– Давайте уточним. Вы не используете их, если только меня не укокошат. И все без обмана?

В 1348 году по Европе прокатилась эпидемия чумы. Она унесла жизнь миллионов людей. От этой болезни умерла и Лаура. И умерла она именно в тот же день и месяц, и в те же утренние часы, и в том же городе, где и когда впервые пересеклись их взгляды. Тайну этой встречи и любви нам не дано открыть.

– И все без обмана.

Смерть Лауры Петрарка воспринял как катастрофу:

– Когда все кончится, я могу их ликвидировать. И все без обмана?

– И все без обмана.



Погас мой свет, и тьмою дух объят —
Так, солнце скрыв, луна вершит затменье,
И в горьком, роковом оцепененье
Я в смерть уйти от этой смерти рад.

(Сонет CCCXXVII. Перевод В. Левика)


– И вы не поставите меня намеренно в такое положение, чтобы я оказался убит наверняка? Нет, ничего подобного вы не сделаете. Хорошо, я согласен. Я готов поставить на свою способность к выживанию – против ваших шансов воспользоваться моими гаметами.



Вернувшись в офис, Мордан послал за руководителем технического персонала.

Не говоря ни слова, он вывел Марту из здания и продолжал хранить молчание до тех пор, пока они не оказались в таком месте, где их заведомо никто не мог подслушать – на уединенной скамейке в пустынном уголке Северного (крытого) парка. Здесь он рассказал ей о своем разговоре с Гамильтоном.

В «Письме к потомкам» Петрарка написал: «Между смертными нет ничего длительного, и если случается что-либо сладостное, оно вскоре венчается горьким концом».

– Полагаю, вы сообщили ему, что о «Клубе выживших» мы давно знаем?

– Нет, – хладнокровно ответил Мордан. – Я ничего ему не сказал. Да он меня и не спрашивал.

В конце жизни поэт стал глубоко религиозным человеком. «Юность обманула меня, — писал он, — молодость увлекла, но старость меня исправила и опытом убедила в истинности того, что я читал уже задолго раньше, именно, что молодость и похоть — суета, вернее, этому научил меня Зиждитель всех возрастов и времен, который иногда допускает бедных смертных в их пустой гордыне сбиваться с пути, дабы, поняв, хотя бы поздно, свои грехи, они познали себя».

– М-м-м… Знаете, шеф, вы извилисты, как кривая случайных совпадений. Этакий софист.

– Ну-ну, Марта! – проворчал Арбитр, однако в глазах его появилась улыбка.

Литературу Петрарка понимал как возможность достигать в слове художественного совершенства, поэтому он много раз редактировал свою лирику, оттачивал сонеты, углубляя, а то и изменяя их содержание. Чем больше редактировал, тем яснее становилось, к чему он стремился. А стремился он все больше углубить религиозные мотивы, и реальная Лаура все больше принимала образ Мадонны.

– О, я не критикую. Вы поставили его в положение, при котором наши шансы осуществить эту работу заметно возросли. И тем не менее, вы сделали это, заставив его думать, будто мы и не подозревали об этом жалком заговоре.


Геннадий Иванов


– Но мы не знаем об этом заговоре всего, Марта. И Гамильтон будет полезен. Он уже раскопал один существенный факт: в нашей конторе есть утечка.

Джованни Боккаччо

– Так вот почему вы уволокли меня из Клиники! Что ж, значит, предстоят некоторые перемены.

– Не слишком поспешные. Будем исходить из предположения, что женщинам мы можем безоговорочно доверять – вся эта затея по своей природе чисто мужская; женщины в ней не участвуют, и интересы их во внимание не принимались. Но с мужчинами будьте осторожны. Думаю, лучше вам самой заняться помещением в банк плазмы Гамильтона – и сегодня же. Впрочем… На всякий случай присматривайте и за женщинами.

(1313–1375)

– Хорошо. Но если говорить честно, шеф, не думаете ли вы, что следовало объяснить Гамильтону, во что он ввязывается?

Незадолго до ухода, уже прощаясь со своей «земной оболочкой», Боккаччо сам себе сочинил эпитафию: «Под этим камнем лежат прах и кости Иоанна, душа его предстает Богу, украшенная трудами земной жизни. Отцом его был Боккаччо, родиной — Чертальдо, занятием — священная поэзия».

– Вы забываете, что это не мой секрет.

Когда Джованни Боккаччо, по крещению Иоанн, «предстал Богу», эта эпитафия появилась на его надгробии, дополненная Салутати. Упрекнув ушедшего поэта за излишнюю скромность, он перечислил важнейшие творения Боккаччо и закончил словами: «Тысячи трудов всенародно славят тебя: никогда ты не будешь забытым». Среди важнейших творений Салутати «забыл» назвать «Декамерон», а ведь благодаря именно этой книге сбылось его пророчество о писателе: «…никогда ты не будешь забытым».

– Я помню. И все-таки – он слишком драгоценной породы, чтобы рисковать им в подобных играх. Как вы полагаете, почему они его завербовали?

– Он считает, что из-за богатства и умения владеть оружием. Но я думаю, что вы сами уже ответили на свой вопрос. Он – из элитной линии. Прекрасный материал для разведения. «Выжившие» не так уж глупы.

Пушкин, с молодым озорством сочиняя своего «Графа Нулина», без сомнения, вспоминал «Декамерон». Когда русского поэта упрекали за фривольность этой поэмы, он ссылался на авторитет итальянского «творца шутливых повестей», как называл Боккаччо. Итальянский писатель и позднее «патронировал» собратьев по перу. В 1912 году книга Василия Розанова «Уединенное» была арестована цензурой «за порнографию», на что он сделал ответный выпад статьей: «Тема и Боккачио, и Сократа (О цензуре)».

– Ого! Об этом я как-то не подумала. И все равно – чертовски стыдно рисковать им в таком деле.

– Стражи общества не должны позволять себе роскоши личных симпатий. Им необходимо иметь более широкие взгляды.

Без неподцензурного «Декамерона» и чисто житейская биография Джованни Боккаччо предстанет искаженной. Фолкнер в одном из интервью высказал справедливую мысль: «Я предпочитаю не относиться к писателю с недоверием и стараюсь верить, что он все-таки стремится рассказать мне свою историю, а не просто пощекотать мои нервы». Жизнь Боккаччо, пожалуй, как никакого другого мастера эпохи Возрождения, была органически связана с его творчеством, а творчество, в свою очередь, — с «возрастами любви». Можно сказать, что произведения Боккаччо — история его умонастроений, соответствующих возрасту.

– Может быть… Но должна признаться, в человеке с широкими взглядами есть нечто пугающее.

У того же Василия Розанова есть любопытное рассуждение о возрастах, вполне подходящее к нашей теме. Он признавался в своей влюбленности в возраст стариков и детей, который считал полным значительности — метафизическим. Средний возраст человека — от 30 до 40 лет — мыслитель называл физическим: «Тут все понятно, рационально. Идет служба. „День за днем“, „оглянуться некогда“. Механика. В которой не вспоминают и не предчувствуют».

Глава 6

В юности, в период предчувствий, Джованни Боккаччо испытал в жизни и выразил в творчестве возвышенную, идеальную любовь.



