Сантьяго не пришлось просить дважды. Он принял у Антона арбалет и, подмигнув мальчишке, потянулся за кожаным мешочком для стрел.

– А ты, Ванька, приходи к полудню в джим, – равнодушно бросил Сомов через плечо. – И старосте скажи, чтоб пришел. Судить тебя буду.

Мондрагон увидел, как лицо паренька мгновенно побледнело под расцвеченной кровью камуфляжной раскраской. Мешочек для стрел бесшумно упал в густой мох.

Эртц обдумал новую информацию:

– Не волнуйся, – сказал Сантьяго, стараясь выговаривать русские слова как можно четче. – Все будет хорошо, увидишь!

– Непрактично как-то. Когда едешь в носилках, просто говоришь Главному носильщику, куда идти, и все. А как объяснит дорогу корове?

Он сам наклонился и поднял упавший мешочек, но, попытавшись запихнуть туда стрелы, обнаружил, что руки дрожат намного сильнее, чем это обычно бывает с похмелья.

– Легче легкого. Твой носильщик ее поведет в нужном направлении.

– Не так, – с досадой сказал Иван, отбирая у него болты. – Острием вниз, а то поранитесь...

Эртц поразмыслил и над этим:

– Что ты там возишься? – закричал Сомов. – Вот уйду сейчас, ведь заблудишься на хрен!

– Все равно непрактично. Можно ведь упасть. Нет уж, лучше пешком.

Сантьяго виновато улыбнулся мальчишке.

– Дело наживное, – объяснил Джо. – Требует привычки.

– Все будет о\'кей, – повторил он. – Обещаю.

– А ты умеешь ездить на лошади?

Через минуту он догнал Антона и, сдерживая дыхание, пошел с ним рядом.

Джим фыркнул.

– Что, гуманист гишпанский, будешь просить у меня снисхождения к наглому рабу? – весело спросил Сомов. – А вот шиш тебе, а не снисхождение. Забью его насмерть палками или собаками затравлю. Злой я сегодня.

– Где ты видел лошадей в Корабле? – разозлился Джо.

– Мне не хотелось бы так о тебе думать, – сказал Сантьяго. – Ты же культурный европеец, аристократ. Ты же учился в Сорбонне...

– Ладно, не будем про лошадей. Но я хотел еще кое-что спросить. Эти парни, Атос, Портос и Арамис, дрались необычайно длинными…

Антон засмеялся.

– Об этом поговорим в следующий раз, – перебил его Хью. – Бобо уже вернулся, пора идти.

– И в Йеле? В Йеле я тоже учился. И что теперь, друг мой Саня? Думаешь, если у меня на стене висят эти ваши золотые бумажки, я не могу затравить собаками своего крепостного? Ошибаешься, Санек. Бумажки – это бумажки, а рабы – это рабы. Они – мои, понимаешь? Как лес этот, как вода в реке. Вот захочу – и лес вырублю, захочу – в воду наплюю, понятно?

– Подожди, Хью. То, что я говорю, очень важно. Они дрались необычайно длинными ножами.

– Ну и что с того?

– Понятно, – покорно сказал Мондрагон. – Но мучить человека – это же дикость, темные века... Я знаю, что у вас это было в порядке вещей лет двести назад, но теперь совершенно другое время. Мальчик абсолютно ничего не сделал, он хотел убить хищное животное, которое могло напасть на тебя, на меня, на Катю... Его не наказывать нужно, а... как это называется? Захвалить?

– Но ведь их ножи гораздо лучше наших. Длиной с руку, а то и больше. Подумай только, какое преимущество дадут нам такие ножи, если придется драться с Экипажем.

Сомов перестал смеяться.

Хью обнажил свой нож и задумчиво посмотрел на него:

– Если его не наказать, завтра здесь появятся еще десять человек с оружием. Они станут охотиться в моих лесах, ловить сетями рыбу в моей реке. Послезавтра они решат поселиться в моем доме. А немного позже меня сожгут вместе с домом, а на месте оранжереи навалят огромную кучу дерьма. Как это не раз случалось в этой стране... – Он остановился и, резко обернувшись к Мондрагону, схватил его своими огромными лапищами за плечи.– С этим народом можно только так, Сантьяго. Этот народ понимает только кнут. Двести лет назад Россия была великой державой. Вы все боялись нас, у вас духу не хватало сказать нам слово поперек. А потом быдлу дали послабление, и на этом великая Россия кончилась...

