— Но это был выигрыш национальной лотереи! Он был ваш, абсолютно весь — это Демократично! Кроме того, правительство получает свою долю, являясь организатором лотереи.
— Очень мило. — Я вдруг разозлился: — И вам это доставило удовольствие, да? Такое удовольствие, что вы целый час слушали.
— Понимаю. Какую часть забирает себе правительство?
— Вы не весь час говорили только… Я хочу сказать… — Она отвернулась.
— Ну, что вы, мисс Болдуин, с этим вопросом нужно обратиться к правительству, а не ко мне. Если вы просто распишетесь внизу, я заполню все остальное.
Я встал, подошел к окнам и раздвинул портьеры. Ураган улегся, небо было серое, накрапывал мелкий дождичек. Я увидел большой парк с дорожками, черные голые деревья, паромную пристань и Альстер на переднем плане. У пристани сидело много чаек. По реке плыли два белых пароходика. Как раз возвращался паром. В парке за терьером бежала маленькая девочка.
— Одну секунду. Какова эта «номинальная оплата»? И каковы размеры налога?
Я закрыл окно, повернулся и увидел, что Ирина вдруг заплакала. У нее опять не было носового платка. Я подошел к ней и дал ей свой. Она вытерла глаза.
Я ушла, не сделав взнос, и снова бедный мистер Чемберс был огорчен из-за меня. Даже хотя бруины так обесценены, что для покупки Биг Мака приходится выкладывать приличную стопку купюр, я не считаю тысячу бруинов «номинальной оплатой» — это больше грамма золота. 37 бритканских долларов. Имея свои восемь процентов сверх суммы налога, «Мастер чардж» должен был получать приличное вознаграждение, действуя в пользу налоговой службы Конфедерации.
— Знаете ли, если вы шпионите за кем-нибудь во сне, то потом не стоит удивляться, что… — начал было я.
Я не была уверена, что должна выплачивать подоходный налог даже по странным калифорнийским законам — большую часть этих денег я заработала не в Калифорнии, и я не понимала, какое вообще отношение имеет Калифорния к моей заработной плате. Я хотела проконсультироваться у хорошего юриста.
— Все нормально, — произнесла Ирина. Она пристально следила за мной.
Я вернулась в «Кабанья Хьятт». Голди и Анны еще не было, но Барт сидел в номере. Я рассказала ему обо всем, зная, что он занимался бухгалтерским делом.
Я собрал свою одежду и сунул ноги в тапочки. Мой чемодан стоял в спальне. Я собирался надеть другой костюм и свежее белье. Хотел принять горячую ванну и побриться.
— Это спорный вопрос, — сказал он. — Все персональные служебные контракты с Председателем заключались с условием «без обложения налогами», и в Империи каждый год договаривались о размерах взятки. Здесь защитная взятка должна была быть выплачена через мистера Эспозито — то есть, через мисс Уэйнрайт. Можешь спросить ее.
— Ага, уже бегу!
— Вы не могли бы заказать завтрак? — спросил я Ирину. — По телефону. Пусть принесут через двадцать минут. Я сам открою дверь кельнеру. Для меня, пожалуйста, четыре порции эспрессо, большой полный кофейник, ветчину и яйца, апельсиновый сок, тосты, масло, джем. Для себя закажите что хотите.
— Вот именно. Она должна была поставить в известность налоговую службу и вовремя уплатить все налоги — после соответствующих переговоров, если ты меня понимаешь. Но она могла это упустить; я не знаю. Однако — у тебя ведь есть запасной паспорт?
— Я тоже считаю, что Ян подонок, — сказала вдруг Ирина.
— О, конечно! Он всегда при мне.
Я отнес костюм и белье в спальню и бросил их на широкую кровать. Вернулся в салон, забрал одеяло и подушку с дивана, буркнув при этом:
— Тогда пользуйся им. Я поступлю именно так. Потом я переведу свои деньги, когда выясню, куда поеду. А пока я оставлю их в безопасности на Луне.
— Не обязательно всем знать, что я спал не на кровати.
— Барт, я практически уверена, что Уэйнрайт составила список всех запасных паспортов. Ты, кажется, сказал, что нас будут проверять при выезде?
Ирина произнесла:
— Даже если Уэйнрайт составила список, что с того? Она не отдаст этот список конфедератам, пока не договорится о своей доле, а я сомневаюсь, что у нее было время сторговаться. Поэтому заплати обычную подачку и иди через барьер, задрав нос.
— Разве можно в один момент перестать любить мужчину, только потому, что узнаешь, что он подонок?
Это я поняла. Я была так возмущена этой непристойной идеей, что на какой-то момент перестала думать как курьер.
— Женщина, вероятно, не сможет. К счастью, я не женщина.
Мы пересекли границу со Свободным Штатом Вегас у Сухого озера; капсула остановилась ровно настолько, чтобы нам успели поставить выездные штампы. Каждый из нас использовал запасной паспорт с вложенной внутрь стандартной подачкой — проблем не возникло. И никаких въездных штампов, потому что Свободный Штат не обременяет себя ТКИ; они рады любому платежеспособному гостю.
Она снова заплакала, я понес подушку с одеялом в соседнюю комнату и услышал ее слова:
— Я намочила весь ваш платок, извините.
