— Я знаю. Это для того, чтобы стать ближе. Мы станем ближе.

— Ну… Я так долго ждала… Господи, мы все ждем, но… Не слушай, милый. Повернись немного. Я помогу.

И когда они слились, грокая вместе, Майк сказал мягко и восторженно:

— Ты есть Бог.

То, что она ответила, не было словами. И затем, когда их гроканье стало еще ближе, и Майк почувствовал себя почти совсем готовым рассоединиться, ее голос вернул его:

— О!.. О! Ты есть Бог!

— Мы грокнули Бога.

Глава 25

Люди на Марсе строили воздушные купола для мужчин и женщин, прибывших последним кораблем. Стройка шла быстрее, чем было запланировано: помогали марсиане. Часть сэкономленного времени была потрачена на предварительные изыскания долговременного плана по высвобождению связанного кислорода марсианских песков, чтобы сделать планету более дружелюбной к будущим поколениям поселенцев.

Старшие не помогали и не мешали этому плану — время еще не пришло. Сосредоточенные размышления привели их к важнейшему узлу, способному сформировать марсианское искусство на много миллионов лет вперед.

На Земле продолжались выборы, а один весьма известный поэт опубликовал сокращенный вариант стихотворения, полностью состоящего из знаков препинания и пробелов. «Тайм» опубликовал на него рецензию, а еще предложил, чтобы стенограммы Ассамблеи Федерации передавались в прессу.

Развернулась колоссальная кампания по более широкой продаже репродуктивных органов растений, и миссис Джозеф Дуглас («Тень Величия») заявила следующее: «Пусть лучше на моем обеденном столе не будет салфетки, чем цветов». Тибетский лама из Палермо, Сицилия, возвестил в Беверли-Хиллз о недавно открытом древнем искусстве йоги — пульсирующем дыхании, улучшающем как прану, так и космическое притяжение полов. От его членов требовалось принимать позу matsyendra одетыми в домотканые полотняные одежды, в то время как сам он громко читал избранные места из «Ригведы», а его помощник-гуру в соседней комнате проверял кошельки. Ничего не было украдено: прицел был более дальним.

Президент Соединенных Штатов провозгласил первое воскресенье ноября Днем бабушки и настоял, чтобы Америка встречала этот день цветами. Система похоронных бюро была обвинена в снижении цен. Епископы-фостериты после тайного конклава возгласили второе Главное Чудо Церкви; Верховный Епископ Дигби был взят живым на небеса и возведен в архангелы, став правой рукой архангела Фостера. Интерес к славным вестям подогревался предстоящим Небесным подтверждением выборов нового Верховного Епископа, Хью Шорта — кандидата, принятого фракцией Буна после того, как множество других было отсеяно.

«Унита» и «Хой» опубликовали идентичные разоблачения об избрании Шорта, «Осерваторе Романо» и «Крисчен Сайенс Монитор» прогнозировали выборы, «Таймс оф Индиа» хохотал, а манчестерский «Гардиан» ограничился простым сообщением: фостериты в Англии малочисленны, но крайне воинственны.

* * *

Дигби был не особо доволен своим возвышением. Человек с Марса оборвал его работу на середине, а этот болван Шорт, конечно же, пустит все на самотек. Фостер слушал с ангельским терпением, пока Дигби не иссяк, и затем сказал:

— Послушайте-ка, юноша, вы теперь ангел, так что выкиньте все это из головы. В вечности нет места взаимным упрекам. Вы тоже были изрядным ослом, пока не отравили меня, но потом действовали весьма неплохо. Теперь, когда Шорт стал Верховным Епископом, он все будет делать как надо, по-другому он просто не сможет. То же самое с католическими папами. Некоторые из них до избрания были просто старыми ослами.

Дигби унялся, но высказал определенную просьбу.

Фостер покачал нимбом.

— Нельзя трогать его. Даже и не пытайтесь. Конечно, вы можете подать официальное заявление на чудо, если хотите выставить себя дураком. Но предупреждаю, его отклонят: вы еще не поняли нашу Систему. Марсиане имеют собственную структуру, отличную от нашей, и до тех пор, пока они будут в нем нуждаться, мы не сможем его тронуть. Они ставят собственный спектакль по своему сценарию. Вселенная многообразна, и для каждого что-нибудь да найдется… эту истину вы, прикладники, часто упускаете из вида.

— Хотите сказать, что этот подонок имел полное право отпихнуть меня в сторону? А я должен смириться?

— Я смирился с тем же, не так ли? А сейчас я помогаю вам, разве нет? Поглядите: кругом полно работы, и ее надо делать. Босс желает иметь спектакль, а не проблемы. Если вам нужен отгул, чтобы успокоиться, берите его и отправляйтесь в мусульманский рай. В противном случае поправьте нимб, расправьте крылья и окунайтесь в работу. Чем быстрее вы начнете действовать по-ангельски, тем быстрее почувствуете себя ангелом. Будьте счастливы, юноша!

Дигби испустил глубокий вздох.

— О\'кей, я счастлив. С чего начинать?

* * *

Джубал не слышал об исчезновении Дигби, когда об этом объявили в первый раз, а когда услышал, то отбросил прочь возникшее было слабенькие подозрение. Если Майк и приложил к этому руку, то тайна эта ушла вместе с Дигби, а что там случается с верховными епископами, волновало Джубала меньше всего.