«Мы говорим на разных языках…»

В среднем, физическом возрасте реальных чувств он пропел в своем «Декамероне» веселый гимн полноте бытия, не находя ничего противоестественного в том, что даже монахов и священников, которых он сделал персонажами некоторых озорных новелл, прельщают земные радости. В этом не стоит искать антицерковное направление, что внушалось читателю предисловиями прежних лет (к примеру, в начале 1920-х годов создавалась книжная серия «Всемирная библиотека», и авторам вступительных статей давались рекомендации, как представлять писателей: «Боккаччо — борьба против духовенства… Петроний — сатира на нэпманов» — из «Дневника» К. Чуковского).

Не без удивления Гамильтон Феликс обнаружил, что конспиратор может быть до крайности занятым человеком – особенно если он при этом занимается тайным сыском. Перед Мак-Фи Норбертом и другими членами «Клуба выживших» он разыгрывал роль этакого энтузиаста-неофита, готового всеми силами и способами содействовать общему делу. Как и следовало ожидать, курс индоктринации, весьма скучный, но необходимый для продвижения вверх внутри организации, занял немало времени. Гамильтон все это терпеливо сносил, стараясь поддерживать в себе романтически-приподнятое мироощущение, чтобы его поведение и ответы не возбудили подозрения у инструкторов.

Помимо изучения основ Нового Порядка в обязанности недавно принятых в организацию членов входило также выполнение отдельных поручений. Поскольку здесь царила жесткая вертикальная иерархия, смысл этих поручений никогда не разъяснялся и задавать вопросы было не принято. Задание с равным успехом могло действительно иметь значение для успеха заговора или же попросту служить очередным испытанием – новобранец этого знать не мог.

Перешагнув сорокалетний рубеж и изжив все страсти, «свободный» Боккаччо увидел в своих любовных писаниях («amatoria studia») собственную греховность и сочинил суровую антифеминистскую книгу «Ворон», в которой «Очарованная долина» называлась «Хлевом Венеры», а женщины — ужасным дьявольским наваждением.

Гамильтон видел, что произошло с одним из новичков, который пренебрег серьезностью инструкций.

Судили его на общем собрании, где присутствие младших членов клуба являлось обязательным. Мак-Фи Норберт выступал в роли главного обвинителя и судьи одновременно. Адвоката у обвиняемого не было, однако объяснить свои действия ему все-таки было разрешено.

Пятидесяти лет он окончательно поселился в старом дедовском доме в Чертальдо. Известно письмо Боккаччо к Петрарке, написанное оттуда, — о посещении его дома неким монахом Джоаккино Чиани, который от имени Блаженного Пьетро Петрони порицал его за предосудительные писания на итальянском языке и требовал строгого покаяния вплоть до отказа от литературной деятельности. Боккаччо сообщал другу-поэту, что готов к этому.

Подсудимому было поручено передать некое послание определенному человеку – причем непременно из рук в руки. Он так и поступил, но, узнав в адресате человека, знакомого по заседаниям клуба, он не счел нужным скрыть от него свою принадлежность к «выжившим».

Некоторые исследователи находят этот эпизод «темным местом» в биографии писателя и даже приписывают его болезненному воображению Боккаччо и «страху перед адом». Хотя, думается, это совершенно естественное чувство для человека в метафизическом возрасте, когда жизнь пошла под уклон.

– Вам говорили, что этот человек заслуживает доверия?

– Нет, но…

Доподлинно известно лишь то, что «Декамерон» пользовался необычайным успехом при жизни автора. Эту книгу переписывали, крали друг у друга и даже принимали в заклад наряду с драгоценными изделиями и мехами.

– Отвечайте однозначно.

– Нет, мне этого не говорили.

Появление на свет Джованни Боккаччо окутано дымкой загадочности. Датой рождения называют 1313 год. По одной версии, он родился в Париже от случайной связи флорентийского купца Боккаччино ди Келлино со знатной француженкой чуть ли не королевского происхождения. По другой — местом его рождения является Флоренция или Чертальдо, где у его отца было имение. Точно установлено, что он был внебрачным ребенком.

Мак– Фи повернулся к собравшимся и бледно улыбнулся.

– Вы несомненно заметили, что обвиняемый не имел возможности точно определить статус человека, с которым вступил в контакт. Тот мог быть и попавшим под подозрение братом, которого мы хотели испытать, и правительственным агентом, которого мы разоблачили; наконец, обвиняемый мог быть введен в заблуждение внешним сходством. К счастью, поступок его не повлек за собой отрицательных последствий – человек, к которому он был послан, является лояльным братом высшего ранга. – Мак-Фи вновь повернулся к подсудимому. – Брат Хорнби Биллем, встаньте.

Обвиняемый встал. Он был безоружен.

Начальное образование Джованни получил дома. Когда ему исполнилось четырнадцать лет, Боккаччино отправил сына в Неаполь — приобретать практический опыт в торгово-финансовых операциях в неаполитанском отделении флорентийского банка Барди, совладельцем которого являлся.

– Каков первый принцип нашей доктрины?

Благодаря знакомству с богатым флорентийцем Никколо Аччайуоли, живущим в то время в Неаполе, Джованни попал в круг молодых аристократов при дворе короля Роберта Анжуйского. Просвещенный монарх слыл гуманистом, и при его дворе одаренный и впечатлительный юноша пристрастился к свободным искусствам — открытой к тому времени античной культуре, поэзии трубадуров, французским фаблио (короткая комическая повесть), поэтам «сладостного нового стиля», к Данте, который станет его кумиром навсегда. Такая праздничная жизнь мало располагала к освоению банковских дел, зато будила поэтические настроения.

– Целое больше любой из его частей.

– Правильно. Теперь вы понимаете, почему я считаю необходимым избавиться от вас.

К 1336 году относят встречу Джованни Боккаччо с красавицей-аристократкой Марией д\'Аквино. Бытует стойкая легенда, прижившаяся во многих жизнеописаниях писателя, будто Мария была внебрачной дочерью Роберта Анжуйского. Их встреча произошла в страстную субботу в церкви Сан-Лоренцо — ровно через десять лет после знаменитой встречи Петрарки с Лаурой в церкви Санта-Клара в Авиньоне, и так же, как у Петрарки, имела блестящие литературные последствия.

– Но я не…

Продолжить он не успел – Мак-Фи сжег его на месте.

Мария д\'Аквино станет музой Боккаччо и под именем Фьямметты появится в его творчестве. Вначале это будет романтическое воспевание Фьямметты как «идеи любви», а с течением времени муза начнет приобретать более земное оформление. С ней связаны первые литературные произведения Боккаччо: пастораль «Амето» (1341), написанная стихами и прозой, поэмы «Любовное видение» (1342), «Элегия мадонны Фьямметты» (1343), «Фьезоланские нимфы» (1345), навеянные «Метаморфозами» Овидия, — все они повествуют о возвышающей силе любви, превращающей неловкого юношу в изящного кавалера.

Гамильтон оказался в числе тех, кому было поручено вынести тело и положить его в одном из дальних коридоров таким образом, чтобы создавалось впечатление, будто человек погиб на обычной дуэли, – для полиции это имело только статистический интерес. Командовал этой группой сам Мак-фи, и Гамильтон невольно восхитился искусством, с каким тот управился со щекотливой ситуацией. В свою очередь, и Феликс заслужил одобрение брата Норберта понятливостью и рвением, которые проявил, выполняя эту миссию.

