– Нет, Клифф, все-таки вы доведете меня до смерти! Действуйте! Начинайте! Поднимайте свою жирную задницу – и двигайте.

– Что? Куда?

– За ней, безмозглый идиот! Идите – и найдите ее.

Монро– Альфа устало покачал головой.

– Видимо, вы не слушали. Говорю вам: я пытался ее сжечь.

Гамильтон глубоко вздохнул, задержал дыхание, выдохнул и только после этого заговорил:

– Послушайте меня. Кое-что о женщинах я знаю, хотя порой мне и кажется, будто на самом деле не понимаю в них ничего. Но вот в чем я совершенно уверен: женщина никогда не позволит такой мелочи, как попытка разок выстрелить в нее, стать между вами – если, конечно, вы вообще имели у нее хоть какой-то шанс. Она вас простит.

– Вы ведь не всерьез так считаете? – лицо Монро-Альфы все еще хранило трагическое выражение, но он уже уцепился за надежду.

– Разумеется, всерьез. Женщина простит все, что угодно, – и в проблеске внезапного озарения Гамильтон добавил: – В противном случае человечество давно бы уже вымерло.

Глава 11



«…тогда человек нечто большее, чем его гены!»

– Не могу сказать, – заметил достопочтенный член Совета от района Великих Озер, – чтобы меня убедила аргументация брата Мордана в пользу проекта, предложенного ради того, чтобы обеспечить согласие молодого Гамильтона на передачу по наследству его врожденных качеств. Правда, я не очень хорошо знаком с деталями вовлеченной генетической линии…

– А должны бы, – довольно едким тоном перебил Мордан. – Я представил полную расшифровку два дня назад.

– Прошу прощения, брат. Последние сорок восемь часов мне почти непрерывно пришлось вести слушания. Вы же знаете, история с Миссисипской долиной – довольно срочное дело…

– Виноват, – в свою очередь склонил голову Мордан. – Непосвященному простительно забыть о занятости Планировщика.

– Пустяки. Не будем впадать в излишнюю вежливость. Я просмотрел резюме и первые шестьдесят страниц. Вкупе с моими общими знаниями это позволило составить приблизительное представление о сути проблемы. Но скажите, прав ли я, полагая, будто в карте Гамильтона нет ничего такого, чего нет в других? Можете вы предложить иные варианты?

– Да.

– Вы рассчитывали завершить программу на его потомках. В случае использования других источников – сколько понадобится дополнительных поколений?

– Три.

– Так я и думал – и в этом причина моего несогласия с вашими аргументами. Генетическая цель последовательности, разумеется, представляет для расы величайшую важность, но отсрочка на каких-то сто лет вряд ли настолько существенна, чтобы ради этого предпринять развернутое исследование вопроса о жизни после смерти.

– Правильно ли я понимаю, – вмешался спикер дня, – что вы официально подаете голос против предложения брата Мордана?

– Нет, Хьюбврт, нет. Вы поспешили – и ошиблись. Я поддерживаю его предложение, невзирая на тот факт, что считаю ко аргументацию хотя и справедливой, но недостаточно обоснованной. Я расцениваю эту идею как достойную – вне зависимости от причин, на основании которых она выдвинута. Я считаю, что мы должны безоговорочно поддержать брата Мордана.

Член от Антильских островов оторвал глаза от книги, которую читал (все присутствующие знали, что это не свидетельство неуважения к коллегам – у него были параллельные мыслительные процессы, и никому даже в голову не приходило, что из вежливости он станет терять половину времени).

– Полагаю, – сказал он, – Джордж должен обосновать свою позицию более подробно.

– С удовольствием. Мы, политики, подобны лоцману, который пытается осторожно вести корабль, представления не имея о пункте назначения.

Гамильтон нащупал самое слабое место в нашей культуре – ему самому следовало бы быть Планировщиком. Хотя в основе каждого принимаемого нами решения и лежит объективная информация, все же оно сформировано прежде всего нашими личными воззрениями. Именно в их свете мы рассматриваем любые факты. У кого из вас есть собственное мнение о жизни после смерти? Прошу поднять руки. Ну же – будьте честными перед собой.

Нерешительно поднялось несколько рук.

– А теперь, – продолжал член Совета от Великих Озер, – я прошу поднять руки тех, кто убежден в правильности собственного мнения.

Поднятой осталась лишь рука члена Совета от Патагонии.

– Браво! – воскликнул Ремберт от Озер. – Я должен был догадаться, что вы уверены.

Вынув изо рта сигару, представитель от Патагонии рявкнула:

– Каждый дурак это знает! – и вернулась к своему вышиванию.

Ей уже перевалило за сто, и она была единственной дикорожденной во всем Совете. И вот уже более полувека избиратели неукоснительно подтверждали ее полномочия. Хотя зрение у нее мало-помалу слабело, однако зубы по-прежнему оставались своими, только с каждым годом все больше желтели. Морщинистое лицо цвета красного дерева свидетельствовало больше об индейской, чем о кавказской крови. Многие из членов Совета потихоньку признавались, что побаиваются ее.

– Карвала, – обратился к ней Ремберт, – может быть, вы сэкономите наши усилия, предложив готовый ответ?