Через десять минут мы зарегистрировались в «Дюнах», устроившись примерно в таком же номере, какой был у нас в Сан-Хосе, только здесь это называлось «апартаменты для оргий». Я не могла понять, почему. Зеркала на потолке, аспирина и «Алки-Зельтцер» в ванной недостаточно, чтобы оправдать такое название; мой инструктор по наложничеству только презрительно рассмеялся бы. Однако я думаю, что большинство потенциальных клиентов не обладает преимуществами передового обучения — мне говорили, что большая часть людей вообще не получает подготовки. Меня часто интересовало, кто же их учит? Их родители? Может быть, это строгое табу инцеста, существующее среди обычных людей, на самом деле только табу на разговоры об этом, но не на занятие этим?
— У меня еще есть, — сказал я и принес ей из чемодана новый платок. Ее плечи подрагивали.
Я надеюсь однажды узнать о подобных вещах, но я никогда не знала никого, кого можно было бы спросить. Может быть, Дженет расскажет мне. Когда-нибудь…
— Вот, — протянул я ей чистый платок.
Мы договорились встретиться за обедом, и Барт с Анной пошли в холл и казино, а мы с Голди отправились в Индустриальный Парк. Барт собирался заняться поисками работы, но выразил намерение немножко пошуметь, прежде чем успокоиться. Анна ничего не сказала, но я думаю, она хотела посетить злачные места, прежде чем взять на себя обязанности бабушки. Только Голди сегодня абсолютно серьезно хотела заняться поисками работы. Я тоже собиралась найти работу — но сперва мне нужно было кое-что обдумать.
— Спасибо. — Она взяла платок и вернула мне мокрый.
Видимо — почти наверняка — мне придется покинуть Землю. Босс считал, что я должна это сделать, и это уже было достаточной причиной. Но помимо этого, исследования, касающиеся разложения культуры, которыми он заставил меня заняться, обратили мое внимание на те вещи, о которых я давно знала, но над которыми никогда не задумывалась. Я никогда не пыталась отнестись критически к тем культурам, в которых жила или которые посещала — пожалуйста, поймите, что искусственный человек — везде чужой, независимо от того, сколько времени он живет в каком-то месте. Ни одна страна не может быть для меня родной, так зачем думать об этом?
— Пожалуйста, — ответил я.
Ирина всхлипнула:
Но когда я начала изучать это, я увидела, что наша старушка планета в жалком состоянии. Новая Зеландия была неплохим местом, как и Британская Канада, но даже эти две страны выказывали явные признаки разложения. И все-таки эти страны были лучше других.
— Если Ян такой мерзавец, как вы считаете…
Но торопиться не стоило. Человек не может дважды переехать с одной планеты на другую — если только он не сказочно богат, в отличие от меня. Мне выделялись деньги для одного переселения… так что мне нужно было тщательно выбрать подходящую планету, потому что после того, как я покину Землю, ошибку исправить будет нельзя.
— А вы так не думаете?
И кроме того… Где Дженет?
— Да нет, я тоже так считаю, — сказала она. — Я должна вам еще кое-что сказать. Я не спала, когда вы вернулись и собрались идти в ванную и при этом так долго смотрели на меня.
Босс имел контактный адрес или код. Не я!
— Но вы же делали вид, что спите.
Босс имел агента в управлении полиции Виннипега. Не я!
— Да, — кивнула она.
Босс имел собственную сеть сыщиков, разбросанную по всей планете. Не я!
— Зачем?
— Я подумала, может быть, вы еще раз позвоните в свою редакцию, и я узнаю что-нибудь о Яне. Вы звонили в свою редакцию.
— Моему редактору, — поправил я. — И вы подслушали весь этот разговор?
— Да, — ответила она. — Я встала с постели, прокралась к двери, тихонько приоткрыла ее и все слышала. Все. Теперь я знаю о своем женихе все то, что знаете вы. Это не лезет ни в какие ворота.
— Ни в какие.
— Вы не могли знать, что я подслушиваю. Вы не лгали. Вы передавали новости. Это ваша профессия.
— Да, — сказал я, пошел в ванную и открыл кран с горячей водой. Потом распаковал свой пакет с туалетными принадлежностями и обнаружил на табличке, что розетка около зеркала над раковиной на 110 вольт, как это чаще всего и бывает в крупных отелях. Я переключил напряжение своей бритвы с 220 на 110 и неожиданно увидел в зеркале Ирину, стоящую в дверях. Она больше не плакала, и ее красивые глаза были широко открыты.
— В чем дело? — спросил я, все еще глядя в зеркало.
Кран в ванне был открыт до отказа, хлещущая вода все заглушала, поэтому мне пришлось говорить громко. Она что-то ответила, я ничего не понял. Тогда я повернулся и выключил воду.
— Что вы сказали? — Я стоял вплотную к ней.
— Я сказала, вы ведь сегодня все сделаете, чтобы найти Яна?
— Разумеется, — ответил я. — Как вы изволили заметить, это моя профессия.
— Не надо, — сказала она.
— Что не надо?
— Не надо говорить со мной так. Не сердитесь на меня.
— Я не сержусь. Я всего лишь хочу принять ванну.
— Да, конечно. Я… Понимаете… Я ведь должна доверять кому-нибудь, правда? Ни один человек не может жить, не доверяя хотя бы кому-нибудь.
— Можно попытаться, — сказал я.
— Я не могу, — ответила она. — Я не могу пытаться. Я… я… я… должна тогда доверять вам, мне ничего другого не остается, или…
— Если вам непременно кто-то нужен, тогда вам ничего другого не остается. Итак, вы готовы мне доверять?
Она кивнула.
— Хорошо, — сказал я. — И делать все, что я вам скажу?
Она опять кивнула.
— И не делать ничего, что вам скажет кто-нибудь другой?