Его домашнее хозяйство пришло в полное расстройство. Джубал сообразил, что произошло, не знал только с кем, да и не очень-то дознавался. Майк был совершеннолетним и показал, что может постоять за себя в драке. Кстати, мальчику самое время немного просолиться.

Джубал не мог восстановить картину преступления по поведению девушек, потому что комбинации все время менялись: ABC против D, затем BCD против A… или AB против CD, или AD против CB и так далее, всеми способами, какими четыре женщины могут нападать друг на друга.

Это продолжалось почти целую неделю после визита в церковь, предпринятого явно не под счастливой звездой, и все это время Майк оставался в своей комнате, находясь, по большей части, в таком глубоком трансе, что Джубал наверняка объявил бы его мертвым, не доведись ему видеть такое раньше. Джубал и вовсе не обратил бы на это внимания, если бы не пострадал его комфорт. Девушки, казалось, только тем и занимались, что по очереди заходили на цыпочках посмотреть, «как там себя чувствует Майк». Все они слишком увлекались готовкой, позабросив секретарские обязанности. Даже твердокаменная Энн… Черт, Энн оказалась хуже всех! Взгляд отсутствующий, говорит невпопад… Джубал готов был спорить на остаток собственной жизни, что доведись Энн свидетельствовать второе пришествие, она запомнила бы дату, время, личность, сопутствующие события и атмосферное давление, и ее спокойные голубые глаза ни разу бы не моргнули.

Поздним вечером в четверг Майк пробудился, и мгновенно вся четверка была к его услугам… «прахом под колесами его колесницы». Девушки вновь стали обслуживать Джубала, поэтому он, оценив вернувшееся счастье, не стал предпринимать ничего радикального. Хотя у него и появилась мыслишка, что если бы он начал рыпаться, Майк мог бы упятерить их жалование с помощью почтовой открытки Дугласу…

* * *

С возвращением домашнего покоя Джубал перестал обращать внимание на то, кем управлялось его королевство. Обеды подавались вовремя и были вкуснее, чем всегда. Когда он кричал: «Ко мне!», являющаяся на призыв девушка буквально лучилась счастьем и делала все так, как надо.

Помимо прочего с Майком произошли интересные перемены. До этой недели Майк был послушен, но в целом его поведение Джубал классифицировал как некоторую форму неврастении. Теперь же он был настолько уверен в себе, что Джубал назвал бы это самоуверенностью, не будь Майк неизменно вежлив и внимателен к другим.

Он принимал почтение девушек как нечто естественное, он теперь казался старше своего возраста, голос его окреп, он говорил не с робостью, но с силой. Джубал решил, что Майк наконец присоединился к человеческой расе. Пациента можно было выписывать.

За исключением (напомнил себе Джубал) одного: Майк до сих пор ни разу не смеялся. Он мог улыбнуться шутке и иногда даже не просил разъяснить ее. Майк бывал радостен, даже весел — но никогда не смеялся.

Джубал решил, что это не так уж важно. Пациент был здоров рассудком и телом — и был человеком. Всего несколько недель назад Джубал был совсем не уверен в успехе. Он был слишком осторожен, чтобы давать какие-либо гарантии.

Начиная с первых дней их встречи Джубал твердил Майку, что он здесь желанный гость… но советовал выйти и посмотреть мир, как только он будет в состоянии это сделать. Джубал вроде бы не должен был удивиться, когда однажды за завтраком Майк объявил, что уходит. Но он был удивлен и, к удивлению своему, расстроен.

Он скрыл это, спросив с деланным безразличием:

— Вот как? И когда же?

— Мы уходим сегодня.

— Хм. Множественное число. Значит, теперь мы с Ларри и Дюком будем сами себе готовить?

— Мы говорили об этом, — ответил Майк. — Мне очень нужен кто-нибудь, Джубал. Я еще не очень хорошо знаю, как люди делают некоторые вещи, и допускаю ошибки. Я хотел уйти с Джил, потому что она собирается продолжать учить марсианский. Но если тебе трудно отпустить кого-то из девушек, это могут быть Дюк или Ларри.

— Я имею право голоса?

— Джубал, ты должен решать. Мы знаем это.

«Сынок, сейчас ты сказал, наверное, первую в жизни ложь».

— Сомневаюсь, что я удержу даже Дюка, если ты позовешь его. Я думаю, пусть это будет Джил. Но слушайте, ребята… Этот дом — ваш.

— Мы знаем это, Джубал. Мы вернемся. И снова разделим воду.

— Обязательно, сынок.

— Да, Отец.

— Что?

— Джубал, в марсианском нет слова «отец». Но позднее я грокнул, что ты мой отец. И отец Джил.

Джубал взглянул на Джил.

— Мм… Я грокнул. Что ж, позаботьтесь о себе, ребята.

— Да. Идем, Джил.

Они ушли раньше, чем он поднялся из-за стола.

Глава 26

Это был самый обычный карнавал: карусели, леденцы на нитках, незатейливые балаганы, освобождающие простаков от долларов. Лекция на сексуальную тему, учитывающая местные взгляды, основывающаяся на взглядах Дарвина, позирующие девушки, чьи одежды вызвали порицание со стороны местных законников. Бесстрашный Фентоп, делающий Смертельный Прыжок перед притихшей публикой. Здесь не было менталиста[25], зато был фокусник; не было бородатой женщины, зато был полумужчина-полуженщина; не было шпагоглотателя, зато был глотатель огня; не было татуированного мужчины, но была татуированная женщина, которая заодно была заклинательницей змей и под занавес выходила «абсолютно голая!.. одетая лишь в живую, экзотически разрисованную кожу!» Любой, кто нашел бы хоть один квадратный дюйм нетатуированной кожи ниже шеи, мог получить двадцать долларов.