– Ответа я вам предложить не могу – да если бы и предложила, вы бы мне не поверили. – Секунду помолчав, она добавила: – Пусть мальчик поступает как ему нравится. Он все равно так и сделает.

– Вы поддерживаете предложение брата Мордана или возражаете против него?

– Поддерживаю. Хотя не думаю, что вы сумеете подступиться к делу с правильной стороны.

Наступила короткая пауза. Каждый из присутствующих торопливо пытался припомнить, когда – если такое вообще хоть раз было – Карвала оказывалась в конечном счете не права.

– Мне совершенно очевидно, – заговорил Ремберт, – что единственно разумная личная философия, основанная на представлении о нашей полной и окончательной смертности – это философия гедонизма. Гедонист может получать от жизни наслаждения самыми тонкими, непрямыми, сублимационными методами – однако наслаждение должно быть его единственной разумной целью, сколь возвышенным ни казалось бы его поведение. С другой стороны, если жизнь представляет собой нечто большее, нежели видимый нам короткий промежуток – это открывает безграничные возможности для развития негедонистических воззрений. Объект исследования, таким образом, представляется мне заслуживающим внимания.

– Даже если ваша точка зрения справедлива, – заметила женщина, представлявшая Северо-Западный Союз, – в нашей ли компетенции заниматься этим? Наши функции и полномочия ограничены, Конституция запрещает нам вмешиваться в сферу духовной жизни. Что вы думаете по этому поводу, Иоганн?

Член Совета, к которому она обратилась с этим вопросом, был среди них единственным религиозным деятелем, Преподобнейшим Посредником для нескольких миллионов своих единоверцев к югу от Рио-Гранде. Его политическая карьера была тем более удивительной, что большинство его избирателей не принадлежало к этой конфессии.

– На мой взгляд, конституционные ограничения в данном случае неприменимы, Джеральдина, – отозвался он. – То, что предлагает брат Мордан, является чисто научным исследованием. Результаты его могут приобрести значение для духовной жизни в случае, если работа приведет к положительным результатам. Однако беспристрастное изучение проблемы в любом случае не является нарушением свободы вероисповедания.

– Иоганн прав, – заметил Ремберт. – Объектов, неуместных для научного исследования, не бывает. Мы слишком долго считали обращение к этой области монопольным правом вам подобных, Иоганн. Самый серьезный в мире вопрос был оставлен на усмотрение догадок или веры. Пришло время ученым либо заняться им – либо признать, что наука не больше чем пересчитывание камешков.

– Действуйте, – поощрил его Иоганн. – Мне интересно, чего вы добьетесь – в лабораториях.

Хоскинс Джеральдина посмотрела на него.

– Интересно, Иоганн, в каком положении вы окажетесь, если исследования выявят факты, противоречащие положениям вашей веры?

– Это вопрос, – невозмутимо отозвался тот, – который я должен буду разрешить наедине с собой. Данного Совета он не касается.

– Полагаю, – заметил спикер, – можно перейти к предварительному голосованию. Мы знаем, что некоторые поддерживают предложение брата Мордана. Высказывается ли кто-нибудь против?

Ни одна рука не поднялась.

– Воздерживается ли кто-нибудь от выражения мнения?

И снова не поднялась ни одна рука – лишь один из членов Совета нерешительно шевельнулся.

– Вы хотели что-то сказать, Ричард?

– Пока – нет. Я поддерживаю предложение, но хотел бы позже о нем поговорить.

– Очень хорошо… Решение принято единогласно. Кандидатуру организатора проекта я представлю собранию позже. Теперь вы готовы, Ричард?

Чрезвычайный член Совета, представитель странствующих и путешествующих, полномочия которого не ограничивались каким-либо избирательным округом, кивнул.

– Намеченные исследования слишком локальны.

– Да?

– В качестве средства убедить Гамильтона Феликса сотрудничать с государственными генетиками они вполне достаточны. Но ведь теперь мы принимаем программу ради нее самой. Это так?

Спикер обвел взглядом зал – кивнули все, кроме престарелой Карвалы, казалось, совершенно не заинтересованной ходом обсуждения.

– Да, это так.

– Тогда мы должны исследовать не эту единственную философскую проблему, но весь комплекс. И по тем же причинам.

– Однако же мы совсем не обязаны быть последовательными и всеобъемлющими.

– Да, знаю. Но я исхожу не из формальной логики – перспектива представляется мне увлекательной. И потому я предлагаю расширить сферу исследований.

– Прекрасно. Я тоже заинтересован. И полагаю, что мы вполне можем посвятить обсуждению этого вопроса несколько ближайших заседаний. Выдвижение кандидатуры организатора проекта я задержу до тех пор, пока мы не решим, как далеко собираемся в этих исследованиях зайти.

Поскольку миссия его была практически завершена, Мордан уже некоторое время порывался испросить разрешения удалиться, однако при том повороте, который приняла дискуссия, почувствовал, что его не заставили бы покинуть зал ни пожар, ни землетрясение – его не выманил бы отсюда даже целый сонм очаровательных девиц. К тому же как всякий полноправный гражданин, он имел право присутствовать на любом заседании Совета, а поскольку являлся еще и заслуженным синтетистом, вряд ли кому-либо пришло бы в голову протестовать против его участия в обсуждении.