— Да, — произнесла она. — Только, пожалуйста, господин Роланд, не обманите и вы меня. Говорите мне всегда правду. Я не перенесу, если замечу, что и вы обманываете меня, что и вы окажетесь подлецом.
— И что же вы тогда бы сделали?
— Я бы убежала, — тотчас ответила она. — Любым способом. Я сейчас не знаю, что бы я стала делать потом. Но от вас я бы убежала, уж это точно.
— Ну что ж, я буду стараться не быть подлецом, — усмехнулся я.
— И будете мне говорить правду?
— И говорить вам, по возможности, правду.
— Спасибо, господин Роланд.
— Пожалуйста. А теперь вы должны сказать мне правду.
Она испугалась.
— Я? Какую правду?
— Какой размер обуви вы носите?
— Для чего это вам… зачем?
— Я должен это знать, — произнес я. — Итак? Только правду!
— 39-й, — сказала она и засмеялась.
— А какой размер одежды?
— 42-й.
— Так, — довольно произнес я. — А ваши объемы? Дайте я угадаю. 85-65-85?
Она внимательно посмотрела на меня.
— Да, верно. Точно. Откуда вы знаете?
— Я гений, — сказал я. — Женщины — это моя специальность. Кроме того, я уже имел удовольствие вас… Простите. Это было нетактично. Мне нужны ваши размеры, поскольку мне ведь надо купить вам платья.
— Исключается!
— И обувь!
— Ни в коем случае! Ни в коем случае!
— И чулки, и нижнее белье. Не перебивайте меня. Разумеется, я должен все это для вас купить. Вам нельзя покидать номер. Но вы же не можете вечно ходить в тех вещах, которые на вас.
— Я…
— Иначе и быть не может! — отрезал я. — Какой ваш любимый цвет?
— Красный, — ответила она. — Но послушайте, это действительно невозможно.
— Очень даже возможно. Вы же можете оплатить из своего гонорара. У вас целых пять тысяч марок — уже забыли?
— Да… Нет… У меня все перемешалось в голове… Я… Извините, господин Роланд.
— Называйте меня Вальтер.
— Вальтер.
— Ирина. — Я все еще как идиот держал в руке бритву.
— Вы такой добрый, Вальтер.
Я могла бы попробовать время от времени звонить им. Я буду пробовать. Я могла бы связаться с АНЗАК и Университетом Манитобы. Я свяжусь. Я могла бы проверить код в Окленде и биофак университета Сиднея. Я проверю.
— Вы такая красивая, Ирина.
Она вдруг отвела глаза.
Если ничего из этого не сработает, что еще я могла бы сделать? Я могла бы поехать в Сидней и попытаться вытянуть из кого-нибудь домашний или еще какой-нибудь адрес Фарнезе. Но это обошлось бы недешево, и тут я была вынуждена осознать, что поездки, которые я раньше воспринимала как должное, теперь будут трудными и, наверное, невозможными. Дорога до Нового Южного Уэльса, пока не начали летать полубаллистики, обойдется очень дорого. Доехать можно — на подземке, по воде и проехав три четверти пути вокруг земного шара… но это будет тяжело и недешево.
— Я закажу завтрак, — быстро проговорила она.
Возможно, я могла бы наняться «девочкой» на судно, идущее из Сан-Франциско в Австралию. Это было бы дешево и нетрудно, но заняло бы очень много времени, даже если бы я отплыла из Уотсонвилла на шипстоунном танкере. Парусный сухогруз… нет, не надо.
— Хорошо, — кивнул я. — И позвоните Берти. Номер 512. Пусть он спустится через двадцать минут и позавтракает с нами. Наверняка он еще спит. Пусть встает.
Может быть, мне лучше нанять Пинкертона в Сиднее? Сколько они берут? Смогу ли я это себе позволить?
Она кивнула.
Мне понадобилось меньше тридцати шести часов после смерти босса, чтобы наткнуться на тот факт, что я никогда не знала истинной цены грамма.
— И не забудьте заказать завтрак себе самой.
Обратите внимание — до этого дня в моей жизни было только три режима экономики:
— Нет, — сказала она, обернувшись. — Чай. Я хочу много чая.
а) На задании я тратила, сколько было нужно.
— И как следует поешьте, — сказал я.
б) В Крайстчерч я расходовала некоторые суммы, но не большие — в основном на подарки семье.
— У меня вообще нет аппетита, — сказала она и вышла.
в) На ферме, в новой резиденции, потом еще позже в «Паджаро Сэндс» я вообще почти не тратила денег. Жилье и питание входили в мой контракт. Я не пила и не играла. Если бы Анита не доила меня, я могла бы накопить кругленькую сумму.
Я как раз снял свою пижамную куртку, когда она снова зашла.
Я существовала вдали от реальной жизни и до сих пор ничего по-настоящему не знала о деньгах.
— О, пардон!
Но я могу складывать и вычитать без терминала. Я заплатила наличными свою долю в «Кабанья Хьятт». За билет до Свободного Штата я заплатила кредитной карточкой, но его стоимость записала. Я заметила, сколько стоит прожить сутки в «Дюнах» и делала записи о других тратах, платила ли я карточкой или наличными или по гостиничному счету.
— Что случилось?
Я сразу поняла, что на жилье и питание в первоклассных отелях за короткое время уйдут все мои сбережения до последнего грамма, даже если я не буду тратить ничего, ни цента на одежду, предметы роскоши, друзей, непредвиденные расходы. Что и требовалось доказать. Мне нужно либо найти работу, либо отправиться в путешествие на колонизируемую планету.