Приз оставался невостребованным. Миссис Пайвонски позировала, одетая в живую плоть — свою собственную и четырнадцатифутового удава, которого она звала Лапушкой, причем змея обвивала ее столь продуманно, что даже пастырский совет не мог придраться. В качестве еще одной защитной меры (для удава), во время выступления она стояла на стуле внутри невысокого брезентового заграждения на манер детского манежа, по которому ползала дюжина кобр. Кроме того, освещение было не особенно ярким. Но обещание миссис Пайвонски было честным. Ее муж, до того как умереть, владел небольшой татуировочной студией в Сан-Педро.

Когда с заказчиками было туго, они татуировали друг друга. Наконец она с ног до шеи превратилась в сплошное произведение искусства. Миссис Пайвонски гордилась тем, что является самой разрисованной женщиной в мире и что расписал ее величайший в мире художник — таково было ее искреннее мнение о покойном муже.

Патриция Пайвонски вращалась среди закоренелых грешников без вреда для себя. Они с мужем были обращены самим Фостером. Где бы она ни была, она непременно посещала ближайшую Церковь Нового Откровения. Она с величайшей радостью сбрасывала с себя одежду во время представления, ибо была одета в веру, будто является холстом гениальной религиозной картины, какой не найти ни в музеях, ни в соборах. Когда они с Джорджем увидели Свет, на Патриции оставалось не более трех квадратных футов нетронутой кожи. Ко времени смерти мужа на ней была изображена вся жизнь Фостера от младенческой колыбели, над которой парили ангелы, до славного дня, когда он занял уготованное ему место.

К сожалению, большая часть этой священной истории была скрыта от людских глаз. Но она могла демонстрировать ее на закрытых собраниях Счастливых — в церквях, которые посещала (если пастырь просил об этом, а это бывало почти всегда). Она не способна была проповедовать, не имела музыкального слуха, чтобы петь, никогда не отваживалась произнести речь… зато она была живым свидетельством священного света.

Ее выход был предпоследним. Еще оставалось время убрать фотографии, пройти за кулисы и приготовиться к выступлению. На сцене выступал фокусник.

Доктор Аполло взял стальные кольца и предложил желающим убедиться, что они сплошные. Затем попросил держать кольца так чтобы они касались одно другого, и тронул их своей палочкой. Кольца образовали цепь. Он положил палочку на воздух, принял от ассистентки корзинку яиц и стал жонглировать полудюжиной. Его манипуляции не привлекли большого внимания — все взгляды были прикованы к ассистентке. На ней было больше одежды, чем на девочках из шоу, однако вряд ли где-нибудь у нее можно было найти татуировку. Зрители и не заметили, как вместо шести яиц стало пять, затем четыре… три, два… Под конец доктор Аполло подбрасывал в воздух единственное яйцо.

Сказав: «Яиц с каждым годом все меньше и меньше», — он кинул яйцо в зал и повернулся спиной к толпе. Никто не заметил, что яйцо исчезло, ни в кого не попав.

Доктор Аполло пригласил на сцену мальчугана.

— Сынок, я знаю, что ты думаешь. Ты думаешь, что я не настоящий волшебник. На тебе за это доллар.

Он достал бумажный доллар, но тот исчез прежде, чем мальчик протянул руку…

— Ах, как нехорошо! Я дам тебе другой. Держи! И беги-ка быстрей домой — тебе давно пора спать.

Парнишка бросился бегом со сцены, сжимая монету. Фокусник повернулся к ассистентке.

— Мадам Мерлин, что, мы будем сейчас делать?

Она что-то прошептала ему на ухо. Он покачал головой.

— Ну не здесь же перед всеми.

Она снова что-то шепнула ему. Фокусник вздохнул.

— Друзья, мадам Мерлин хочет в постель. Кто из джентльменов поможет ей?

Он удивленно взглянул на ринувшуюся толпу.

— О, не столько сразу! Кто-нибудь служил в армии?

Добровольцев было все еще слишком много. Доктор Аполло отобрал двоих и попросил:

— Там, за сценой, стоит армейская койка. Отбросьте вон тот занавес. Вот так. Теперь вынесите ее на сцену. Мадам Мерлин, лицом сюда, пожалуйста.

Пока добровольцы несли койку, доктор Аполло делал пассы.

— Спите… спите… вы уже спите. Друзья, она в глубоком трансе. Теперь, джентльмены, положите ее на койку. Осторожно…

Девушку, окоченелую, словно труп, положили на койку.

— Благодарю, джентльмены.

Фокусник взял парящую в воздухе палочку я простер ее к столу, стоявшему у края сцены. Из корзины с бельем поднялась простыня и подплыла к фокуснику.

— Укройте ее. Закройте голову. Не следует глядеть на спящую женщину. Спасибо. Можете спуститься вон туда. Прекрасно! Мадам Мерлин… вы слышите меня?

— Да, доктор Аполло.

— Вы крепко спите. Теперь вы чувствуете себя легкой. Вы спите на облаках. Вы парите…

Закрытая простыней фигура взмыла на фут.

— Ого! Не улетайте совсем.

Мальчишка шепотом объяснил:

— Когда он накинул простыню, она спустилась в люк. А там просто проволока. Он скинет простыню, проволока сожмется и исчезнет. Так кто угодно может.