Член Совета от странствующих и путешествующих продолжал:

– Нам следует перечислить и исследовать все философские проблемы – особенно вопросы метафизики и гносеологии.

– Я полагал, – мягко вмешался спикер дня, – что гносеология достаточно разработана.

– Конечно, конечно – в ограниченных пределах, как соглашение о семантической природе символического общения. Для того чтобы общение было возможным. Речь и все другие символы общения неизбежно соотносятся с согласованными, четко определенными, физическими фактами, как бы ни был высок уровень абстрагирования. Без этого мы не можем общаться. Вот почему мы с братом Иоганном не можем спорить о религии: свою он несет в себе, будучи не в состоянии объяснить ее – так же, как я ношу в себе свою. Мы далее не можем быть совершенно убеждены, что в чем-то друг с другом не согласны. Наши религиозные убеждения могут быть идентичными, однако мы не можем их выразить – и в результате помалкиваем.

Иоганн улыбнулся со своим обычным неколебимым добродушием, но ничего не сказал. Карвала, подняв глаза от вышивки, язвительно поинтересовалась:

– Это что, лекция для детского сада?

– Виноват, Карвала. Мы пришли к соглашению относительно метода символического общения – символ не есть обозначаемый им факт, карта не есть территория, звук речи не есть физический процесс. Мы идем дальше – и признаем, что символ никогда не включает в себя всех деталей явления, которое обозначает. И еще мы допускаем, что символы могут использоваться для манипуляции символами… Это опасно, но полезно. Мы согласились также, что для облегчения общения символы, насколько возможно, должны быть структурно уподоблены фактам, которые ими обозначаются. До этого предела гносеология разработана. Однако ее ключевую проблему – как мы знаем то, что знаем, и что это знание означает – мы договорились игнорировать, как игнорируем мы с Иоганном теологические вопросы.

– И вы всерьез предлагаете это исследовать?

– Да. Это ключевой вопрос в общей проблеме личности. Между ним и поднятой братом Морданом проблемой существует взаимосвязь. Подумайте: если человек «живет» после того, как тело его умерло, или же до того, как оно было зачато, значит, человек представляет собой нечто большее, чем его гены и влияние окружающей среды. Доктрина внеличностной ответственности за персональные поступки стала популярной на основе прямо противоположных представлений. Не стану углубляться в этические, политические и иные следствия, вытекающие из этого тезиса – они достаточно очевидны. Отметьте, однако, аналогию между географической картой и территорией, с одной стороны, и генетической картой и человеком – с другой. Все эти основополагающие проблемы взаимосвязаны, и решение одной из них может послужить ключом к решению другой – или даже всех остальных.

– Вы не упомянули о возможности прямого общения, минуя системы символов.

– Это подразумевалось. Такое общение служит прекрасным примером того класса явлений, о котором мы договорились забыть, принимая негативные семантические утверждения в качестве последнего слова гносеологии. Однако такую точку зрения необходимо пересмотреть. В телепатии есть нечто – даже если мы не в состоянии ни измерить его, ни управлять им. Это прекрасно известно всем, кто счастлив в браке – даже если он не рискует признаваться в этом вслух. В какой-то мере телепатией пользовались первобытные люди, а сейчас – животные и дети. В свое время избыток самоуверенности заставил нас поторопиться с выводами, но теперь вопрос пора снова открыть.

– Если говорить обо всем комплексе философских проблем, – вставил член Совета от Нью-Боливара, – то исследование одной из них мы уже согласились финансировать – я имею в виду баллистический стеллариум доктора Торгсена. Происхождение и будущее Вселенной несомненно являются классической проблемой метафизики.

– Вы правы, – заметил спикер, – и если мы согласимся с предложением Ричарда, то проект доктора Торгсена должен рассматриваться в качестве составной части программы в целом.

– Полагаю, мы недостаточно субсидировали работу доктора Торгсена.

– Пока что он не так много истратил, хотя субсидии, разумеется, могут быть увеличены в любой момент. Похоже, он лишен таланта тратить деньги.

– Возможно, ему недостает толковых ассистентов. Я порекомендовал бы Харгрейва Калеба и, конечно, Монро-Альфу Клиффорда. В департаменте финансов Монро-Альфа только зря тратит время.

– Торгсен знаком с Монро-Альфой. Возможно, Монро-Альфа сам не хочет работать над этой проблемой?

– Ерунда! Всякому человеку нравится та работа, которая заставляет его напрягать мускулы.

– Тогда, может быть, Торгсен не решается пригласить его в свой проект?

Торгсен так же скромен, как и Монро-Альфа.

– Это больше похоже на правду.

– В любом случае, – подытожил спикер дня, – эти детали решать уже организатору проекта, а не всему Совету. Готовы ли вы приступить к голосованию? Ставится вопрос о предложении брата Ричарда в самом широком его смысле. Я предлагаю отложить конкретное рассмотрение подробностей проектов и методик на завтра и последующие дни. А сейчас – имеет ли кто-нибудь из членов Совета возражения?

Возражений не было – в Совете царило полное единодушие.

– Быть по сему, – заключил спикер и улыбнулся. – Кажется, мы пытаемся пройти там, где споткнулся Сократ.

– Проползти, а не пройти, – поправил Иоганн. – Мы ограничили себя методами экспериментальной науки.