Когда Мария д\'Аквино и Джованни Боккаччо расстались, он написал повесть «Фьямметта» — рассказ женщины об измене возлюбленного и своих душевных муках. Критики считали, что в повести Боккаччо перевернул исходную ситуацию, чтобы отомстить неверной Марии. Нынешние коллеги итальянских «зоилов» такое «злонамерение» Боккаччо оспаривают: «Это невозможно уже потому, что весь рассказ имеет своей целью вызвать в читателе сочувствие именно к Фьямметте, а не к ее коварному возлюбленному. Скорее можно здесь видеть стремление до конца развеять былые чары, отрешиться от острого субъективизма… Это позволило Боккаччо дать глубокий анализ сердечных переживаний покинутой женщины, который развернулся в замечательный, первый в европейской литературе психологический роман» (А. А. Смирнов). Словом, спор свидетельствует лишь о том, что литературное переложение любовных ситуаций с трудом поддается бытовой дешифровке: кто в этой истории победитель, а кто — побежденный. Победило искусство, и повесть открыла новый жанр психологической прозы.

– Вы быстро растете, Гамильтон, – заметил он, когда все вернулись в клубную гостиную. – Вскоре вы уже достигнете моего ранга. Кстати, что вы думаете об этом инциденте?

– Не представляю себе, что бы вы еще могли сделать. Нельзя же приготовить яичницы, не разбив яиц.

Заметим, что современники упрекали Боккаччо за утомительную эрудицию, которой блистает в повести его Фьямметта, не забывая, на фоне своих страданий, вспоминать, как в сходных случаях проявляли себя знаменитые дамы древности. Избыток ссылок на античную культуру — характерный «симптом» литературы эпохи Возрождения. Античные образцы и примеры наполняют многие ренессансные творения.

– Не разбив яиц! Вот здорово! – рассмеявшись, Мак-фи игриво ткнул Феликса пальцем под ребра. – Вы сами это придумали или где-нибудь слышали?

Гамильтон молча пожал плечами, решив про себя, что за этот тычок со временем отрежет Мак-Фи уши – пусть только вся эта история сперва завершится.

Все эти произведения, начатые и задуманные Боккаччо в Неаполе, были завершены во Флоренции. Банк Барди лопнул, и материальные дела семьи пошатнулись. Отец настоял на возвращении Боккаччо во Флоренцию, где писатель зарабатывал себе на жизнь, выполняя некоторые дипломатические поручения флорентийской коммуны.

Окольными путями он сообщил Мордану все подробности случившегося, не скрывая и своего участия. Поиски этих самых окольных путей вообще занимали изрядную долю времени и мыслей Гамильтона, поскольку нельзя было допустить, чтобы хоть одна из его тайных жизней на мгновение выступила бы над поверхностью. Внешне поведение Гамильтона должно было оставаться привычным и неизменным – ему нужно было по мере необходимости встречаться со своим агентом, бывать на людях и вообще вести прежнюю светскую жизнь. Нет нужды перечислять все уловки, с помощью которых он находил в этом коловращении безопасные каналы для связи с Морданом – методы ведения интриги за тысячелетия изменились мало. Достаточно одного примера: Мордан снабдил Феликса адресом пневмопочты, на который – по утверждению Арбитра – можно было безопасно направлять донесения; посылать их с собственного телефона было заведомо рискованно, и даже выбранный наугад городской телефон-автомат вполне мог оказаться подсоединенным к записывающей аппаратуре, так что кассеты с рапортами казалось предпочтительнее всего доверять анонимности почтовой системы.

Боккаччо вступил в средний, физический возраст. В это время произошло его знакомство с Петраркой, перешедшее в дружбу на всю жизнь. Вот как описывает их первую встречу Ян Парандовский в своей художественно-документальной повести «Петрарка» (1956): «Сын флорентийского купца и неизвестной парижанки, моложе Петрарки на девять лет, живой, остроумный весельчак, известный своими любовными похождениями, стихами и новеллами, он краснел и смущался, как студент, в обществе поэта, увенчанного лаврами на Капитолии. Боккаччо любил и почитал Петрарку с давних пор. Знал наизусть его сонеты и, подражая им, сочинял собственные, старался не упустить ничего из его латинской прозы, писал „Bucolicum carmen“ („Буколики“ — жанр „пасторали“, воспевающей простой быт пастухов и пастушек, их нежную любовь и свирельные песни. — Л.К.) тем же стилем и с такими же запутанными аллегориями… Петрарка с интересом следил за беспокойными движениями этого высокого, сильного человека, который, хотя ему еще и не было сорока, уже начинал седеть и обнаруживал склонность к полноте. Припомнились ему и неаполитанские сплетни о любви Боккаччо и Марии, дочери короля Роберта… ни одной из его книг он не читал и промолчал, узнав, что Боккаччо занят сочинением большого сборника новелл. Его заинтересовало только название книги: „Декамерон“…»

Немало времени отбирала у Феликса и Лонгкот Филлис. Гамильтон готов был признать, что эта женщина заинтриговала его, но даже самому себе ни за что бы не сознался, что она представляет для него нечто большее, чем просто развлечение. А между тем легко можно было обнаружить его встречающим Филлис после работы. Дело в том, что, в отличие от многих, она работала – четыре часа в день, семь дней в неделю, сорок недель в год – психопедиатром в Уоллигфордском детском воспитательном центре.

Профессия ее до некоторой степени беспокоила Гамильтона: он не понимал, как может кто-нибудь добровольно возиться изо дня в день с оравой вопящих, прилипчивых маленьких чудовищ. Впрочем, во всех остальных отношениях она казалась вполне нормальной – нормальной и возбуждающей.

«Декамерон» был написан в 1350–1353 годах. Эта книга представляет собой сборник самостоятельных новелл, объединенных сквозным сюжетом: семь молодых дам и три юноши отправились на загородную виллу, чтобы переждать свирепствующую в городе чуму. Описание чумной эпидемии, охватившей Флоренцию в 1348 году, а также всеобщего ужаса и паники, — становится прологом «Декамерона».

Все эти дни Гамильтон был слишком занят, чтобы интересоваться новостями, и потому не особенно внимательно следил за карьерой Дж. Дарлинггона Смита – «человека из прошлого». Он только знал, что Смит оставался сенсацией несколько дней – пока его не потеснили лунные собачьи бега и открытие (как выяснилось впоследствии, несостоявшееся) разумной жизни на Ганимеде. В общественном мнении Смит вскоре оказался на одной полке с утконосом и мумией Рамзеса II – разумеется, все это интересные реликвии прошлого, но какой в этом повод для волнений? Конечно, явись Дж. Д. Смит в наши дни в результате столь часто обсуждаемого, но теоретически невозможного путешествия во времени, все могло бы обернуться совсем иначе, а так – что ж, просто странный случай приостановленной жизни… Для тех, кто вообще уделял внимание подобным вопросам, аудиовидеозапись того времени могла представлять ничуть не меньший интерес.