— Я только хотела сказать, кажется, у меня все-таки есть аппетит, — сказала Ирина и покраснела. — Я для себя тоже закажу ветчину с яйцами, и тосты, и масло, и джем. И я не буду пить чай. Я тоже выпью эспрессо. И апельсиновый сок, как вы. — Сказав это, она быстро побежала в салон.
У меня возникло страшное подозрение, что босс платил мне намного больше, чем я заслуживала. О, я хороший курьер, лучше всех, но сколько сейчас платят курьерам?
Я снял свои часы и увидел, что было ровно девять. Я включил маленький японский транзисторный приемничек, который всегда возил с собой и сейчас вынул из чемодана. Покрутив ручку настройки, я поймал «Норддойчер Рундфунк». Потом поставил радио на край ванны, залез в горячую воду, намылился и прослушал последние новости. Новости длились пятнадцать минут, под конец следовали местные, однако диктор ни слова не сказал о лагере «Нойроде» и о том, что там произошло, ничего об убийстве в Сан-Паули, вообще ничего, что касалось бы моего дела. Дослушивал новости я, уже бреясь перед зеркалом. Я стоял голый. Диктор еще сообщил прогноз погоды (пасмурно и дождливо), и я подумал, что дело, за которым я охотился, было гораздо сложнее, чем я предполагал, иначе не было бы этого полного запрета на информацию. Потом мне вдруг вспомнилось, что Ирина захотела вместо чая эспрессо, так же, как и я, ветчину с яйцами и апельсиновый сок.
Я могла бы наняться рядовой, потом (в этом я не сомневалась) быстро дослужилась бы до сержанта. Это меня не очень привлекало, но, возможно, мне придется поступить именно так. Тщеславие не принадлежит к числу моих недостатков; для большей части гражданских работ я просто неквалифицированная рабочая сила — я это знаю.
— Последний удар гонга раздастся в девять часов пятнадцать минут, — объявил диктор.
Что-то еще меня останавливало, что-то еще толкало вперед. Я не хотела отправляться на чужую планету в одиночестве. Меня это пугало. Я потеряла свою новозеландскую семью (если она вообще у меня была), босс умер, и я чувствовала себя так, как чувствовал себя Крошка Цыпленок, когда на него падало небо, мои настоящие друзья из числа моих коллег разъехались в разные стороны — кроме этих троих, но и они скоро собирались уехать — и я умудрилась потерять Жоржа, Дженет и Иена.
Я вдруг неожиданно понял, что люблю Ирину.
И несмотря на кружащийся вокруг меня Лас-Вегас, я чувствовала себя одинокой, как Робинзон Крузо.
Такое в моей жизни было один-единственный раз, и я не был уверен, что у меня есть повод радоваться этому обстоятельству. Все это скорее тяготило меня. Моя последняя любовь случилась шестнадцать лет назад, длилась всего полгода и закончилась омерзительно.
Я хотела, чтобы вместе со мной с Земли уехали Дженет, Иен и Жорж. Тогда я бы не боялась. Тогда я могла бы всю дорогу улыбаться.
17
Кроме того — Черная Смерть. Надвигалась чума.
Мы завтракали втроем за передвижным столиком, который вкатил незнакомый официант. Я спросил его, кто будет дежурить после обеда. Он назвал фамилию хорошо знакомого мне кельнера. Я всегда обращался к нему по имени, называя его «господин Оскар», и теперь был рад, что увижу именно его.
Да, да, я сказала боссу, что мое полуночное предсказание было чепухой. Но он сказал мне, что его аналитический отдел предсказал то же самое, но не через три года, а через четыре. (Слабое утешение!)
Я была вынуждена серьезно воспринимать свое предсказание. Я должна была предупредить Иена, Дженет и Жоржа.
Проглотив яйца, ветчину и кучу тостов, я взял бумагу и ручку и с помощью Берти набросал подписи под фотографиями. Берти маркировал каждую пленку и делал себе пометки. Я пил горячий крепкий кофе и улыбаясь поглядывал на Ирину, но наталкивался лишь на ее серьезный взгляд. Один раз она кивнула. Мы спросили ее разрешения работать за завтраком, она не возражала. После подписей я спросил Ирину разрешения закурить, и она опять не возражала. После трех «Голуаз» и еще пары чашек кофе я написал еще и убойную статью, которая не должна была быть чересчур длинной. Было почти десять.
Я не рассчитывала напугать их этим — я не думаю, что эту троицу вообще можно напугать. Но я хотела сказать: «Если вы не хотите переселяться, то по крайней мере отнеситесь к моему предупреждению серьезно и хотя бы держитесь подальше от больших городов. Если появится вакцина, привейте ее себе. Но не забывайте о моем предупреждении».
Я поднялся, перешел к телефону рядом с диваном и назвал девушке-телефонистке (теперь уже работала утренняя смена) номер «Блица» во Франкфурте, надеясь, что на приеме сидела черненькая Ольга. У нее это получалось лучше других. Днем там работали шесть девушек, ночью — две.
Индустриальный Парк расположен по дороге к Плотине Гувера; там же находится и Трудовой Рынок. В Вегасе машины в пределы города не допускают, но везде есть движущиеся тротуары, а один протянут до самого Индустриального Парка. Чтобы добраться дальше, до Плотины или Боулдер-Сити, есть автобусный маршрут. Я планировала воспользоваться им, потому что «Шипстоун-Долина Смерти» арендует часть пустыни между Восточным Лас-Вегасом и Боулдер-Сити в качестве зарядочной станции, и я хотела посмотреть на нее, чтобы пополнить свой запас знаний.