– Что правда, то правда. Однако – «ползущий не может споткнуться». А теперь перейдем к другим делам – у нас все еще существует государство, которым необходимо управлять.

Глава 12



«Камо грядеши…»

– Хотели бы вы иметь половинную долю в гладиаторе? – спросил Гамильтон.

– О чем вы говорите? – не поняла Филлис.

– О предприятии Смита Дарлингтона – фитболе [Здесь кроется непереводимая – увы! – игра слов: по-английски футбол (football) означает «ножной мяч», от foot – нога; Гамильтон Феликс производят название игры от feet – ноги во множественном числе, получая, так сказать, «многоножный мяч». Поскольку это слово – футбол – мы не переводим на язык родных осин, а лишь склоняем на свой лад, создать русский аналог Хайнлайнова каламбура, к сожалению, невозможно]. Мы собираемся зарегистрировать контракты всех игроков и продавать их. Наш агент считает это хорошим капиталовложением – и я, признаться, думаю, что он прав.

– Фитбол, – задумчиво повторила Филлис, – вы как-то говорили о нем, только я ничего не поняла.

– Занятие это, в лучшем случае, глупое. Двадцать два человека выходят на специальное поле и сражаются голыми руками.

– Зачем?

– Предлог для борьбы – маленький пластиковый сфероид, который мечется из одного конца игрового пространства в другой.

– А какая разница, в каком конце он находится?

– На самом деле – никакой, но в этом нисколько не меньше смысла, чем в любой другой игре.

– Не понимаю, – заявила Филлис. – С какой стати кто-то сражается, если он не собирается убить другого?

– Это надо увидеть, чтобы понять. Возбуждающее зрелище. Я даже поймал себя на том, что как-то закричал.

– Вы?

– Да. Я – старый, спокойный, как кот, Феликс. Говорю вам – эта игра будет жить. Она станет популярной. Мы начнем продавать лицензии на личный просмотр, а потом и на все виды менее значительных прав – прямую трансляцию, запись и так далее. У Смита куча идей. Он хочет, чтобы различные группы игроков представляли города и организации, о присвоении им цветных символов, песен и еще всякой всячины. Для варвара Смит – прямо-таки удивительный молодой человек.

– Должно быть.

– Так разрешаете купить вам долю? Это чистейшей воды спекуляция – сейчас ее можно приобрести довольно дешево, а потом она принесет вам богатство.

– А зачем мне деньги?

– Не знаю… Можете истратить их на меня.

– Звучит довольно глупо – вы и так распухли от денег.

– Это, кстати, напомнило мне совсем о другом. Когда мы поженимся, вам придется серьезно подумать над тем, каким образом нам их тратить.

– Опять вы об этом?

– Почему бы и нет? Времена изменились. Препятствий больше нет. А Мордан обратил меня в свою веру.

– Он мне так и сказал.

– Он сказал? Великий Бог! Все происходит у меня за спиной! Ну да ладно. Так когда мы заключим контракт?

– А что позволяет вам думать, что мы это сделаем?

– Ну, мне казалось, что нас разделяло лишь мнение относительно детей?

– Вы ничего не поняли. Я сказала, что никогда не выйду за человека, который не хочет иметь детей.

– Но я думал, что вы… – он встал и принялся нервно расхаживать по комнате. – Скажите, Фил, я вам ни капельки не нравлюсь?

– Вы довольно милы – на совершенно неповторимый, прямо скажем, ужасный манер.

– Тогда в чем же дело?

Она молчала. Наконец Гамильтон не выдержал:

– Не знаю, стоит ли мне это делать, раз вы так настроены, но все равно я хочу сказать – я люблю вас. Вы ведь и сами это знаете?

– Иди-ка сюда.

Гамильтон послушно выполнил приказ; Филлис взяла его за уши и потянула вниз.

– Филти, дубина, – с этого надо было и начинать! Завершив затяжной поцелуй, она проговорила мечтательно:

– Филти…

– Да, дорогая?

– После Теобальда у нас будет маленькая девочка, потом другой мальчик, а потом, может быть, еще девочка.

– Хм-м-м…

– В чем дело? – выпрямилась она. – Такая перспектива тебя не радует?

Филлис вперила в Гамильтона испытующий взгляд.

– Разумеется, радует…

– Откуда же тогда такая мрачность?

– Я подумал о Клиффе. Бедный болван!…

– Он до сих пор не напал на ее след?

– Ни намека.

– Бедняга! – вздохнула Филлис и снова обняла его.

Вернувшись на то же место в Лесу Гигантов, Монро-Альфа попытался разыскать девушку – но тщетно. В списке посетителей парка не значилось ни одной Марион; не отмечено было и появление зарегистрированной на это имя авиетки.

Никто из сотрудников заповедника не узнал ее по сбивчивому описанию Клиффорда. Владельцы побывавших здесь в последнее время транспортных средств – как воздушных, так и наземных – тоже не знали ее. То есть знали они даже нескольких женщин с таким именем, однако ни одна из них не была Марион; впрочем, трижды их словесные портреты почти совпадали с образом, запечатлевшимся в памяти Монро-Альфы, и это заставляло Клиффорда с отчаянной надеждой метаться по стране – и каждый раз испытывать в конце концов жестокое разочарование.