В течение десяти дней (отсюда название: в переводе с греческого Декамерон — десятидневник) сбежавшее от смерти и развеселившееся общество устраивает «пир во время чумы» и развлекает друг друга всевозможными историями — местными анекдотами, преданиями, притчами, фабльо. Все рассказчики родом из состоятельных семей, получившие хорошее воспитание и приобщенные к античному искусству с его культом полноты бытия, то есть люди, выражающие новое умонастроение — жажду жизни. Основной пафос их историй — осмеяние аскетических нравов средневековья и утверждение человеческого права на земные радости, поэтому новеллы носят озорной и даже, как считали некоторые современники писателя, непристойный характер.

Как– то раз Гамильтон видел Смита -несколько минут в выпуске новостей.

В рассказах представительствуют все итальянские сословия — аристократы и короли, купцы и рыцари, священники и монахи, крестьяне и ремесленники, в отдельных новеллах персонажами стали известные люди, к примеру, художник Джотто, поэт Гвидо Кавальканти, законовед Форезе де Раббата и др.

Говорил пришелец из прошлого с варварским акцентом и был облачен в свой древний костюм – мешковатые панталоны, названные его собеседником «брюками-гольф». и бесформенное вязаное одеяние, покрывавшее торс и руки.

Но все это ни в малейшей степени не подготовило Гамильтона к получению письма, имевшего к Дж. Дарлингтону Смиту непосредственное отношение. Суть послания, начинавшегося традиционным «Приветствую», сводилась к тому, что отправитель его, назначенный Институтом исполнять обязанности временного опекуна Дж. Д. Смита, просил Гамильтона оказать любезность и уделить час своего драгоценнейшего времени его подопечному. Никаких объяснений не приводилось.

При создании «Декамерона» Боккаччо пользовался сюжетами и из средневековых сборников, и из латинских литературных источников. Ренессансная обработка писателя оживила их, а некоторые сюжеты он «пересадил» на современную итальянскую почву. Таким образом, книга дает многокрасочную картину нравов итальянского Возрождения.

В нынешнем своем смятенном состоянии Феликс вначале решил это послание проигнорировать. Но затем он сообразил, что такой поступок не будет соответствовать его прежнему поведению. Что ж, он посмотрит на этого варвара – из чистого любопытства.

В тот момент Гамильтон не был ничем занят и потому, позвонив в Институт и разыскав автора послания, договорился о немедленном визите Смита. Вспомнив о романтическом интересе своего друга к человеку из прошлого, он позвонил также и Монро-Альфе.

Боккаччо завершил «Декамерон» в возрасте «акмэ» — так древние греки называли сорокалетие как возраст расцвета мужчины. Джованни Боккаччо относился, видимо, к тем людям, о которых поэт сказал: «И жить торопится, и чувствовать спешит», и его «акмэ» уже осталось позади. Ровно в сорок лет он перешел в метафизический возраст мудрости и так увлекся раскаиванием в былых грехах, что все зло, какое только есть на свете, увидел в женщине. В таком умонастроении было написано его последнее художественное произведение — повесть «Ворон» (1354–1355), сурово осуждающая женщин за лживость, притворство и хитрость, будто не он когда-то называл их «мадоннами» и «нимфами».

– Мне показалось, что вы захотите встретиться со своим примитивным героем.

– Моим героем?

«Мышь пробежит по комнате, ветер стукнет ставней, камешек упадет с крыши — и вот они дрожат, бледнеют, обмирают, будто перед лицом смертельной опасности. Но зато как они бесстрашны, когда им надо обделывать свои бесчестные делишки! — пишет ставший женоненавистником Боккаччо. — Сколько было и есть женщин, что крадутся по крышам домов, дворцов и башей, когда их призывают и ждут любовники!.. Все помыслы женщин, все их старания и усилия направлены к одной-единственной цели — ограбить, подчинить, облапошить мужчин… Поэтому женщины так охотно посещают, приглашают, ублажают астрологов, чернокнижников, ворожей и гадалок… женщина превосходит яростью тигра, льва и змею, каков бы ни был повод, вызвавший гнев, она тотчас прибегнет и к огню, и к яду, и к булату…»

– По-моему, именно вы живописали мне, из какого буколического рая он прибыл.

– Ах вы об этом! Произошла небольшая путаница в датах. Смит из тысяча девятьсот двадцать шестого. Автоматика, похоже, уже начала тогда отравлять культуру.

Некоторая заинтересованность заставила нас выбрать для примера наиболее лояльные характеристики, но вообще это очень полезное чтение и для мужчин, и для их «противостоящей» половины.

– Значит, вам неинтересно повидать его?

Примерно в это же время Джованни Боккаччо пишет «Жизнь Данте» (1351–1355). В строгом смысле слова это произведение вряд ли можно назвать жизнеописанием великого поэта, скорей это его духовная биография.

– Нет, пожалуй, взглянуть все-таки стоит. Это был переходный период. Возможно, Смит еще успел увидеть собственными глазами что-нибудь из старой культуры. Я приеду – только могу немного опоздать.

Перу Боккаччо также принадлежат интересные исследования «Генеалогия богов», «О знаменитых женщинах», «О несчастиях знаменитых людей».

– Вот и хорошо. Долгой жизни, – и Гамильтон отключился, не дожидаясь ответа.

Смит явился точно в назначенное время – и один. Одежда на нем была уже современная, но хорошим вкусом не отличалась. Вооружен он не был. При виде его повязки Гамильтон на мгновение заколебался, но затем решил обращаться с гостем как с равным: он почувствовал, что в подобных обстоятельствах дискриминация могла обернуться жестокостью.

В 1362 году Джованни Боккаччо принял приглашение поселиться в Неаполе при Анжуйском дворе, однако разочарование в холодном приеме заставило его возвратиться во Флоренцию. Последним и окончательным местом своей жизни он выбрал небольшое отцовское именьице в Чертальдо, близ Флоренции.

– Меня зовут Джон Дарлингтон Смит, – представился визитер.

В 1370–1371 годах, по приглашению церкви Сан-Стефано ди Бадиа во Флоренции, он читал публичные лекции-комментарии к «Божественной комедии» Данте. Лекции были прерваны на XVII песне «Ада» из-за плохого самочувствия писателя, а больше из-за нападок несогласных с его толкованием «Комедии» слушателей.

– Польщен вашим посещением, сэр.

– Ну что вы! Так любезно с вашей стороны…

На исходе лет писатель страдал водянкой, которая и унесла его из жизни 21 декабря 1375 года — через полтора года после смерти его друга Петрарки. Похоронен Джованни Боккаччо при церкви святых Михаила и Якова в Чертальдо.

– Я ожидал, что с вами кто-нибудь будет.

– А, вы имеете в виду мою няньку, – Смит мальчишески улыбнулся. Гамильтон подумал, что гость моложе его лет на десять – если не считать веков, проведенных в стасисе. – Я начинаю осваивать ваш язык, и для самостоятельных поездок мне этого вроде хватает.

Россия познакомилась с «Декамероном» в XVIII веке, когда на русском языке были пересказаны несколько наиболее скромных новелл. В следующем веке отдельные новеллы переводил К. Н. Батюшков. Классический перевод «Декамерона» осуществил в 1892 году А. Н. Веселовский. «Серебряный век» также проявлял интерес к итальянскому мастеру — поэт Михаил Кузмин в 1913 году перевел «Фьямметту». И все же главной книгой Джованни Боккаччо был и остается «Декамерон». Некоторые сюжеты из этой книги использовал даже великий Шекспир.

