важного. Нужно дать им шанс проявить доброту, кому-то просто понадобится больше времени, говорила она. Она любила печь печенье «витражики» и разрешала им разбивать твердые карамельки на маленькие кусочки. Он забирался на кухонный табурет, она делала рисунок, обычно крест, и показывала ему, как складывать кусочки. Когда все было готово, она подносила печенюшку к окну, и на стенах играли цветные блики. «У нас тут настоящая церковь, – говорила она. – Даже из дому выходить не надо». Бабушка умела готовить. У нее были большие для женщины руки. Она вставала на колени в переднике, пропалывала огород, собирала налитые помидоры. Львиный зев, мощный и яркий. Целый парад цветов. У него были качели из старой покрышки. Летом мама давала ему обед на улицу. Делала треугольные сэндвичи со сливочным сыром и вареньем, ее красивые волосы были полны солнца и ветра. Он возвращался на исходе дня весь грязный.

Человек в синей форме отбирает билеты и каждого пассажира дружески подталкивает к обезьяноподобным носильщикам, которые оголтело набрасываются на него, вырывают из рук живность и свертки, умоляют, а если он упорно отказывается отдать им багаж, на все корки ругают его. Их всего человек десять, но они так шумят, что кажется, будто их добрая сотня. Грязные, всклокоченные, худые как скелеты, они одеты только в пестрящие заплатами штаны, лишь кое на ком превратившиеся в лохмотья рубахи. Хуамбачано отпихивает их, а они все пристают — пошли прочь — за любую плату, хозяин, — пропади вы пропадом — пять реалов, хозяин, — прочь с дороги, черт бы вас побрал. Наконец они отвязываются от него, и он, пошатываясь, подходит к турникету. Акилино идет ему навстречу, и они обнимаются.

Глава XV

— Ты отпустил усы и, я вижу, не брезгаешь бриллиантином, — говорит Хуамбачано. — Как ты изменился, Акилино.

Назад на Землю

Они оставили машину в поле. Вырыли ямку и закопали ключи, как мертвеца.

— Здесь не так, как там, в городе по одежке встречают, — улыбается Акилино. — Ну, как добрались? Я вас жду с самого утра.

Перейдя через ручей, мы углубились в окружающие долину горы и после долгого перехода вышли на огромную, поистине бескрайнюю равнину. Я не смог бы указать вам направление при всем моем желании, потому что для Пеллюсидара не существует классических методов его определения. Здесь нет сторон света. Единственное определенное направление здесь - это \"верх\", ну а для тех, кто обитает на внешней стороне, это, естественно, \"низ\". Солнце здесь никогда не заходит. Только горные массивы, моря и большие озера могут хоть как-то служить для определения местонахождения.

Твоя мать доехала хорошо, она довольна, — говорит Хуамбачано. — Но меня дорогой вывернуло наизнанку, да и сейчас еще порядком мутит. Ведь я столько лет не садился на пароход.

– Машина больше никуда не поедет, – сказал Уэйд, в мокрой от пота рубашке.

Равнина, лежащая за белыми скалами побережья Дарель-Аза на ближней к Облачным горам стороне, - вот пример определения координат в Пеллюсидаре. Точнее характеристики вам не сможет дать ни один местный житель. Если же вам никогда не приходилось слышать об Облачных горах и белых скалах на берегу Дарель-Аза, вы начнете с тоской вспоминать старые, добрые понятия: юго-запад или северо-восток.

– Мы же всё сделали как надо, а, Эдди?

— Надо выпить, и все пройдет, — говорит Акилино. — Что там делает мать, почему она задержалась? Дородная, с распущенными длинными волосами, уже тронутыми сединой, Лалита стоит, окруженная носильщиками. Наклонившись к одному из них, она рассматривает его с каким-то вызывающим любопытством: что ж, эти недоноски не видят, что она без чемодана? Чего они хотят, ее, что ли, отнести? Акилино смеется, достает коробку «Инка», угощает сигаретой Хуамбачано и закуривает. Теперь Лалита положила руку на плечо носильщика и что-то с живостью говорит ему; он с замкнутым лицом выслушивает ее и качает головой, потом отходит, смешивается с остальными и опять начинает кричать и вертеться вокруг пассажиров. Лалита девически легкой походкой с раскрытыми объятиями идет к выходу. Пока она обнимается с Акилино, Хуамбачано курит, глядя на них сквозь завитки дыма, и по лицу его видно, что он уже оправился и пришел в благодушное настроение.

Эдди не ответил. Он тяжело дышал, обхватив себя руками. Коул видел, что он плачет. Налетел холодный ветер, раздувая рубашки. Братья смотрели на машину и на то, что с ней сделали.

— Ты уже взрослый мужчина, уже женишься, скоро у меня будут внуки, — приговаривает Лалита, то сжимая в объятиях Акилино, то заставляя его отступить и повернуться. — И какой ты элегантный, какой красивый.

Едва ступив на равнину, мы с тревогой заметили двух животных огромных размеров, движущихся в нашем направлении. Они были слишком далеко, чтобы разглядеть их. Когда же они приблизились, оказалось, что это четвероногие существа длиной от восьмидесяти до ста футов с очень маленькой головкой на конце длинной гибкой шеи. Головы возвышались над землей не менее чем на сорок футов. Движения животных казались замедленными из-за массивности тел, но каждый шаг покрывал значительное расстояние, так что в действительности они передвигались намного быстрее человека.

— Знаете, где вы остановитесь? — говорит Акилино. — У родителей Амелии. Я было подыскал для вас гостиницу, но они — нет, мы их устроим здесь, поставим кровать в сенях. Это хорошие люди, вы с ними подружитесь.

В доме было темно. Окна отражали закатные лучи. Снова налетел холодный ветер, и ему захотелось бежать.

Но самым удивительным было то, что на спине каждого сидело по наезднику. Диан сразу же определила скакунов, хотя прежде их никогда не видела.

— Когда свадьба? — говорит Лалита. — Я привезла новое платье, Акилино, и в первый раз надену его в этот день. А Тяжеловесу нужно купить себе галстук, у него совсем старый, и я не дала ему взять его с собой.

— В воскресенье, в доме родителей Амелии, — говорит Акилино. — Уже все готово, и за венчание заплачено. А завтра мальчишник. Но вы ничего не рассказали мне о братьях. Все здоровы?

- Это турианские лиди, - воскликнула она. - Турин граничит со Страной Вечной Тени, и только туриане ездят верхом на лиди, которые живут исключительно в тех местах.

– Что делать будем? – спросил Уэйд. – Что будем делать без мамы?

— Да, у них все в порядке, но они мечтают приехать в Икитос, — говорит Хуамбачано. — Даже малыш хочет удрать, как ты.

- А где находится Страна Вечной Тени? - поинтересовался я.

Они выходят на улицу Малекон. Акилино несет на плече чемодан, а под мышкой — сумку, Хуамбачано курит, а Лалита жадно оглядывает парк, дома, прохожих, автомобили. Красивый город, правда, Тяжеловес? Как он вырос, ничего этого не было, когда она была маленькой, и Хуамбачано, как бы нехотя, — да, на первый взгляд красивый.

– Если бы я знал, – сказал Эдди.

- Она лежит под Мертвым Миром, - пояснила Диан. - Мертвый Мир висит между солнцем и Пеллюсидаром и отбрасывает тень. Вот то место и называется Страной Вечной Тени.

— Вы ни разу здесь не были, когда служили в жандармерии? — говорит Акилино.

— Нет, я служил только на побережье, — говорит Хуамбачано. — А потом в Сайта-Мария де Ньеве.