Оставалась еще Джонсон-Смит Эстер, в чьем городском доме Клиффорд впервые встретил Марион. Монро-Альфа обратился к ней сразу же после первой неудачной попытки найти девушку в парке. Однако та не могла сказать ничего вразумительного.

– В конце концов, дорогой мой мастер Монро-Альфа, здесь была такая тьма народу…

Сохранился ли у нее список приглашенных? Да, конечно, – какой же хозяйкой он ее считает? Нельзя ли взглянуть на него? Джонсон-Смит Эстер послала за секретарем, ведающим встречами и приемами.

В списке имени Марион не значилось.

После долгих поисков Монро-Альфа вновь обратился к ней. Не могла ли она ошибиться? Нет, никакой ошибки не было. Однако не такие званые вечера приглашенные гости порой прихватывают с собой друзей или знакомых. Имен этих последних в списке, разумеется, нет. Думал ли он о таком варианте?

Нет, но не может ли она попробовать вспомнить такую ситуацию? Не только не может, но не стала бы и стараться – он хочет от нее слишком многого. А не сочтет ли она чрезмерной просьбу сиять копию со списка приглашенных? Ни в коем случае – пожалуйста.

Только сначала ему пришлось выслушать ее. «Нынче стало просто невозможно подыскать прислугу за сколько-нибудь разумную плату…» Не может ли он чем-нибудь помочь? «Дорогой мастер Монро-Альфа…» Каким образом? Но ведь он же занимается начислением дивидендов, не тек ли? В том-то и все зло: при столь высоких дивидендах они попросту не желают работать, если только вы их не подкупите, мой дорогой!

Монро– Альфа постарался втолковать ей, что не имеет ни малейшего отношения к распределению дивидендов, будучи всего лишь математическим промежуточным звеном между фактами экономики и Советом политики. Однако она ему явно не верила.

Поскольку Клиффорд нуждался в некотором одолжении со стороны Джонсон-Смит Эстер, он не стал объяснять ей, что и сам не согласился бы прислуживать кому-то другому – разве что умирал бы с голоду. Клиффорд попытался убедить ее воспользоваться услугами сервисных компаний и – главное – помощью превосходных автоматов, выпускаемых заводами ее мужа. Однако ей хотелось совсем другого.

– Это так вульгарно, мой дорогой! Уверяю вас, хорошо вышколенную прислугу ничто не заменит! По-моему, люди этого класса должны были бы гордиться своей профессией. Уверена, я бы гордилась – окажись волею судеб на их месте.

Сжигаемый нетерпением, но тем не менее со скрупулезной тщательностью корпел Монро-Альфа над списком. Некоторые из приглашенных жили вне столицы, другие – совсем далеко, вплоть до Южной Америки: приемы Джонсон-Смит Эстер были в моде. Этих он не мог расспросить сам – во всяком случае, недостаточно быстро для того, чтобы успокоить мятущуюся и страдающую душу. Чтобы разыскать их всех, следовало нанять агентов. Клиффорд так и поступил; это поглотило все его накопления – личные услуги стоят дорого! – и пришлось даже влезть в долги в счет будущего жалованья. Двое из присутствовавших тогда на приеме за это время уже умерли. Монро-Альфа привлек дополнительных агентов, тактично исследуя окружение покойных и даже их более далеких знакомых в надежде отыскать среди них девушку по имени Марион. Он даже не осмеливался оставить этих двоих под конец, опасаясь, что след может остыть.

Столичных жителей он расспрашивал сам. Нет, на этот прием мы никого с собой не брали – никакой Марион. Прием Эстер? Минутку, минутку – она дает их так много… Ах этот – нет, мне очень жаль… Подождите, дайте подумать – вы имеете в виду Селби Марион? Нет, Селби Марион миниатюрная женщина с огненно-рыжими волосами. Очень жаль, дорогой мой, – хотите выпить? Нет? Что за спешка?

Да, конечно. Мою кузину, Фэйркот Марион. Вот ее стерео – там, на органе. Вы не ее разыскиваете? Ну что ж, позвоните как-нибудь, расскажите, что у вас получается. Всегда рада оказать услугу другу Эстер – у нее каждый раз так весело…

Кого– то мы на этот прием прихватили -кто это был, дорогой? Ах да – Рейнольдс Ганс. И с ним какая-то незнакомая девушка. Нет, имени ее мне не припомнить. А ты не помнишь, дорогой? Если им нет еще тридцати, я их всех ласково называю конфетками. Но вот адрес Рейнольдса – можете спросить у него…

Мастер Рейнольдс ни в коем случае не считал эти расспросы бестактными. Да, он помнит тот вечер – восхитительный скандальчик. Да, с ним была кузина из Сан-Фриско. Да, ее звали Марион – Хартнетт Марион. А откуда вы знаете?

Скажите, как интересно! Однажды он и сам проделал нечто подобное. Думал, что совсем потерял след девушки, но на следующей неделе она появилась на другой вечеринке. Правда, к сожалению она замужем и влюблена в своего мужа – причем взаимно. Нет, нет, он не имел в виду, что Марион замужем – речь шла о другой девушке, по имени Фрэнсин. Есть ли у него фотография кузины?