– Похоже на то, – согласился Гамильтон. – Тем более, что в основе и там и тут – английский.

– Это не так уж трудно. Хотел бы я, чтобы язык оказался моей единственной трудностью.


Любовь Калюжная


Гамильтон пребывал в легком недоумении: как обращаться с гостем? Проявлять интерес к личным делам незнакомца было бы не этично и даже небезопасно – если имеешь дело с вооруженным гражданином. Но этот парень, казалось, нуждался в дружеской откровенности.

– Что вас беспокоит, сэр?

Франсуа Вийон

– Многое. Но все это трудно объяснить. Здесь все по-другому.

– Разве вы не ожидали, что все здесь будет иначе?

(1431 — после 1463)

– Я ничего не ожидал. Я не ожидал попасть… в теперь.

– Да? А я считал, что… Неважно. Вы хотите сказать, будто не знали, что входите в стасис?

У хороших, а тем более у прекрасных и больших поэтов мало что бывает случайного и в стихах и в судьбе. Вот, казалось бы, русский поэт, певец русских полей и деревень Николай Рубцов почему-то в стихотворении «Вечерние стихи» вспомнил о Вийоне.

– И знал, и не знал.

– Что вы этим хотите сказать?

– Ну… Вы могли бы выслушать пространную историю? Я рассказывал ее тысячу раз и знаю, что, если попытаться сокращать – ничего хорошего не выйдет. Ее просто не понимают.

– Говорите.



Вдоль по мосткам несется листьев ворох, —
Видать в окно — и слышен ветра стон,
И слышен волн печальный шум и шорох,
И, как живые, в наших разговорах
Есенин, Пушкин, Лермонтов, Вийон.



– Мне придется начать издалека. Я окончил Восточный универ весной двадцать шестого и…

– Вы – что?

Жизнь французского поэта была такой же неприкаянной, как и у самого Николая Рубцова.

– Ну вот! В те времена школы…

– Виноват. Лучше рассказывайте по-своему. Обо всем, чего я не пойму – спрошу потом.

– Может, так оно и впрямь лучше. Так вот, мне предложили хорошую работу: торговать облигациями – один из лучших домов на Стрит. Я был довольно хорошо известен – целые два сезона защитник в американской сборной.

Гамильтон сдержался, но сделал в уме по крайней мере четыре зарубки.

Вийон был вором. И даже можно сказать — был убийцей. Ему было немногим более двадцати лет, когда он подрался из-за девушки прямо на паперти церкви. Его соперник ножом рассек ему губу — тогда Франсуа бросил камень в обидчика. Бросок был роковым — парень был убит. Вийон срочно покидает Париж. Начинается его бродяжническая жизнь. Во Франции тогда было смутное время. Страна была разорена войной с англичанами. Народ умирал от голода. Шайки разбойников бродили по дорогам. Судьи быстро судили, а палачи торопливо вешали.

– Это большая честь для спортсмена, – торопливо пояснил Смит, – вы поймете. Но я не хочу, чтобы вы подумали, будто я был бездельником-футболистом. Конечно, братство мне помогало немного, но каждый полученный мною цент был заработан. И в летние каникулы работал. И я учился. Специализировался я на рентабельности производства. Образование получил неплохое – организация производства, финансы, экономика, торговля… Работу я и вправду получил потому, что меня выдвинул Грантленд Райс – я имею в виду, что футбол помог мне обрести известность, – но я надеялся стать находкой для любой фирмы, которая меня наймет. Пока понятно?

– Конечно, конечно.

Бежав из Парижа, Вийон прибился к одной из банд. В 1456 году король Карл VII согласился помиловать поэта за его слезное ходатайство. Вийон вернулся и стал студентом Сорбонны, как он говорил, «бедным школяром». Но руководила им вовсе не тяга к знаниям, просто по закону «школяры» были неподсудны королевскому суду. Вийон таким образом пытался избежать тюрьмы, ведь поведение его не было благочестивым. Он водился с самым известным разбойником Монтиньи, которого позднее приговорили к повешению за убийство, с известными ворами Лупа и Шолляром, с шулером Гара. Бедность заставляла его воровать — и он научился это делать мастерски, приятели звали его «отцом-кормильцем», так как Вийон всегда мог достать окорок или бочонок вина.

– Это важно, поскольку имеет прямое отношение к тому, что случилось потом. Не скажу, что я уже зарабатывал свой второй миллион, но все было вполне прилично. Гладко продвигалось. В ночь, когда это произошло, я отмечал приятное событие: сбагрил пакет Южно-Американских республик…

Через некоторое время, после ограбления монаха-августинца, Франсуа опять вынужден был бежать из Парижа. Его поймали и приговорили к повешению. Ожидая казни, он написал «Балладу повешенных»:

– А?

– Облигаций. Хороший повод задать пирушку. Дело было субботним вечером, и все начинали с обеда и танцев в загородном клубе. Так уж повелось. Поприглядывался к девочкам, подходящей не нашел, а потому танцевать не стал – отправился вместо этого в гардероб раздобыть выпивки. Швейцар там приторговывал понемногу – надежным людям.



Вот мы висим печальной чередой,
Над нами воронья глумится стая,
Плоть мертвую на части раздирая,
Рвут бороды, пьют гной из наших глаз…
Не смейтесь, на повешенных взирая,
А помолитесь Господу за нас!

(Перевод Ф. Мендельсона)


– Это напомнило мне… – Гамильтон вышел и секундой позже возвратился со стаканами и закуской.



– Спасибо. Тамошний джин был – чистый самогон, но обычно довольно надежный. Только, похоже, не той ночью. Или, может, мне следовало все же пообедать. Как бы то ни было, вскоре я обнаружил, что прислушиваюсь к спору, который завязался в одном из углов. Разглагольствовал один из этих салонных большевиков – может, у вас еще сохранился этот тип? Накидывайся на что угодно – лишь бы респектабельно и прилично.

Гамильтон улыбнулся.

Попадая в тюрьму, Вийон обращался за помощью к влиятельным друзьям, которые ценили его поэтический дар. Особенно много помогал ему принц Карл Орлеанский, один из крупнейших поэтов своего времени.

– Знаете, да? Вот он из них и был. Не читал ничего, кроме «Америкой Меркьюри» и «Юргена», но все знал и обо всем судил. Я человек без предрассудков и тоже это читал, да только верить не обязан. Я еще и «Литерари дайджест» читал, и «Таймс» – куда они отродясь не заглядывали. Так вот, он поносил администрацию и предсказывал, что страна вот-вот полетит к чертям… развалится на кусочки. Ему не нравился золотой стандарт, была противна Уолл-стрит, и он считал, что мы должны списать военные долги. Я заметил, что кое-кому из наших членов клуба, кто посолиднее, вся эта болтовня надоела. И я ввязался. «Они, – говорю, – брали ведь кредиты, не так ли?» Он усмехнулся – скорее даже оскалился: «Вы, полагаю, голосовали за него?» «Разумеется, – ответил я, хотя это было и не совсем точно, потому что на самом деле я не успел зарегистрироваться – дело-то было в самый разгар футбольного сезона. Но не давать же ему безнаказанно скалиться на мистера Кулиджа! – А вы, полагаю, голосовали за Девиса?» «Не угадали, – отвечает он. – За Нормана Томаса». Ну, тут я завелся. «Послушайте, – говорю, – таким, как вы, место только в красной России. Может, вы еще и атеист? Вам посчастливилось жить в самое великое время и в самой великой стране. В Вашингтоне у нас администрация по-настоящему знает свое дело. Мы вернулись в первоначальное состояние и собираемся его сохранить. И нам не нужно, чтобы вы раскачивали лодку. Мы вышли на уровень непрерывного и неограниченного процветания. Поверьте, не стоит продавать Америку задешево!» Я заработал настоящий взрыв аплодисментов. «Похоже, вы верите в то, что говорите»,– замечает большевик.