Доктор Аполло пустил это мимо ушей.

— Чуть выше, мадам Мерлин. Выше… Так…

Фигура под простыней поднялась на шесть футов.

— Там железный прут, — зашептал мальчишка, — его не видно. Вон там, где край простыни свисает до койки.

Доктор Аполло попросил добровольцев убрать койку.

— Она больше не нужна: мадам Мерлин спит на облаках.

Он приблизился к парящей фигуре и прислушался.

— Громче, пожалуйста… Да?.. Она говорит, что и простыня не нужна.

— Ага, вот тут-то проволока и пропадет.

Фокусник сдернул простыню. Зрители вряд ли заметили, что она исчезла. Они глазели на мадам Мерлин, спящую в шести футах над сценой. Приятель парнишки, который так здорово разбирался в фокусах, спросил:

— И где же стальной прут?

Тот ответил:

— Надо смотреть не туда, куда он хочет. Они специально устанавливают свет так, чтобы он слепил глаза.

— Достаточно, прекрасная принцесса, — сказал доктор Аполло. Дайте вашу руку. Проснитесь!

Он повернул ее вертикально и помог сойти на сцену.

— Видал, куда она поставила ногу? Туда и ушел прут. — И мальчишка с удовлетворением добавил: — Просто трюк!

Фокусник выступил вперед.

— А теперь, друзья, уделите благосклонное внимание нашему ученому лектору, профессору Тимошенко…

Вперед вышел конферансье.

— Не уходите! Только сегодня и только благодаря разрешению Совета университетов и департамента безопасности этого прекрасного города мы предлагаем вот эти двадцать долларов тому из вас…

Гвоздь программы закончился. Артисты стали укладывать вещи и помалу готовить шатер к разборке. Поезд отходил утром, поэтому жилые помещения не трогали, чтобы можно было поспать, но со стороны зрительного зала рабочие уже начали снимать стойки.

Конферансье-владелец-менеджер поднялся в жилые помещения, проведя заключительный номер и выпроводив последних зрителей из зала.

— Смитти, не уходи. — Он протянул фокуснику конверт. — Мальчик, мне очень жаль… но вы с женой не поедете в Падуку.

— Я знаю.

— Понимаешь, тут нет ничего личного. Я должен думать о шоу. Мы берем пару менталистов. Они вместе демонстрируют скорочтение, затем она занимается френологией и хиромантией, а он показывает свое умение. Ты ведь знаешь, что у тебя нет сезонного контракта.

— Я знаю, — согласился фокусник. — Я не в обиде, Тим.

— Что ж, я рад, если так. — Конферансье поколебался. — Смитти, хочешь совет?

— Да, я приму его.

— О\'кей. Смитти, твои фокусы на диво хороши. Но фокусы еще не делают фокусника. Ты словно в стороне стоишь от того, что делаешь. Ты ведешь себя, как артист — занимаешься своим делом и не обижаешься на выкрики из зала, и это тебе удается. Но ты не артист. Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что делает ротозея ротозеем. Настоящий фокусник может заставить зрителей пораскрывать рты, достав из воздуха четвертак. Эта левитация, которую ты демонстрируешь — в жизни не видел ничего лучшего, но публика на нее не клюет. Не та психология. Теперь возьмем меня. Я не способен даже достать из воздуха четвертак. Я не умею ничего… кроме одного; но это одно достойно внимания. Я знаю ротозеев. Я знаю, чего они жаждут, даже если они и сами этого не знают. Это умение увлечь, сынок, и не важно, политик ли ты, проповедник на амвоне… или фокусник. Найди, что надо публике, и ты сможешь выкинуть из чемодана половину реквизита.

— Я думаю, вы правы.

— Я знаю, что я прав. Публике нужны секс, кровь и деньги. Мы не даем ей крови — но мы позволяем ей надеяться, что глотатель огня или метатель ножей однажды ошибется. Мы не даем ей денег. Но мы утверждаем ее в праве воровать, отнимая немного ее кровных. Мы не даем ей секса. Но почему семь из десяти покупаются на наш гвоздь программы? Они хотят увидеть голую задницу. И хотя ничего такого они у нас не видят, тем не менее уходят счастливыми.

Что еще нужно публике? Тайна! Люди хотят думать, что мир — весьма романтичное место, хотя это далеко не так. Эта работа — твоя… только ты к ней не способен. Сынок, публика знает, что твои фокусы — обман… да только они хотят верить, и тут ты им должен помочь. Вот чего тебе недостает.

— Как мне это сделать, Тим?

— Черт, ты должен научиться сам. Только… Ну взять хотя бы, что ты величаешь себя в афишах Человеком с Марса. Не надо предлагать дураку то, чего он не в состоянии переварить. Люди видели Человека с Марса на фото и по стерео. Ты немного смахиваешь на него… Но будь ты даже его двойником, публика-то знает, что ему нечего делать в нашем балагане. Это все равно, что объявить шпагоглотателя президентом Соединенных Штатов. Простак хочет верить — но он не любит, когда его держат за дурака. Даже у дурака есть какие-то мозги.

— Я запомню.

— Что-то я разболтался… Словно на сцене. Вы действительно не обиделись? Не будете дуться на меня? Черт, я не должен бы… но может, дать вам немного взаймы?

— Спасибо, Тим. У нас есть деньги.

— Что ж, позаботьтесь о себе. Пока, Джил. — Он стремительно вышел.

Из-за кулис показалась Патриция Пайвонски, одетая в халат.

— Ребята, Тим выкинул ваш номер.