Подождите, дайте вспомнить… Кажется, нет. Впрочем, минутку – есть вроде в альбоме любительский снимок, они тогда были еще детьми. Где? В один прекрасный день он приберет эту квартиру и вышвырнет кучу всякого хлама – как только что-то понадобится, вечно ничего не найдешь! Вот. Вот Марион – в переднем ряду, вторая слева. Это она?

Это была она! Она!

Как можно заставить быстрее лететь авиетку? Сколько углов можно срезать, не попавшись патрулю? Вперед… вперед… вперед!

Прежде чем позвонить у ее дверей, Монро-Альфа на мгновение остановился, стараясь унять сердцебиение. Сканнер осмотрел его, и дверь открылась.

Он застал Марион одну.

При виде девушки Клиффорд замер – побледнев, не в силах ни двинуться, ни заговорить.

– Здравствуйте! Входите, – сказала она.

– Вы… вы меня примете?

– Конечно. Я вас ждала.

Монро– Альфа посмотрел ей в глаза -они были по-прежнему теплыми и нежными, хотя глубоко внутри в них таилось и беспокойство.

– Я… не понимаю. Ведь я пытался вас сжечь.

– Вам только кажется. На самом деле вы этого не хотели.

– Я… Но… О, Марион, Марион!

Клиффорд двинулся к ней, споткнулся и чуть не упал. Голова его ткнулась в колени девушки. Его сотрясали мучительные рыдания человека, за свою жизнь так и не научившегося плакать.

Марион погладила его по плечу.

– Дорогой мой, дорогой…

Подняв наконец глаза, он увидел, что лицо у девушки тоже мокрое от слез, хотя и не слышал, чтобы она плакала.

– Я люблю вас, – сказал Клиффорд так трагически, словно это было непоправимым несчастьем.

– Знаю. И я вас люблю.

Много позже она попросила его:

– Пойдем со мной.

Монро– Альфа последовал за ней в другую комнату, где Марион забралась в недра платяного шкафа.

– Что ты делаешь?

– Мне нужно сначала кое о чем позаботиться.

– Сначала?

– Да. На этот раз я выполню твою просьбу.

Разговаривая с ней на обратном пути, Клиффорд употребил оборот: «после того как мы поженимся».

– Ты собираешься жениться на мне?

– Конечно! Если ты согласна.

– Ты готов жениться на дикорожденной?

– Почему бы и нет? – он сказал это храбро, даже небрежно.

Почему бы и нет? Гордившиеся своей патрицианской латинской кровью римские граждане легко могли бы объяснить почему. Белые аристократы Старого Юга могли бы детально растолковать ему, почему нет. Апологеты «арийского» расового мифа могли бы дать научное определение этим причинам. Без сомнения, в каждом из этих случаев лица, взявшиеся раскрыть ему глаза на весь ужас и всю непристойность его намерения, имели бы в виду разные «расы», но аргументы их были бы одними и теми же. Даже Джонсон-Смит Эстер могла бы объяснить ему, «почему нет» – и будьте уверены, за подобный унизительный союз навсегда вычеркнула бы его из списка. Наконец, короли и императоры теряли троны из-за куда менее неравных браков.

– Это все, что я хотела знать, – проговорила Марион. – Иди сюда, Клиффорд.

Он приблизился, несколько озадаченный. Девушка подняла левую руку, и он прочел крошечные вытатуированные под мышкой цифры. Регистрационный номер был… неважно. Однако классификационная буква была не \"В\", означавшая основной тип, и не \"С\", свидетельствовавшая о принадлежности к дикорожденным – это была литера \"X\", обозначавшая экспериментальную группу.

Обо всем этом Марион рассказала ему чуть-чуть позже. Ее прадед и прабавушка по мужской линии были дикорожденными.

– Конечно, это немного сказывается, – говорила Марион, – и я простужаюсь, если забываю принимать пилюли. А я иногда забываю – я вообще рассеянная, Клиффорд.

Ребенок этих двоих, ее дед по отцу, уже взрослым был определен как вероятная благоприятная мутация – почти наверняка благоприятная. Мутация эта относилась к числу исключительно тонких и трудно выявляемых и зависела от сферы эмоциональной стабильности. Наверное, проще всего было бы сказать, что дед Марион был цивилизованнее всех остальных. Естественно, была предпринята попытка сохранить эту мутацию – и Марион являлась одной из ее носительниц.

Глава 13



«Не больше уединения, чем у гуппи в аквариуме»

Едва войдя в дом, Гамильтон услышал восторженный визг Филлис:

– Феликс!

Отшвырнув в сторону портфель, он поцеловал ее.

– Что стряслось, Фил?

– Вот это. Смотри. Читай.

«Это» оказалось фотостатом рукописного послания. Гамильтон прочел вслух:

– «Эспартеро Карвала приветствует мадам Лонгкот Филлис и просит разрешения навестить се завтра в половине пятого». Хм-м-м… Высоко метишь, дорогая.

– Но что я должна делать?

– Делать? Ты протягиваешь руку, говоришь: «Как поживаете?» – а затем угощаешь чем-нибудь, вероятно, чаем, хотя я слышал, что она пьет, как рыба.

– Филти!

– В чем дело?

– Не шути со мной. Что мне делать? Не развлекать же ее пустой болтовней! Она вершит Политику. Я не знаю, о чем с ней говорить.