В 1461 году Вийону исполнилось тридцать лет. Он встретил их в тюрьме близ Орлеана. Только что взошедший на престол Людовик XI приказал освободить поэта. Вийон пожелал молодому королю двенадцать сыновей.

«А как же, – отвечаю, – я ведь работаю на Уолл-стрит». «Тогда с вами бессмысленно спорить», – он махнул рукой и гордо удалился.

Хотя поэт и был благодарен помогавшим ему сильным мира сего, но по натуре своей он был очень независимым человеком и предпочитал воровать, чем пресмыкаться перед королем или принцем. Во многих своих стихах он издевался над власть имущими. Правда, и самоиронии у него было достаточно:

Кто– то налил мне еще, и у нас завязался разговор. Это был приятный представительный человек -похоже, банкир или брокер. Я его не знал, но ведь всегда полезно завести новое знакомство. «Разрешите представиться, – говорит, – меня зовут Тадеуш Джонсон». Я представился в ответ. «Что ж, мистер Смит, – сказал он, – кажется, вы уверены в будущем страны». Я ответил, что безусловно. «Достаточно, чтобы побиться об заклад?» – «На любых условиях и на что угодно – хоть на деньги, хоть на мраморные шарики».

Четверостишие, которое написал Вийон, приговоренный к повешению:

– «Тогда у меня есть предложение, которое могло бы вас заинтересовать». Я навострил уши: «Какое?» – «Не хотите ли немного прокатиться со мной? А то среди этих саксофонов и ошалевших от чарльстона детишек собственных мыслей не услышишь». Я не возражал: раньше трех ночи эти танцы все равно не заканчиваются, а глоток свежего воздуха мне не помешает. У Джонсона была длинная, низкая, шикарная «испано-сюиза». Класс. Должно быть, я задремал – и проснулся только, когда мы остановились возле подъезда. Он провел меня к себе, предложил выпить и рассказал о «стасисе» – только называл его «полем равной энтропии». И даже показал: проделал кучу всяких фокусов, сунул туда кошку – и оставил там, пока мы выпивали. Все было в порядке. «Это еще не все, – сказал он. – Даже не половина. Смотрите?» Он снова взял кошку и бросил ее туда, где было бы поле, будь оно включено. И когда кошка находилась как раз посреди этого пространства, Джонсон нажал кнопку. На этот раз мы подождали немного дольше. Затем он вырубил ток. Кошка вылетела наружу, продолжая то же самое движение, что и до включения поля. Она упала на пол, шипя и ругаясь. «Я просто хотел убедить вас, что внутри поля времени не существует. Энтропия там не накапливается. Кошка даже не знала, что включено поле». Потом он сменил тему. «Джек, – говорит, – какой будет страна через двадцать пять лет?» Я подумал и решил, что такой же. «Только, – говорю, – еще более такой». – «А как вы думаете, акции АТТ все еще будут надежным капиталовложением?» – «Конечно!» – «Джек, – сказал он тихо, – вошли бы вы в это поле за десять акций АТТ?» – «На сколько?» – «На двадцать пять лет, Джек». Само собой, мне понадобилось время, чтобы решиться на такое дело. Десять АТТ меня не соблазнили; тогда он добавил десяток «Юнайтед стейтс стил». И положил все на стол. В том, что через четверть века эти акции будут стоить куда дороже, я был уверен – как в том, что сейчас сижу здесь; а ведь мальчику с еще тепленьким дипломом не часто достаются для игры синие фишки. Однако – четверть века! Это почти как смерть… Тогда он для пущего соблазна добавил еще десяток «Нейшнл сити» – и на всех тридцати бумагах сделал передаточную надпись на мое имя. Тут я решился: «Ладно, мистер Джонсон, я попробую – только, чур, на пять минут. Раз кошку это не убило – уж на столько и я задержу дыхание». – «Конечно, Джек», – отвечает он. Ну я и шагнул к тому месту на полу – пока еще смелость не испарилась. И по дороге заметил, как он потянулся к выключателю. Вот и все, что я знаю.



Я — Франсуа, чему не рад,
Увы, ждет смерть злодея,
И сколько весит этот зад,
Узнает скоро шея.



– Как? – Гамильтон Феликс резко выпрямился. – Как так?

Вообще Вийон над многим в жизни издевался. В балладах «Малое Завещание», а потом в «Большом Завещании» от него досталось и друзьям, и врагам. Порой издевается он и над женщинами. Только «старушка мать» для него святая. Порой его мотивы напоминают мотивы Есенина — «Москвы кабацкой» или «Письма к матери».

– Это все, что мне известно, – подтвердил Смит. – Я только-только собрался сказать ему, чтобы он продолжал, как вдруг понял, что нахожусь уже не там. Комната была полна незнакомых людей – и это была другая комната. Я оказался теперь.

Характер поэзии Вийона прямой, народный, довольно грубый, но за всем этим читатель видит глубокую человечность. «Он был первым поэтом Франции, который жил не в небесах, а на земле и который сумел поэтически осмыслить свое существование… Поэзия Вийона — первое изумительное проявление человека, который мыслит, страдает, любит, негодует, издевается. В ней уже слышна и та ирония, которая прельщала романтиков, и соединение поэтической приподнятости с прозаизмами, столь близкое современным поэтам — от Рембо до Маяковского», — писал Илья Эренбург.

– По этому поводу стоит еще выпить, – заметил Гамильтон. Они молча пропустили по стаканчику.

– Вся беда в том, – снова заговорил Смит, – что я совсем не понимаю этого мира. Я бизнесмен. Я и здесь хотел бы заняться бизнесом. Заметьте, я ничего против этого мира не имею; в этом времени вроде бы все о\'кей, только я его не понимаю. И потому заняться бизнесом не могу. Черт возьми, все тут работает как-то не так. Все, чему меня учили в школе, все, чему я выучился на Уолл-стрит – совсем не похоже на то, как делается бизнес теперь.

Поэзия эпохи Возрождения, в которую творил Вийон, была по сути поэзией радости, поэзией соловьиных трелей и всяческого щебета. А тут вдруг — тюрьмы и виселицы, грубая правда жизни. Но это и стало новым словом в поэзии тогда. Читатели услышали в стихах Вийона голос самой Франции. Многие считают, что он самый французский поэт Франции.

– По-моему, нынешний бизнес не отличается от того, каким он был во все века – производство, продажа, покупка…

– И да и нет. Я финансист – но, черт возьми, финансы сегодня окоселые.