— Мы так или иначе собирались уходить, Пат.

— Я так разозлилась, что даже подумала, не бросить ли и мне этот балаган.

— Но Пат…

— Оставить его без коронного номера! Тим сможет набрать артистов… но гвоздь программы, который не снимут местные власти, найти непросто.

— Пат, Тим прав. Мне не хватает артистичности.

— Что ж… Я провожу вас. Ох, послушайте, ведь шатер-то будут сворачивать только утром. Пойдемте ко мне, посидим.

Джил возразила:

— Патти, лучше ты приходи к нам. Тебе, наверное, понравится большая ванна с горячей водой.

— Мм… Я захвачу бутылочку.

— Нет, — запротестовал Майк. — Я знаю, что ты пьешь. У нас это имеется.

— Ну… Вы живете в «Империале»? Я схожу посмотрю, как там мои детки, и скажусь Лапушке. Я возьму такси и через полчасика буду.

Они поехали в гостиницу. Майк был за рулем. Городок был небольшой, без автоматизированного транспорта, Майк ехал четко на границе допустимой скорости, ныряя в промежутки, которые Джил замечала только когда они оказывались уже позади. Майк делал это абсолютно без усилий. Джил только училась. Он растягивал чувство времени до тех пор, пока жонглирование яйцами или вождение машины не становилось совсем легким делом. Джил подумала, что это довольно необычно для человека, который несколько месяцев назад путался в шнурках для ботинок.

Они не разговаривали. Довольно затруднительно говорить при разном восприятии времени. Вместо этого Джил думала о своей теперешней жизни и обмысливала ее как по-марсиански, так и по-английски. Всю свою жизнь до встречи с Майком она провела под тиранией часов. Маленькой девочкой в школе, девушкой в институте… затем — гнет больничного распорядка…

Карнавальная жизнь была совершенно иной. Кроме того, чтобы несколько раз в день демонстрировать свою красоту, ей ничего не надо было делать в заранее определенное время. Майка не волновало, питались ли они один или шесть раз в день. Все, что она делала по дому, вполне устраивало его. У них было собственное жилье. Во многих городах они не покидали карнавальную площадь до самого отъезда. Карнавал был уютным гнездышком, куда не доходили тревоги окружающего мира.

Конечно, карнавальная площадь была запружена зеваками, но Джил быстро усвоила точку зрения всех артистов. Зрители — не люди. Это пустышки, единственная функция которых — платить наличными.

Карнавал был домом, полным счастья. Но когда они только-только вышли в мир, чтобы продолжать обучение Майка, далеко не все было так чудесно. Их постоянно узнавали, и временами им с трудом удавалось сбегать, причем не только от прессы, но и от людей, которые, похоже, считали себя вправе что-то требовать от Майка.

Наконец Майк надумал себе более взрослые черты. Это, плюс то, что они зачастили в места, где никто не ждал появления Человека с Марса, дало им желанное уединение. Когда однажды Джил позвонила домой и сообщила новый почтовый адрес, Джубал предложил им прикрытие, и пару дней спустя она прочитала в газетах, что Человек с Марса отправился на лечение в тибетский монастырь.

Лечение проходило в «Гриле Хэнка» в городе N, где Джил работала официанткой, а Майк — мойщиком посуды. Когда начальство не смотрело, Майк прибегал к ускоренному способу мытья грязных тарелок. Они поработали там с неделю и двинулись дальше, иногда работая, иногда нет. С тех пор, как Майк открыл для себя публичные библиотеки, они посещали их почти ежедневно. Раньше Майк думал, что библиотека Джубала содержит копии всех имеющихся на Земле книг. Когда он узнал восхитительную правду, они остались в Акроне на месяц: Джил ходила по магазинам, а Майк сидел с очередной книгой в руках.

Но комбинированное шоу Бакстера было приятнейшей частью их извилистого пути. Джил со смешком припомнила тот случай (в каком же городке?), когда арестовали девушек из варьете. Это было несправедливо. Они всегда работали так, как было оговорено: в лифчиках или без, синий свет или яркий свет — все как в контракте. Тем не менее, шериф арестовал их, и суд присяжных, похоже, склонялся к тюремному заключению. Карнавал прикрыли, и все участники отправились на слушание. Туда же заявились зеваки, желающие взглянуть на «бесстыдных женщин». Майк и Джил оказались зажатыми в дальнем углу судебного зала.

Джил внушала Майку, что он не должен делать ничего необычного, если это смогут заметить. Но Майк грокнул развилку…

Шериф как раз разглагольствовал о публичном разврате (и с большим удовольствием), когда вдруг и он сам, и судья оказались абсолютно голыми.

Джил и Майк выскользнули во время всеобщей суматохи. То же сделали и обвиняемые. Варьете отправилось в более честный город, и никто не связал это чудо с Майком.

Джил навсегда запомнила лицо шерифа. Она мысленно заговорила с Майком, напомнила ему этот забавный случай с дураком-шерифом. Но в марсианском не было понятия смешного, а телепатическую связь они могли держать только на марсианском.

— Да, Джил? — откликнулся он мысленно.

— Потом.