– Допустим, она член Совета Политики. Но она же человек, не так ли? И дом у нас – в полном порядке, верно? Пойди купи себе новое платье – и будешь чувствовать себя во всеоружии.

Вместо того чтобы просиять, Филлис ударилась в слезы. Гамильтон обнял ее, приговаривая:

– Ну, ну… Что случилось? Я сказал что-нибудь не так?

Наконец Филлис перестала плакать и вытерла глаза.

– Нет. Наверное, просто нервы. Все в порядке.

– Ты меня удивляешь. Раньше за тобой ничего подобного не водилось.

– Нет. Но и ребенка у меня раньше не было.

– Да, верно. Ну что ж, поплачь – если от этого почувствуешь себя лучше. Только не позволяй этому замшелому ископаемому досаждать тебе, малыш. И вообще – ты не обязана ее принимать. Хочешь, я позвоню ей и скажу, что ты не можешь?…

Но Филлис, казалось, уже совершенно оправилась от своего смятения.

– Нет, не надо. Мне в самом деле интересно ее увидеть. В конце концов, я польщена.

Потом они обсудили вопрос: намеревалась ли мадам Эспартеро Карвала нанести визит им обоим – или только Филлис? Феликсу не хотелось ни навязывать своего присутствия, ни оказать своим отсутствием неуважения высокой гостье.

Дом был в равной мере и его, и Филлис… В конце концов он позвонил Мордану, зная, что Клод гораздо ближе его к высоким и могущественным особам. Но Арбитр ничем не мог помочь.

– Она сама себе закон, Феликс. И если захочет, вполне способна нарушить любые правила вежливости.

– Вы не догадываетесь, почему она собирается нас посетить?

– Увы! – Мордан пытался было строить предположения, однако ему хватило честности признать свою полную несостоятельность? Какая бы то ни было информация отсутствовала, а эту старую леди он никогда не понимал – и знал это.

Однако мадам Эспартеро Карвала разрешила все сомнения сама. Она вошла, тяжело ступая и опираясь на толстую трость. В левой руке она держала горящую сигару. Гамильтон с поклоном приблизился к ней.

– Мадам… – начал было он. Она окинула Феликса взглядом.

– Вы Гамильтон Феликс. А где ваша жена?

– Если мадам пройдет со мной… – он попытался предложить ей руку.

– Я и сама еще не разучилась ходить, – весьма нелюбезно отрезала Карвала, но тем не менее зажала сигару в зубах и оперлась на его руку. Хотя пальцы у нее оказались сильными и твердыми, Гамильтон с изумлением почувствовал, как мало она, похоже, весила. Войдя в гостиную, где ожидала их Филлис, мадам Эспартеро первым делом произнесла:

– Подойди ко мне, дитя. Дай мне на тебя посмотреть.

Гамильтон чувствовал себя дурак дураком, не зная, сесть ему или удалиться.

Заметив, что он все еще здесь, старая леди повернулась и сказала:

– Вы были очень любезны, проводив меня к своей супруге. Примите мою благодарность.

Церемонная вежливость этих слов странно отличалась от ее первых коротких реплик, однако никакого тепла за этой формальной благодарностью Феликс не ощутил. Он понял, что ему недвусмысленно предлагали удалиться. Что он и сделал.

Вернувшись в свой кабинет, он выбрал фильмокнигу и вставил ее в книгоскоп, собираясь таким образом убить время до ухода Карвалы. Однако вскоре Гамильтон обнаружил, что не в состоянии сосредоточиться на чтении. Он поймал себя на том, что уже трижды нажимал клавишу обратной перемотки, но все еще не понял, с чего, собственно, начинается повествование.

Проклятье! Он подумал, что с тем же успехом мог бы отправиться в свой офис.

Да, теперь у него был собственный офис. Эта мысль заставила его чуть улыбнуться. Он – человек, всегда стремившийся быть независимым, отдававший львиную долю доходов посредникам, лишь бы не заниматься самому деловыми хлопотами – и вот нате! – перед вами добропорядочный супруг, будущий отец, разделивший кров с законной женой, и вдобавок ко всему – обладатель собственного офиса! Правда, офис этот не имел ничего общего с его бизнесом.

Помимо своей воли Гамильтон оказался вовлеченным в Великое Исследование, добиться которого ему обещал в свое время Мордан. Каррузерс Альфред, бывший член Совета Политики, вышедший в отставку, чтобы получить возможность заниматься своими исследованиями, был утвержден в должности организатора расширенного проекта. Он и привлек к работе Гамильтона, хотя тот изо всех сил отказывался, объясняя, что не является ни ученым вообще, ни синтетистом в частности. Тем не менее Каррузерс настаивал.

– У вас непредсказуемое и парадоксальное воображение, – говорил он. – А эта работа требует именно воображения – и чем более неортодоксального, тем лучше. Вам совершенно не обязательно заниматься рутинными исследованиями – для этого есть множество трудолюбивых техников.

Феликс подозревал, что за этой настойчивостью кроется тайное вмешательство Мордана, но допытываться у Арбитра не стал. Гамильтон знал, что Клод переоценивает его способности. Он считал себя человеком достаточно компетентным и высокоработоспособным, однако второразрядным. Карта же, на которую все время ссылался Мордан – его «пунктик», – не может судить о нем точнее. Нельзя превратить живого человека в диаграмму и повесить на стену.