Много чего пережил в жизни Вийон. И все-таки жизнь он принимал такой, какая ему выпала. Он был мудрым поэтом.

– Я готов допустить, что детали несколько усложнились, – возразил Гамильтон, – однако основные принципы достаточно очевидны. Вот что: скоро сюда придет мой друг, он – главный математик Министерства финансов. Вот он-то вам все и объяснит.

– Меня и так уже до смерти замучили консультациями, – решительно затряс головой Смит. – Нынешние специалисты на такой тарабарщине изъясняются…

– Ну ладно, – вздохнул Гамильтон. – Попробую взяться за эту проблему сам.

– Правда? Пожалуйста!




Эй, Франсуа, ты что там поднял крик?
Да если б я, Фортуна, пожелала,
Ты живо прикусил бы свой язык!
И не таких, как ты, я укрощала,
На свалке их валяется немало,
Сгубил их меч, измена, нищета,
А что за люди! Не тебе чета!
Ты вспомни-ка, мой друг, о том, что было,
Каких мужей сводила я в могилу,
Каких царей лишала я корон,
И замолчи, пока я не вспылила!
Тебе ли на Судьбу роптать, Вийон?
Бывало, гневно отвращала лик
Я от царей, которых возвышала:
Так был оставлен мной Приам-старик,
И Троя грозная бесславно пала;
Так отвернулась я от Ганнибала,
И Карфагена рухнули врата,
Где город был — там смерть и пустота;
И Сципиона я не пощадила,
И Цезаря в сенате поразила,
Помпей в Египте мною умерщвлен,
Язона я в пучине утопила, —
Тебе ли на Судьбу роптать, Вийон?
Вот Александр, на что уж был велик,
Звезда ему высокая сияла,
Но принял яд и умер в тот же миг;
Царь Альфазар был свергнут с пьедестала,
С вершины славы, — так я поступала!
Авессалом надеялся спроста
Что убежит, — да только прыть не та —
Я беглеца за волосы схватила;
И Олоферна я же усыпила,
И был Юдифью обезглавлен он…
Так что же ты клянешь меня, мой милый?
Тебе ли на Судьбу роптать, Вийон!
Знай, Франсуа, когда б имела силу,
Я б и тебя на части искрошила.
Когда б не Бог и не его закон,
Я б в этом мире только зло творила!
Так не ропщи же на Судьбу, Вийон.



Гамильтон задумался. Одно дело было поддразнивать чересчур серьезного Монро-Альфу, проезжаясь по адресу его «денежной машины» – и совсем другое растолковывать роль финансов в экономике пришельцу с Арктура.

– Попробуем начать вот с чего, – проговорил он. – В основе всего лежат себестоимость и цена. Бизнесмен что-то производит. Это стоит денег – материалы, зарплата, строительство и так далее. Чтобы не прогореть, он должен эти затраты вернуть – за счет цены. Понимаете меня?

Неизвестно, как закончил свои дни Франсуа Вийон Предполагают, что он умер не своей смертью.

– Это очевидно.


Геннадий Иванов


– Прекрасно. Значит, наш с вами бизнесмен пустил в обращение некоторое количество денег – точно эквивалентное его затратам.

– Повторите еще раз.

Франсуа Рабле

– Э? Здесь же простое тождество. Деньги, которые он истратил, пустив в обращение, и составляют его затраты.

(1494–1553)

– А… а как насчет прибыли?

– Прибыль является частью его затрат. Не хотите же вы, чтобы он работал за так?

Когда кого-то называют словом «раблезианец», мы сразу представляем себе не в меру упитанного насмешника, который любит со вкусом поесть, хорошо выпить и закусить, покуражиться, крепко выразиться, устремиться за любой юбкой — словом, полнокровного человека, ни в чем себе не отказывающего. Вглядимся в портрет Франсуа Рабле. Разве он похож на «раблезианца»? Ничуть. Да и портрет этот взят из солидного собрания «Портретов многих знаменитых людей, живших во Франции с 1500 года по настоящее время» (издание 1601 года). Кстати, портрет Рабле помещен не среди писателей, а в разделе знаменитых врачей.

– Но прибыль – не затраты. Она… она прибыль.

До того как стать «знаменитым врачом», Рабле тоже был не менее серьезным господином — сначала монахом, затем священником. «Скомпрометировали» имя этого уважаемого человека Гаргантюа и его сын Пантагрюэль, именно их «неумеренное жизненное поведение» наполнило определенным смыслом слово «раблезианец», поскольку Рабле явил миру и отца и сына в своей знаменитой книге «Гаргантюа и Пантагрюэль».

– Будь по-вашему, – Гамильтон был несколько озадачен. – Затраты – это все, что вы называете затратами, плюс прибыль – должны равняться цене произведенного товара. Затраты и прибыль создают покупательную способность, чтобы приобрести продукт по эквивалентной им цене.

– Но… он же не покупает сам у себя!

Рабле — это загадка. Разгадать ее пытались многие. Приведем несколько авторитетных суждений соотечественников писателя, чтобы показать диапазон «проблемы».

– Одновременно он и потребитель. А значит, использует свою прибыль, чтобы заплатить за товар – как собственный, так и других производителей.

– Но ведь его продукт – его собственность,

«Маро и Рабле совершили непростительный грех, запятнав свои сочинения непристойностью, — писал Лабрюйер в книге „Характеры или нравы нынешнего века“ (1688). — Они оба обладали таким прирожденным талантом, что легко могли бы обойтись без нее, даже угождая тем, кому смешное в книге дороже, чем высокое. Особенно трудно понять Рабле… его произведение — неразрешимая загадка. Оно подобно химере — женщине с прекрасным лицом, но с ногами и хвостом змеи или еще более безобразного животного: это чудовищное сплетение высокой утонченной морали и грязного порока. Там, где Рабле дурен, он переходит за пределы дурного, это какая-то гнусная снедь для черни; там, где хорош, он превосходен и бесподобен, он становится изысканнейшим из возможных блюд».

– Теперь вы и меня запутали. Забудьте о том, что он может покупать и собственный товар. Предположим, он приобретает все необходимое у других бизнесменов. В конце концов, это то же самое. Давайте двигаться дальше. Производство автоматически запускает в обращение деньги – в количестве, необходимом, чтобы купить произведенный товар, не больше и не меньше. Но какая-то часть денег должна быть вложена в развитие производства. Существует также и надбавка к стоимости, с той же самой целью. Все это сокращает покупательную способность. И это сокращение компенсирует государство, выпуская новые деньги.

– Вот это меня и беспокоит, – заметил Смит. – Выпускать новые деньги – обязанность государства, но оно должно их чем-нибудь обеспечивать, например золотом или государственными облигациями.

Для Вольтера, далеко не пуританина, Рабле тем не менее был только первый из буффонов (шутов), презираемый всей нацией.

– Но что же, Бог мой, должен представлять собой символ – кроме своего номинального участия в процессе?

– Вы говорите так, словно деньги – простая абстракция.

Шатобриан выдвигал идею о гениях-матерях, которые рождают и вскармливают всех великих писателей своего народа. Он полагал, что таких гениев-матерей всего пять-шесть во всей мировой литературе. В их числе он называл Рабле — рядом с Гомером, Шекспиром и Данте. Рабле, считал Шатобриан, создал всю французскую литературу, как Гомер — греческую и римскую, Шекспир — английскую, Данте — итальянскую.