— Можно я тоже позвоню? — спросил Берти. — Я позвоню с того аппарата, который в спальне. — Берти переоделся, теперь на нем был шерстяной фланелевый костюм, голубая рубашка и светлый галстук. Он выглядел по-настоящему элегантно.
Мог ли комплекс «Шипстоун» быть тем корпоративным государством, которое стояло за Кровавым Четвергом? Я не могла найти причины для этого. Но это должна была быть сила, способная покрыть весь земной шар и в одну ночь добраться до Цереры. Таких было немного. Мог ли это быть сверхбогатый человек или группа людей? Опять же, выбор небольшой. Так как босс умер, я, возможно, об этом так никогда и не узнаю. Я часто ругалась с ним — но именно к нему я обращалась, когда чего-нибудь не понимала. Я не знала, насколько полагалась на него, пока его поддержка не исчезла.
— Конечно.
Трудовой Рынок — это большое здание типа пассажа, в котором есть все, от роскошных контор «Уолл-стрит джорнэл» до вербовщиков, которые держат свои конторы у себя под шляпами, никогда не садятся отдохнуть и редко замолкают. Везде висят объявления, везде ходят люди, и вообще Рынок напомнил мне Нижний Виксберг, только пахло здесь лучше.
Ирина была в замешательстве.
Военные и полувоенные свободные компании собрались с восточной стороны. Голди переходила от одной к другой, а я ходила за ней. В каждой она оставляла свое имя и копию своего послужного списка. Мы задержались в городе, чтобы распечатать его, она договорилась о почтовом ящике и уговорила меня тоже заплатить за почтовый ящик и телефонный номер. — Фрайдэй, если нам придется остаться здесь больше, чем на один или два дня, я выеду из «Дюн». Ты ведь обратила внимание на суточную стоимость номера? Это хорошее место, но здесь каждый день продают тебе заново кровать. Мне это не по карману. Может быть, ты можешь себе это позволить, но…
— Оставайтесь здесь, — успокоил я ее. — У нас нет от вас секретов. Вы можете спокойно слушать то, что я буду передавать. Кому ты хочешь звонить?
— Не могу.
— Маме, — произнес Берти со своей обычной мальчишеской улыбкой. В поездках он при первой возможности каждый день звонил матери. Разумеется, не из Южной Америки или Японии. Оттуда он слал телеграммы. Он очень любил свою мать, и она обожала своего сына. Берти пояснил: — Ведь сегодня у нас будет сумасшедший день. Позже я уже не соберусь. Еще хочу послать ей цветы через фирму «Флойроп». Магазинчик внизу в холле, наверное, уже открыт.
И я оформила себе как бы домашний адрес и послала своему мозгу напоминание сказать об этом Глории Томосаве. Я заплатила за год вперед… и обнаружила, что это дало мне какое-то странное чувство надежности. Это не был даже шалаш из листьев… но это был фундамент, адрес, который не смоет водой.
— Передай большой привет своей маме, — бросил я ему вдогонку, и тут как раз зазвонил мой телефон. Я закурил новую «Голуаз» и снял трубку. Это было издательство. Я назвал свою фамилию и попросил принять материал. Сразу же раздался женский голос. «Слава Богу, — подумал я, — мне повезло».
Голди не взяли на службу в этот день, но она не выглядела расстроенной. Она сказала мне:
— Доброе утро, Ольга, — приветствовал я ее. — Это Вальтер Роланд. У меня срочный материал.
— Машинка или стенография? — спросила черненькая Ольга.
— Сейчас нет войны, вот и все. Но мир не продолжается больше месяца или двух. Потом снова начнется набор, а мое имя будет в картотеке. А пока я зарегистрируюсь на городской бирже и буду работать на временных работах. Я скажу тебе одну вещь относительно подкладывания суден, Фрайдэй: медсестры никогда не голодают. Имеющаяся сейчас временная нехватка медсестер существует уже больше столетия, и скоро не исчезнет.
— Стенография. А потом передать.
Второй вербовщик, к которому она обратилась — представитель «Чистильщиков Ройер», «Колонны Цезаря» и «Старухи с косой» (все отборные, всемирно известные подразделения) — после того, как Голди рассказала ему о себе, повернулся ко мне. — Ну, а вы? Вы тоже квалифицированная медсестра?
— Начали, — скомандовала Ольга.
— Нет. — сказала я. — Я боевой курьер.
— О’кей, — сказал я и начал диктовать, бросив при этом взгляд на Ирину. Она посмотрела на меня очень серьезно и грустно. Я углубился в свои бумаги…
— На это спрос небольшой. Сейчас большинство подразделений пользуются экспресс-почтой, если не работает терминал.
Я почувствовала, что тут задето мое самолюбие — босс предупреждал меня против этого. — Я лучшая, — ответила я. — Я могу отправиться куда угодно… и то, что я несу, попадает по назначению, когда не работает почта. Как, например, во время последнего чрезвычайного положения.
18
— Это правда, — сказала Голди. — Она не преувеличивает.
Это был большой город, со множеством людей, окруженный мощными каменными стенами, никто не мог его покинуть. В стенах было четыре гигантских башни, устремленных высоко в небо. А на башнях стояли чудовищно огромные фигуры, непрерывно подававшие свои громоподобные голоса. И вот по улицам могущественного города шла фройляйн Луиза вместе со своим умершим любимцем, призванным на имперскую службу труда, — бывшим студентом философии из Рондорфа под Кёльном. И фройляйн была бесконечно счастлива оттого, что с ней был студент, ибо чувствовала себя потерянной и беззащитной в этом огромном городе.