Карта – не человек. И разве, оценивая себя изнутри, он не знал о себе много больше, чем способен узреть любой генетик, уставившийся в свой двуствольный мелкоскоп?

Однако в душе Гамильтон радовался, что участвует в работах – проект его увлек. С самого начала он понял, что исследования по расширенной программе предприняты не только для того, чтобы переломить его упорство – да и стенограмма заседания Совета убедила его в этом. Однако обманутым он себя не чувствовал – все свои обещания Мордан выполнил, а теперь Феликс заинтересовался самим по себе проектом – а точнее, обоими проектами. Двумя масштабными, общеизвестными проектами Великого Исследования – и частным вопросом, касающимся только его самого, Филлис и их будущего ребенка.

На что он будет похож, этот маленький егоза?

Мордан был уверен, что знает. Он продемонстрировал им диплоидную хромосомную схему, происходящую от их заботливо отобранных гамет, и старался растолковать, каким образом будут сочетаться в ребенке характеристики обоих родителей. Феликс в это не особенно верил; неплохо разбираясь в теоретической и прикладной генетике, он тем не менее не был убежден, что вся многогранная сложность человеческого существа может уместиться в крохотном комочке протоплазмы – меньше игольного острия. Это было как-то неразумно. Что-то в человеке должно было быть больше этого.

Мордан, похоже, считал крайне благоприятным то обстоятельство, что они с Филлис обладали множеством общих менделианских характеристик. По его словам, это не только упростило процесс отбора гамет, но и гарантировало генетическое укрепление самих характеристик. Парные гены окажутся подобными и не вступят в противодействие.

С другой стороны, Гамильтон видел, что Арбитр поощряет союз Мокро-Альфы и Хартнетт Марион, хотя они были несхожи друг с другом до такой степени, насколько это теоретически возможно. Гамильтон обратил внимание Клода на это резкое различие. Однако Мордан не реагировал на его сигнал.

– В генетике не существует неизменных правил. Каждый случай – это дискретный индивидуум. И потому правила применяются избирательно. Они отлично дополняют друг друга.

Было совершению очевидно, что Марион сделала Клиффа счастливым – счастливее, чем Феликс когда-либо его видел.

Дубина стоеросовая!

Гамильтон давно уже проникся убеждением, что если Клифф в чем-то и нуждался – так это в хозяине, который выгуливал бы его на поводке, в дождь уводил бы под крышу и ублажал бы щекоткой, когда он дуется. Впрочем, это мнение ничуть не умаляло его подлинной привязанности к другу.

Похоже, Марион удовлетворяла всем этим требованиям. Она почти не выпускала Клиффорда из виду, занимая при нем должность, эвфемистически именуемую «специальный секретарь».

– Специальный секретарь? – переспросил Гамильтон, когда Монро-Альфа рассказал ему об этом. – А чем она занимается? Она математик?

– Ни в коей мере. В математике она ничего не смыслит, однако считает, что я удивителен! – Клифф по-мальчишечьи улыбнулся, и Гамильтон поразился, как изменилось при этом его лицо. – А кто я такой, чтобы ей противоречить?

– Если так и дальше пойдет, Клифф, у вас еще прорежется чувство юмора.

– Она думает, что я и сейчас им обладаю.

– Может быть, и так. Я знавал человека, разводившего бородавочников. Он утверждал, что цветы при этом делаются красивее.

– Почему? – спросил озадаченный и заинтригованный Монро-Альфа.

– Не берите в голову. Так все-таки чем же занимается Марион?

– О, дел ей хватает! Следит за всем, о чем я забываю, под вечер приносит мне чай, а главное – она рядом всегда, когда нужна мне. Когда что-то не получается или я чувствую себя усталым, я поднимаю глаза – и вижу Молли, она сидит и смотрит на меня. Может, она перед тем читала или еще чем-нибудь занималась, но стоит мне поднять глаза – и не нужно никаких слов: она сидит и глядит на меня. Уверяю вас, это очень помогает – я теперь совсем не устаю, – и Монро-Альфа опять улыбнулся.

Неожиданно Гамильтон ощутил, будто заглянул в душу Клиффорду – и понял: все беды Монро-Альфы происходили из-за того, что он никогда не был счастлив.

Бедному простаку нечем было защититься от окружающего мира. Марион же хватало сил на двоих.

Ему хотелось понять, как приняла свое новое положение Хэйзел, однако, невзирая на всю близость с Клиффом, он заколебался. Впрочем, Монро-Альфа заговорил об этом сам:

– Знаете, Феликс, меня немного беспокоит Хэйзел.

– Вот как?

– Да. Она давно говорила, что хочет оформить развод, но я как-то не придавал этому значения.

– Почему же? – напрямик спросил Феликс. Монро-Альфа покраснел.

– Ну, Феликс, вы все время меня сбиваете… Во всяком случае, она была очень доброжелательна, когда я рассказал ей о Марион. Она хочет снова вернуться на сцену.

Не без сожаления Гамильтон подумал, что для отставного артиста подобная попытка почти всегда оказывается неудачей. Однако следующие слова Клиффа показали ему, что он поспешил с выводами.