Они подъезжали к гостинице. Джил почувствовала, как замедляется мозг Майка, пока тот парковал машину. Джил предпочитала жить в номерах карнавальных балаганов… В них был только один минус: отсутствие ванны. Душ это хорошо, но ничто не может сравниться с большой ванной, полной горячей воды: забираешься — и мокнешь! Поэтому время от времени они снимали номер в отеле и брали напрокат машину. Майк, вследствие марсианского мировоззрения, не разделял ее нетерпимости к грязи. Теперь он всегда был абсолютно чистым, но только потому, что на этом настаивала Джил. Он мог оставаться безупречно чистым, не прибегая к мытью, точно так же, как ему не требовалось посещать парикмахера после того, как он понял, как должны лежать волосы, чтобы это нравилось Джил. Но Майк, как и раньше, испытывал крайнее наслаждение, погружаясь в воду жизни.

«Империал» был старым и запущенным отелем, но зато в номере для новобрачных была большая ванна. Джил направилась к ней сразу же, как они вошли в номер, и не удивилась, увидев себя полностью раздетой. Милый Майк! Он знал, что она любит ходить по магазинам; он заставлял ее пестовать свою слабость, отсылая в никуда вещи, которые, как он чувствовал, переставали радовать ее. Он делал бы это каждый день, не предупреди она его, что слишком частая смена одежды вызовет подозрения коллег.

— Спасибо, милый! — сказала она. — Составь мне компанию.

Он либо уже успел раздеться, либо уничтожил свою одежду — последнее скорее всего. Майк находил покупку одежды безынтересным занятием. Он не видел в одежде другого смысла, кроме защиты от холода, а эта слабость не была ему присуща. Они забрались в ванну и встали лицом к лицу. Она набрала в ладони воды, коснулась ее губами и предложила ему. В ритуале не было особой нужды. Просто Джил было приятно напоминать Майку о том, о чем он и без того помнил.

Потом она сказала:

— Я подумала о том, как смешно выглядел этот злой шериф, когда оказался без одежды.

— Он выглядел смешно?

— Конечно.

— Объясни, почему он был смешон. Я не понял шутки.

— Ну… наверное, я не смогу. Это не была шутка… или каламбур, или другая вещь, которую можно объяснить.

— Я не грокнул, что он был смешон, — сказал Майк. — В обоих людях — судье и шерифе, — я грокнул неправильность. Если бы я знал, что ты будешь недовольна, я просто отослал бы их.

— Майк, милый! — Она коснулась его щеки. — Хороший Майк. То, что ты делал, было правильно. Они никогда этого не забудут. Таких арестов там не будет теперь лет пятьдесят. Поговорим лучше о чем-нибудь другом. Мне бы следовало сказать, будто я жалею, что наш номер выкинули. Я так старалась, когда писала свои репризы… Но мне тоже не хватает артистизма.

— Это моя ошибка, Джил. Тим сказал верно — я не грокаю публику. Но мне помогло, что я находился среди артистов… С каждым днем я все больше грокаю зрителей.

— Ты не должен больше называть их зрителями. Или ротозеями. Мы покончили с карнавалами. Называй их просто людьми.

— Я грокнул, что они ротозеи.

— Да, милый. Но это невежливо.

— Я запомню.

— Ты решил, куда мы отправимся?

— Нет. Когда придет время, я буду знать.

Действительно, Майк всегда это знал. Со времени своего первого перехода от роли ведомого к роли ведущего его уверенность и сила существенно выросли. Мальчик, который уставал, держа в воздухе пепельницу, теперь не только удерживал в воздухе Джил, делая при этом массу других вещей; но мог также увеличивать свою силу до любых пределов. Она припомнила один карнавальный караван. Тогда в пути забуксовал грузовик. Двадцать здоровых мужчин пытались вытолкнуть его из колдобины. Майк присоединился к ним, и заднее колесо поднялось над грязью. Майк, уже не такой наивный, как раньше, не дал никому повода делать предположения.

Она вспомнила, как он грокнул наконец, что «неправильность», долженствующая проявиться прежде, чем он уберет предмет, имеется в виду, только если речь идет о живых, грокающих вещах. Одежде, например, не надо было обладать неправильностью. Это правило было для птенцов. Взрослый был свободен делать так, как грокнет.

Она подумала, каково будет следующее изменение. Не стоило тревожиться. Майк был достаточно умен.

— Майк, вот бы здесь оказались Доркас, Мириам, Энн, а? И папа Джубал, и мальчики, и… ну, вся наша семья!

— Нужна ванна побольше.

— Да, давка, пожалуй, ни к чему. Когда мы опять будем дома?

— Я грокаю, это будет скоро.

— Марсианское скоро? Или земное скоро? Не обращай внимания, милый. Это будет, когда ожидание заполнится. Это напомнило мне, что скоро здесь будет тетушка Патти. Я имею в виду земное «скоро». Вымоешь меня?

Она встала. Мыло поднялось с мыльницы, прошлось по всему ее телу и вернулось на место. Мыльный слой превратился в густую пену.

— Ой! Щекотно!

— Сполоснуть?

— Я сама. — Она присела на корточки, смыла пену, поднялась. — Как раз вовремя.

В дверь постучали.

— Эй! К вам можно?

— Заходите, Пат! — Джил вышла из ванны. — Вытри меня, милый.

В одно мгновение она была совершенно сухой, даже ноги не оставляли мокрых отпечатков на полу.

— Милый, ты не забудешь одеться? Это при мне можно не соблюдать приличий.

— Я не забуду.

Глава 27

Джил накинула халатик и заторопилась в переднюю.

— Заходите, милочка. Я налью вам стаканчик. А второй примете в ванной. Масса горячей воды.