— Все равно большого спроса на ваши таланты нет. Умеете ли вы делать еще что-нибудь?
И фигура на первой башне кричала:
(Нельзя мне хвастаться!)
— Идите ко мне, вы все, которые живете под тяжким бременем! Все вы рождены равными! Все вы обладаете одинаковыми правами! Все вы по закону одинаково защищены от голода, нищеты и страха! Стремитесь к счастью! Твердо придерживайтесь идеалов справедливости, умеренности, воздержания, скромности и добродетели!
— Какое ваше любимое оружие? Я буду драться им с вами, по спортивным правилам или по-настоящему. Позвоните своей вдове, и мы начнем.
Однако спешившие мимо люди отнюдь не были равнорожденными и отнюдь не обладали одинаковыми правами и не были одинаково защищены от голода, нищеты и страха, и меньше всего было заметно справедливости и добродетели. Гораздо больше бросались в глаза бедные и богатые, цветные и белые, угнетатели и угнетенные, эксплуататоры и эксплуатируемые, бьющие и побитые, преследователи и преследуемые. И фройляйн Луиза спросила своего друга:
— Значит, сразу в бой? Вы мне напоминаете фокстерьера, который у меня когда-то был. Ну, ладно, дорогая, я не могу играть с вами в игрушки; у меня еще есть работа. Просто скажите мне правду, и я занесу вас в картотеку.
— Кто это так кричит на первой башне?
— Простите, начальник. Мне не следовало хвастаться. В общем, я курьер высшего класса. Если я что-то несу, это попадает по назначению, и гонорар мой очень высок. Или зарплата, если меня нанимают как штабного офицера. А насчет всего остального, естественно, я должна быть лучше всех, безоружная или с оружием, потому что то, что я несу, должно попасть по назначению. Если хотите, вы можете записать меня как рядового солдата — оружие значения не имеет. Но меня не интересуют боевые действия, если только не платят большие деньги. Я предпочитаю курьерские обязанности.
И студент ответил ей:
Он сделал какие-то пометки. — Ладно. Но не стоит слишком надеться. Ребята, на которых я работаю, вряд ли будут использовать курьеров, разве что на поле боя…
— Это проводник идей демократии.
— Я умею и это. То, что я несу, попадает по назначению.
И фигура на второй башне гремела:
— Или вас убивают. — Он улыбнулся. — Они скорее используют суперсобаку. Послушайте, посыльные вроде вас больше нужны корпорациям, а не военным. Почему бы вам не оставить свое имя в конторах мультинационалов? Здесь представлены все крупные корпорации. И у них больше денег. Намного больше денег.
— Пусть будут прокляты все грешники, которые предаются похоти! Пусть будут прокляты навечно и сгорят в адском огне все, кто и в помыслах и в жизни поддается половым соблазнам и всем другим земным инстинктам!
Я поблагодарила его, и мы ушли. Поддавшись уговорам Голди, я зашла в местное почтовое отделение и распечатала собственный послужной список. Я собиралась уменьшить запрашиваемую зарплату, будучи уверена, что босс мне переплачивал — но Голди мне не позволила. — Подними ее! Это твой лучший шанс. Подразделения, которым ты нужна, либо без разговоров заплатят… либо, по крайней мере, вызовут тебя и попытаются сторговаться. Но снижать себе цену? Послушай, дорогая, никто не покупает вещи на дешевой распродаже, если может позволить себе все самое лучшее.
И люди, пробегавшие мимо фройляйн Луизы, опускали головы, и в их глазах стояли страх и вина. И фройляйн Луиза спросила своего друга:
Я оставила по копии в каждой из контор мультинационалов. Я, в общем-то, ни на что не надеялась, но если кому-нибудь понадобился бы лучший в мире курьер, он мог бы изучить мои таланты.
— Кто это так кричит на второй башне?
Когда конторы начали закрываться, мы вернулись в гостиницу, чтобы успеть к обеду, и заметили, что и Анна, и Барт немного навеселе. Нет, они не были пьяные, просто радостные, и движения их были чуточку замедленные.
И студент ответил:
Барт стал в позу и провозгласил:
— Это глава христиан.
— Дамы! Сморите на меня и восхищайтесь! Я великий чловек…
И фигура на третьей башне громыхала:
— Ты напился.
— Конечно, Фрайдэй, любимая моя. Но ты вишь перед собой чловека, крый сорвал банк в Монткарло. Я гений, отъявленный, настоящий, живой финансый гений. Можь меня потрогать.
Я собиралась его потрогать, но позже, ночью. Я поинтересовалась:
— Боритесь за диктатуру пролетариата! Уничтожайте капитализм! Преследуйте коррупцию и безнравственность! Стройте государство рабочих, крестьян и интеллигенции!
— Анна, Барт сорвал банк?
И люди склоняли свои головы в горечи и страхе, и ни один не осмеливался посмотреть в лицо фройляйн Луизе, и она спросила студента:
— Нет, но он сдвинул его с места. — Она тихонько рыгнула. — Извиняюсь. Мы немного проиграли здесь, потом пошли во «Фламинго», чтобы перебить фишку. Когда пришли туда, как раз заканчивали принимать ставки на третий заезд в Санта-Аните, и Барт поставил штуку на кобылку с именем его мамочки — рискнул, а она всех обошла. Ну, а рядом с букмекерской конторой стоит рулетка, и Барт ставит выигрыш на двойное зеро…
— А кто это стоит на третьей башне?