– А что же еще?

Смит ответил не сразу. Две несхожих, по-разному ориентированных концепции столкнулись – и завели собеседников в тупик. Наконец «человек из прошлого» заговорил вновь, зайдя с другой стороны:

Спорящие между собой суждения и по сей день «вопрос о Рабле» оставляют открытым, а если четыре с половиной века книга Рабле не дает о себе забыть — она заставляет назвать ее великой.

– Получается, что правительство попросту отдает эти новые деньги. Но это же чистая благотворительность! Это деморализует. Человек должен зарабатывать то, что получает. Но даже если оставить этот аспект в стороне, все равно вы не можете таким образом управлять экономикой. Правительство не может только отдавать и не получать никакого дохода, ведь правительство – это то же самое, что и фирма.

Франсуа Рабле родился в 1494 году в небольшом городке Шиноне, расположенном в цветущей долине реки Луары. Отец его был землевладельцем и местным адвокатом, сыном зажиточного крестьянина (по другим версиям отец Рабле являлся владельцем небольшого кабачка или аптекарем). Известно, что мать Франсуа умерла рано.

– Почему? Между государственным управлением и бизнесом нет ничего общего. Они существуют для совершенно разных целей.

– Но это же нелогично! Это ведет к банкротству. Почитайте Адама Смита…

В 1510 году Рабле поступил во францисканский монастырь в Пуату и до 1525 года был монахом, затем перешел в бенедиктинский монастырь, где принял сан священника. В эти годы он изучает латынь, древнегреческий язык, начинает переписку с главой французского гуманизма и советником короля Гильомом Бюде, увлекается естественными науками и медициной. Все эти далеко не монашеские занятия вызывали неудовольствие духовных иерархов. В 1527 году Рабле испросил себе разрешение посетить Париж и в монастырь больше не вернулся.

– А кто это? Ваш родственник?

– Нет, он… О Боже!…

– Прошу прощения?…

– Бесполезно, – обречено проговорил Смит. – Мы говорим на разных языках.

Франсуа Рабле начинает свои странствия по университетским городам Франции в погоне за знаниями, что было характерно для того времени. Чтобы представить круг интересов человека эпохи Возрождения и общее умонастроение, приведем фрагмент из письма Гаргантюа к его сыну Пантагрюэлю, который, подобно Рабле, отправился в странствия. Отец, после бурно проведенной молодости добравшийся наконец до мудрой старости, наставляет сына: «Ныне науки восстановлены, возрождены языки: греческий, не зная которого человек не имеет права считать себя ученым, еврейский, халдейский, латинский. Ныне в ходу изящное и исправное тиснение (имеется в виду книгопечатание. — Л.К.), изобретенное в мое время по внушению Бога, тогда как пушки были выдуманы по наущению дьявола. Всюду мы видим ученых людей, образованнейших наставников, обширнейшие книгохранилища, так что, на мой взгляд, даже во времена Платона, Цицерона и Папиниана было труднее учиться, нежели теперь, и скоро для тех, кто не понаторел в Минервиной школе мудрости, все дороги будут закрыты. Ныне разбойники, палачи, проходимцы и конюхи более образованны, нежели в мое время доктора наук и проповедники. Да что говорить! Женщины и девушки — и те стремятся к знанию, этому источнику славы, этой манне небесной. Даже я на старости лет принужден заниматься греческим языком… и вот теперь, ожидая того часа, когда Господу будет угодно, чтобы я покинул землю и предстал перед Ним, я с наслаждением читаю Moralia Плутарха („Этические сочинения“. — Л.К.), прекрасные Диалоги Платона, Павсаниевы Описания и Афинеевы Древности. Вот почему, сын мой, я заклинаю тебя употребить свою молодость на усовершенствование в науках и добродетелях…»

– Боюсь, трудность действительно в этом. Полагаю, вам стоит обратиться к консультанту по семантике.

– Как бы то ни было, – заметил Смит стаканчиком позже, – я пришел к вам не для консультации по проблеме финансов. Меня привело другое.

– Что же?

Заметим, что слова Гаргантюа об изучении им на старости лет древнегреческого языка, а также более чем почтительное упоминание мыслителей и писателей Древней Греции и Древнего Рима, не случайны. Эпоха Возрождения открыла для себя античную культуру и восхитилась ею. Именно благодаря этому увлечению, а также книгопечатанию многие образцы античного искусства и науки не затерялись в веках и дошли до нашего времени, а ведь могли быть уничтожены во времена средневековья, которое презирало античный культ полноты жизни. Это же поклонение людей Возрождения античной культуре привело и к самым фантастическим теориям. Где-то в семидесятых годах XX века ходил по рукам трактат некоего молодого историка, выдвинувшего сенсационную гипотезу, будто вся античность сочинена в эпоху Возрождения. Впрочем, это можно расценивать лишь как попытку обратить на себя внимание, нежели как правдоподобную версию.

Вернемся к Франсуа Рабле, которого мы оставили в тот момент, когда он снял монашескую рясу и отправился в мирское странствие.

– Видите ли, я уже понял, что финансистом здесь стать не смогу. Но я хочу работать – каким-нибудь способом делать деньги. Здесь все богаты – кроме меня.

Рабле изучал право в Пуатье, медицину в Монпелье, где получил степень бакалавра (1530), а затем и доктора медицины (1537). В это время он завязывает переписку с Эразмом Роттердамским, автором знаменитой книги «Похвала Глупости», выступает с лекциями на темы медицины, в которых следует доктринам Гиппократа и Галена. Эти занятия побудили его взяться за перо. В 1532 году Рабле издал «Афоризмы» Гиппократа со своими комментариями, а в следующем году появилось его первое оригинальное произведение «Ужасающие и устрашающие деяния и подвиги знаменитейшего Пантагрюэля», подписанное псевдонимом Алькофрибас Назье (Alcofribas Nasier — анаграмма его имени).

– Богаты?

– По крайней мере, выглядят богатыми. Дорого одеты. Хорошо питаются. Черт возьми, здесь раздают пищу – это абсурдно!

Вдохновила Рабле на это сочинение народная книга под названием «Великие и неоценимые хроники о великом и огромном великане Гаргантюа». Судя по его замечанию о том, что этой книги «в два месяца было продано столько, сколько не купят Библий за девять лет», она пользовалась огромной популярностью.

– Но почему бы вам не жить на дивиденды? К чему беспокоиться о деньгах?

«Великие и неоценимые хроники…» — фольклорная книга, содержащая сатиру на фантастику и авантюрных героев из старых рыцарских романов. Своего «Пантагрюэля» Франсуа Рабле задумал как продолжение этой книги. Однако его стилизация наивного народного эпоса по мере повествования об «ужасающих деяниях» Пантагрюэля вскоре стала перемежаться ироничными авторскими комментариями по поводу рассказываемых событий, и книга получилась вполне авторской.

– Можно, конечно, но я хочу работать. Кругом полно возможностей для хорошего бизнесмена: меня с ума сводит, что я не могу за них ухватиться; как подступиться, не знаю. Но есть одна область, которую я хорошо знаю помимо финансов. И я надеюсь, что вы могли бы мне подсказать, как на этом заработать.

– Что же это?