— Я вымылась в душе после того, как уложила Лапушку в его кроватку, но… да, мне нравится мыться в ванной. Но Джил, детка, я пришла сюда не для того, чтобы попользоваться вашей ванной. Я пришла потому… ну, мне очень жаль, что вы, ребята, уезжаете.

— Мы постараемся не терять вас из виду. — Джил занялась стаканами. — Тим был прав. Нам с Майком надо сделать более зрелищный номер.

— Ваш номер — о\'кей. Может быть, немного нуждается в смехе, но… Привет, Смитти. — Она протянула ему руку в перчатке. За пределами карнавального балагана миссис Пайвонски всегда носила перчатки, платье с глухим воротничком и чулки. Они выглядела (и была) респектабельной вдовой средних лет с аккуратной фигурой.

— Я говорила Джил, — пояснила она, — что у вас был очень хороший номер.

Майк улыбнулся.

— Пат, мы же не дети. Это была настоящая тухлятина.

— Нет, мои хорошие. О, конечно, его надо было сделать немножко подинамичнее. Несколько шуток или, может, слегка подрезать костюм у Джил. У тебя чудесная фигурка, солнышко.

Джил покачала головой.

— Это не поможет.

— Ну, я знала одного фокусника, который одевал свою ассистентку по моде девяностых годов… тысяча восемьсот девяностых, я имею в виду: даже ног не видать. Затем он срывал одну одежду за другой. Зрители любят это. Не пойми меня неправильно, милочка, ничего неприличного. Под конец на ней было примерно то же, что на тебе сейчас.

— Патти, — сказала Джил, — я сделала бы этот номер хоть голышом, да только тогда шоу прикроют.

— Этого нельзя, милочка. Зрители устроят беспорядки. Но раз уж у тебя есть фигурка, почему бы не использовать ее? Велик бы у меня был успех, не снимай я все, что только дозволено?

— Кстати, об одежде, — вмешался Майк. — Думаю, ты испытываешь неудобства, Патти. Кондиционер в этой ночлежке, похоже, окончательно скис. Сейчас по крайней мере градусов девятнадцать.

Он был одет в легкий халат, вполне подходящий для снисходительной актерской братии. Жара влияла на него очень мало. Просто время от времени ему приходилось перестраивать метаболизм. Но Патриция чувствовала себя комфортно лишь безо всякой одежды и прибегала к ней только для того, чтобы скрыть свои татуировки от зевак.

— Почему бы не сбросить все лишнее. Ведь здесь нет никого, кроме нас, цыплят. — Последняя фраза была шуткой, призванной подчеркивать, что здесь собрались только свои. В свое время Джубал объяснил ему это.

— Конечно, Патти, — поддержала Джил. — Если ты вспотела, я найду чего-нибудь на смену.

— Ну… Я, пожалуй, разденусь до рабочего костюма.

— Тогда не церемонься среди друзей. Я расстегну тебе молнию.

— Дайте-ка я сниму эти чулки и туфли. — Она говорила, одновременно раздумывая, как бы перевести разговор на религию. Благослови их, Господь, эти дети были готовы стать ищущими, она была полностью уверена… Но она рассчитывала на целый сезон, чтобы подвести их к Свету. — К вопросу о шоу-бизнесе, Смитти. Дело в том, что ты не понимаешь толпу. Если бы ты был настоящим волшебником[26]… О, я не хочу сказать, что ты неискусен, ты очень здорово все делаешь. — Она скатала чулки и отдала Джил свои ботинки на молнии. — Я хочу сказать, иногда даже кажется, что ты заключил договор с сатаной. Но зрители знают, что все это ловкость рук. Поэтому нужно как-то облегчить номер… Ты видел когда-нибудь глотателя огня с симпатичной ассистенткой? Господи, да хорошенькая девушка будет для него только помехой. Зрители ждут не дождутся, когда огонь перекинется на него.

Она стянула через голову платье. Джил взяла его и поцеловала миссис Пайвонски.

— Так ты смотришься более естественно, тетушка Патти. Сиди и не забывай про стакан. Я думаю, тебе понравится.

— Секунду, милая. — Миссис Пайвонски взмолилась о поддержке святого дела. Что ж, ее картинки способны говорить сами за себя — для этого Джордж и поместил их сюда. — Смотрите, вот что я показываю зевакам. А вы когда-нибудь смотрели на эти картинки по-настоящему?

— Нет, — призналась Джил. — Мы не хотели смотреть на тебя, словно парочка ротозеев.

— Так посмотрите сейчас, милые мои. Ведь именно для этого Джордж — благослови Господь его светлую душу на небесах — нанес их на меня. Чтобы на них смотрели и изучали. Здесь, под подбородком, вы видите рождение нашего пророка, святого архангела Фостера… Совсем невинный младенец, не знающий, что приготовили ему Небеса. Но ангелы знали. Видите их вокруг него? Следующая сцена — его первое чудо, когда юный грешник в деревенской школе, куда он ходил, подстрелил бедную маленькую птичку… А он взял ее в ладони, подбросил, и она улетела, невредимая. Теперь мне надо повернуться спиной. — Она объяснила, что у Джорджа не было под рукой чистого холста, когда он начинал свое великое произведение, что Джордж, вдохновленный свыше, переделал «Атаку на Перл Харбор» в «Армагеддон», а «Вид на Нью-Йорк» в «Священный город».