— Он был пьян. — заявила Голди.
И студент ответил:
— Я был гениален!
— Это вождь коммунистов!
— И то, и другое. Выпало двойное зеро, и Барт поставил эту кучу денег на черное и выиграл, оставил там и выиграл, переставил на красное и выиграл — и крупье послал за начальником. Барт захотел играть ва-банк, но начальник ограничил его пятью килобаксами.
И они пошли дальше по бесконечным улицам и услышали, как орала гигантская фигура на четвертой башне:
— Крестьяне. Гестаповцы. Лакеи. Ни одного насъящего спортсмена во всем казино. Я ушел оттуда.
— Будьте отважными и сильными, будьте готовы отдать свою жизнь за отечество! Уничтожайте выродков еврейской нечисти! Чистота и честь — вот цель вашей жизни ради будущего вашего народа и счастья ваших детей!
— И все проиграл, — сказала Голди.
И люди сгибались еще ниже и пробегали еще быстрее мимо, и в их лицах отражались террор и страх, от которых они страдали, и фройляйн Луиза спросила студента:
— Голди, моя старушка, ты меня не уважаешь.
— Кто это стоит на четвертой башне?
— Он мог бы все проиграть, — согласилась Анна, — но я проследила, чтобы он последовал совету начальника. В окружении шести шерифов казино мы пошли прямо в контору «Лаки Страйк Стэйт Бэнк», которая находилась у них в казино, и положили эти деньги на счет. Иначе я не выпустила бы его оттуда. Представьте себе, как можно донести полмегабакса наличными от «Фламинго» до «Дюн». Он живым даже до обочины тротуара не дошел бы.
И студент ответил:
— Чепуха! В Вегасе преступность меньше, чем в любом ругом городе в Серной Америке. Анна, любовь моя, ты слишком много командуешь и капризничишь. Тиранша. Я не женюсь на тебе, даже если ты в общесном месте сташь передо мной на колени и бушь умолять. Весто этого я спрячу твои туфли, буду бить тебя и кормить одними сухрями.
— Это фашистский фюрер!
— Да, дорогой. Но теперь ты можешь надеть свои собственные туфли, потому что ты сейчас будешь кормить нас троих. Сухарями с красной икрой и трюфелями.
И царила в этом городе большая нужда, ибо фройляйн Луиза видела, что все люди жили под гнетом четырех всемогущих великанов на башнях и не осмеливались роптать, они жили в плену и несвободе. И фройляйн очень опечалилась этим…
— И шампанским. Но не потому, что ты меня тиранизинуешь. Дамы. Фрайдэй, Голди, мои любимые — вы поможете мне восславить мой финансовый гений? С возлияниями, фазанами и потрясающими танцовщицами в замечательных шляпках?
Так начинался сон, который приснился Луизе Готтшальк в купе пассажирского поезда, выехавшего из Ротенбурга в направлении Гамбурга через три четверти часа после того, как она сошла с кёльнского поезда. Поезд был еще почти пуст и часто останавливался. Фройляйн Луиза твердо решила не засыпать ни при каких обстоятельствах, потому что она знала, что ей нужно быть гораздо осторожнее, чем раньше. Однако усталость была сильнее, и вскоре она уже спала и видела этот странный сон. Позже она рассказывала мне о нем и о своих приключениях в Гамбурге — что я теперь и записываю. Она сказала:
— Да, ответила я.
— Это был ужасный сон. И такой страшный. И вообще я уже не знаю, приснился ли он мне, действительно ли я видела его. Но точно, что это было Божье послание для меня.
— Да, пока ты не передумал. Анна, ты сказала «полмегабакса»?
— А что было потом? — спросил я.
— Барт. Покажи им.
Фройляйн Луиза ответила, что помнит все в мельчайших подробностях и наверняка ей было суждено заглянуть в будущее. Люди вдруг поняли, что не в силах больше выносить свою ужасную несвободу и чудовищные голоса четырех всемогущих. Эти голоса становились все тише и тише, пока не были заглушены криком: «Свобода!»
Барт извлек чековую книжку и с самодовольным видом дал нам на нее посмотреть. 504000,00 бк. Больше полумиллиона в единственной в Северной Америке твердой валюте. Гм, немногим больше тридцати одного килограмма чистого золота. Нет, я бы не стала нести такую сумму по улице — даже в золотых слитках. Без тачки — нет. Это была почти половина моего собственного веса. Чековая книжка удобнее.
Да, я была согласна пить шампанское Барта.
И крик одного единственного человека перерос в крики сотен тысяч, миллионов: «Свобода! Свобода! Свобода!»
Что мы и сделали, в кабаре «Звездная пыль». Барт знал, сколько дать на чай старшему официанту, чтобы он усадил нас поближе к сцене (а может быть, он дал слишком много, не знаю), и мы потягивали шампанское и ели замечательный обед, главным блюдом которого была корнуоллская куропатка, в счете, правда, названная голубем, и танцовщицы были молоденькие, симпатичные, веселые, здоровые, и пахло от них хорошо. Там еще были танцовщики, с набитыми чем-то гульфиками, чтобы нам женщинам было на что посмотреть, только я на них не очень обращала внимание, потому что от них не так пахло, и у меня возникло ощущение, что они больше интересуются друг другом, чем женщинами. Это, конечно, их дело, но в целом мне больше понравились танцовщицы.