— Но, — признала миссис Пайвонски, — хотя каждый квадратный дюйм моей кожи представляет собой священный сюжет, Джорджу пришлось немало повозиться, прежде чем он отразил каждую веху земной жизни нашего пророка. Здесь вы видите его проповедующим на безбожном теологическом семинаре, где его учение было отвергнуто. Тогда его арестовали первый раз, и это было началом гонений. А там, на спине, вы видите его разбивающим образы идолопоклонников… и далее вы видите его в тюрьме, с нисходящим на него священным сиянием. Затем горстка Праведных ворвалась в тюрьму…

(Преподобный Фостер усвоил, что поддержка религиозной свободы, кастетов, дубинок и стычек с копами переживает пассивное сопротивление. Его церковь была воинствующей с самого зарождения. Но он был хорошим тактиком: битвы проводились лишь там, где тяжелая артиллерия была на стороне Господа.)

— …и освободили его, и вываляли в смоле и перьях судию неправедного, что ввергает его в узилище. А спереди… Здесь много не увидишь: мешает лифчик. Жаль.

«Майк, что она хочет?»

«Ты знаешь. Скажи ей».

— Тетушка Патти, — вежливо спросила Джил, — ты ведь хочешь, чтобы мы увидели все картинки, разве нет?

— Ну… как говорит Тим, Джордж использовал всю мою кожу, чтобы закончить повествование.

— Раз Джордж проделал всю эту работу, значит, он хотел, чтобы на картинки смотрели. Снимите ваш костюм. Я уже говорила, что не задумываясь исполнила бы наш номер голой… а он всего лишь развлечение. У тебя же есть цель… священная цель.

— Ну… Если вы хотите. — Она мысленно пропела «аллилуйя!» Фостер поддержал ее. С такой удачей (будь она благословенна!) и картинками Джорджа она заставит этих милых детей искать Свет.

— Я расстегну.

«Джил…»

«Не надо?»

«Погоди».

С ошеломляющим изумлением миссис Пайвонски обнаружила, что ее усыпанные блестками трусики и лифчик исчезли! Джил не была удивлена, когда пропал ее халатик, и изумилась только слегка, когда и Майк остался без одежды; она отнесла это к его хорошим кошачьим манерам.

У миссис Пайвонски перехватило дух. Джил обняла ее.

— Ну-ну, дорогая! Все в порядке. Майк, объясни ей.

— Да, Джил. Пат…

— Да, Смитти?

— Ты назвала мои фокусы ловкостью рук. Тебе хотелось снять костюм. Поэтому я сделал это за тебя.

— Но как? Где он?

— Там же, где одежда Джил… И мой халат. Исчез.

— Не беспокойся, Патти, — вмешалась Джил. — Мы вернем его. Майк, тебе не следовало этого делать.

— Я сожалею, Джил. Я грокнул, что все было правильно.

— Ну… возможно. — Тетушка Патти не казалась слишком расстроенной. И не собиралась возмущаться: она была артисткой.

Миссис Пайвонски не беспокоила ни пропажа двух лоскутков, ни нагота… ни их, ни ее собственная. Но ее всерьез волновал один теологический аспект.

— Смитти, так это была настоящая магия?

— Я полагаю, именно так ты это и назвала бы, — согласился он, тщательно подбирая слова.

— Я бы, скорее, назвала это чудом, — ошеломленно произнесла она.

— Называй, как нравится. Это не ловкость рук.

— Я знаю. — Теперь ее испуг прошел. Патриция Пайвонски, поддерживаемая своей верой, не боялась ничего. Но она волновалась за своих друзей. — Смитти, погляди мне в глаза. Ты заключил сделку с Сатаной?

— Нет, Пат.

Она все смотрела ему в глаза.

— Ты не обманываешь…

— Он не знает, что это такое, тетушка Патти.

— …значит, это чудо. Смитти, ты — святой!

— Я не знаю, Пат.

— Архангел Фостер тоже не знал, пока ему не минуло десять лет… хотя он творил чудеса и раньше. Значит, ты святой. Я это чувствую. Кажется, я чувствовала это, когда первый раз встретила тебя.

— Я не знаю, Пат.

— Я думаю, это возможно, — согласилась Джил. — Но он не знает. Майкл… мы сказали уже слишком много, чтобы молчать об остальном.

— Майкл! — неожиданно повторила Патти. — Архангел Михаил, посланный нам в человеческом обличьи!

— Патти, не надо! Если это и так, он не знает этого!

— Он не обязательно должен знать. Неисповедимы пути Господни.

— Тетушка Патти, можно мне все-таки сказать?

Вскоре миссис Пайвонски знала, что Майк был Человеком с Марса. Она согласилась относиться к нему как к человеку, заявив все же, что она оставляет за собой особое мнение относительно его естества и того, почему он оказался на Земле. Фостер был человеком на Земле, но был одновременно (и всегда) архангелом. Если Джил и Майкл настаивали на том, что они не являются спасенными, она будет относиться к ним так, как они просят. Неисповедимы пути Господни.

— Я думаю, ты можешь называть нас ищущими, — сказал Майк.

— Достаточно, хорошие мои! Я уверена, что вы спасенные, но Фостер и сам был вначале ищущим. Я помогу.

Она пережила новое чудо. Они сидели на ковре. Джил легла на спину и мысленно обратилась к Майку. Безо всяких заклинаний, безо всякого реквизита Майк поднял ее в воздух. Патриция смотрела со смиренным счастьем.

— Пат, — сказал Майк, — ляг на спину.

Она подчинилась с такой готовностью, словно, это был сам Фостер. Джил повернула голову.

— Может, тебе лучше положить меня, Майк?

— Нет, я справлюсь.