И в закрытом городе разразилась революция, а фройляйн со студентом стали ее свидетелями, и Луиза видела, как люди гроздьями, словно муравьи, висели на стенах и штурмовали четыре высокие башни. Несчетное количество их срывалось, но на их месте появлялись все новые и новые, и, наконец массы достигли возвышений, на которых стояли четверо властелинов. И массы безоружных людей набросились на тиранов, и были страшные бои, и разлетались в разные стороны тысячи тел, когда властелины оборонялись, но в конце концов победили отчаявшиеся, и они сбросили тиранов с башен и забили их тяжелыми камнями.
И у них был потрясающий фокусник, который доставал из воздуха живых голубей так, как большинство фокусников достает монеты. Я обожаю фокусников, но никогда не понимала, как они это делают, и смотрю я на них с открытым ртом.
Когда властелины были уничтожены, всех охватило необычайное ликование, и миллионы людей бросились на стены, окружавшие город, и под их натиском стены рухнули, и люди устремились прочь из города, оглашая воздух воплем: «Свобода!»
Этот фокусник сделал то, что подразумевало сделку с дьяволом. В какой-то момент он заменил свою симпатичную ассистентку одной из танцовщиц. Его ассистентка не была слишком тепло одета, но у танцовщицы с одной стороны были надеты туфли, с другой — шляпка, и только улыбка между ними.
Фройляйн Луиза и студент были увлечены обезумевшими толпами; спотыкаясь об обломки стен, они покинули пределы города. И фройляйн Луиза подумала: «Наконец-то эксплуатируемые получат вознаграждение, запуганные обретут уверенность, угнетенные — права, измученные и порабощенные — избавление, убогие — сострадание, отчаявшиеся — надежду».
Фокусник начал доставать голубей из нее.
Но не успела она это подумать, как в толпе послышались крики, она увидела группы людей в людском потоке, их становилось все больше, и она все чаще слышала выкрики:
Я не поверила тому, что увидела. Там не так много места, и все равно было бы слишком щекотно. Значит, этого не происходило.
— Вот теперь у вас есть свобода, но сможете ли вы самостоятельно распорядиться ею?
Но я собираюсь вернуться и посмотреть на это с другой точки. Это просто не может быть правдой.
— Нет, не сможете!
Когда мы вернулись в «Дюны», Голди захотела посмотреть шоу в холле, но Анне хотелось спать. Поэтому я согласилась посидеть с Голди. Барт попросил придержать для него место, потому что он собирался вернуться сразу, как отведет Анну наверх.
— Мы должны вам в этом помочь!
Но он не вернулся. Когда я поднялась в номер, я не удивилась, когда обнаружила, что дверь в другую комнату закрыта; перед обедом мой нос предупредил меня, что вряд ли Барт будет вторую ночь успокаивать мои нервы. Но это было их дело, и я не испытывала особой нужды. Барт поступил благородно, когда мне это действительно было нужно.
— Мы покажем, что нужно вам, получившим свободу!
Я думала, что, возможно, Голди расстроится, но она выглядела спокойной. Мы просто легли в постель, посмеялись о том, откуда он мог вытаскивать этих голубей, и уснули. Когда я засыпала, Голди уже тихо похрапывала.
— Благодаря нам ваша свобода станет раем!
Снова меня разбудила Анна, но в это утро она не выглядела рассерженной; она вся сияла. — Доброе утро, дорогие мои! Пойдите пописайте и почистите зубки; завтрак будет подан через две секунды; Барт как раз выходит из ванны, так что не теряйте времени.
И миллионы людей, только что обретших свободу, забыли обо всех своих мечтах, о которых грезили в аду своей жизни в этом городе, и купились на новые грезы громко кричавших и перебивавших друг друга. И кричавшие взахлеб были торговцами.
Во время второй чашки кофе Барт сказал:
Торговцы расхваливали своим согражданам то, в чем те, еще совсем беспомощные и растерянные, якобы нуждались, о чем якобы мечтали. А это, так кричали торговцы, были благосостояние и роскошь, любовь и вожделение, желание, чтобы тебя не трогали, карьера и собственность, слава, успех, знания, доступность всего мира, власть, красота, мужественность, секс, наркотики, приключения и еще тысяча вещей. И люди, только что избавившиеся от одной большой кабалы, верили тем среди них, которые были торговцами, и покупали, покупали у них, тут же попадая в новую кабалу, и фройляйн Луиза с грустью смотрела, как преображались лица соблазненных, как они на глазах сникали, становились уродливыми, загнивали и покрывались щербинами, как при оспе. От жадности искажались лица тех, кому торговцы продавали богатство, потухшими и пустыми становились лица тех, кому продали безумные оргии, осунувшимися и серыми — лица тех, кто через торговцев стал жертвой наркотиков. Опустошенными стали лица купающихся в роскоши, жестокими — получивших власть, окаменевшими — купивших карьеру, самонадеянными — славу, злыми — собственность, высокомерными — лица тех людей, которые купили знания. И все неистовее становился этот круговорот, все больше грез приобретали себе люди у торговцев, голоса которых звучали уже несравненно громче, чем когда-то голоса четырех властителей: «Покупайте, люди, покупайте! Покупайте! Покупайте! Покупайте!»
— Ну, что, дорогая?
И люди покупали, покупали, покупали.
Анна спросила:
И все, что они покупали, было ничтожно.
— Сказать?
Потому что торговцы продавали им не что иное, как грезы.
— Давай, милая.
— Ладно. Голди, Фрайдэй… Мы надеемся, вы сможете уделить нам немного времени сегодня утром, потому что мы любим вас обеих и хотим, чтобы вы были с нами. Мы сегодня утром женимся.