– Может, ты и прав. Но зато длинный нож не метнешь.

Он дышал часто и глубоко, и во всей его мощной фигуре Мондрагон ощущал напряжение, подобное напряжению зверя перед броском.

– А кто мешает сохранить наши метательные ножи?

– Да никто, пожалуй.

– Русские, Саня, – это англосаксы наоборот. Где у америкашек индивидуализм, у нас – стадность, за что и зовут народишко быдлом. Но вот где у англосаксов социальные чувства, национальное самосознание – тут нашего человека не тронь: такого звериного эгоизма нигде больше не встретишь. Мне хорошо – а там хоть трава не расти; все только под себя, только себе в дом, только то и правильно, что на мой желудок и карман работает. Вот потому и дошли до жизни такой, потому и существовать могут, только если за ними хозяин приглядывает, а иначе растерзает русскую душу на кусочки проклятая эта дихотомия, загадка гребаная...

Близнецы молчали, прислушиваясь к их разговору. Наконец Джо сказал:

– Билл прав. Подумай о ножах, Хью, а нам с Джимом надо кое-что почитать.

– Знаешь, – Сантьяго нашел в себе силы улыбнуться, – со стороны, наверное, очень комично выглядит – два голых мужика посреди леса громко спорят о загадке русской души...

Обе головы лихорадочно вспоминали все прочитанные книги, подробно и со знанием дела перечисляющие разнообразные методы, используемые людьми для сокращения жизни своих недругов. Джо-Джим и не заметил, как учредил Факультет исторических изысканий военного колледжа, тем более, что такое цветистое название ему и в голову бы никогда не пришло.

– Да, – сказал Сомов, отпуская его, – ты прав, Саня, это уже слишком. Пошли завтракать.

– Читай, конечно, – согласился Хью. – Но поговори сначала со своими людьми.

Завтрак был сервирован на террасе второго этажа – того самого, где первоначально предполагалось поселить молодоженов. Сантьяго с легкой грустью подумал, что, не свались тогда Катя с лестницы, он мог бы каждое утро любоваться на панораму цветущего луга и зубчатую кромку леса, окаймлявшего поместье с северо-запада. Впрочем, принимая во внимание его обычное утреннее состояние, лицезрение этих красот вряд ли доставляло бы ему удовольствие.

– Пошли.

– Валера, – приказал Сомов дворецкому, проводившему их на террасу, – свяжись с постами охраны, пусть закроют территорию, чтобы мышь не проскочила. И к двенадцати вызови Ибрагима и Аслана.

Они вышли в коридор, где Бобо собрал десятка два головорезов, составляющих опору Джо-Джима в стране мутантов. Для всей этой шайки, кроме Длиннорукого, Кабаны и Коротышки, Хью, Билл и Алан были чужаками, а чужакам встречаться с ними было опасно для жизни.

– Слушаюсь, – коротко поклонился дворецкий, разливая по серебряным стопкам водку из запотевшего хрустального графинчика. – Прикажете подать капустки?

Джо– Джим приказал мьютам хорошенько запомнить троих людей с нижних палуб. Запомнить и знать, что их следовало пропускать везде и всюду беспрепятственно, оказывая помощь и содействие.

– Саня, – Антон мгновенно опрокинул свою стопку и выжидательно посмотрел на Мондрагона, – ты капусту квашеную будешь?

Более того, в отсутствие Джо-Джима мьютам надлежит повиноваться им, как ему самому. Среди мьютов начался гул. До сих пор они привыкли повиноваться только Джо-Джиму, и никому, кроме него.

Один из них, с огромным носом, поднялся и заговорил:

Сантьяго с отвращением взглянул на дрожавшую в стопке жидкость.

– Я – Джек Носатый. Мой нож остр и мой глаз меток.

– Нет, – сказал он, вспомнив что-то. – У меня от капусты... как это сказать по-русски? У меня от нее пуки...

Джо– Джим-двухголовый мудр за десятерых, он мой хозяин, и я за него сражаюсь. Но хозяин он, а не эти трое с нижних палуб. Что вы скажете, молодцы?

– Понятно, – не стал спорить Сомов. – На хрен твою капустку, Валера. Тащи-ка ты нам, Валера, холодные оленьи языки с брусничкой. А ты, Санек, не филонь, раз взялся, так пей...

Он выжидающе замолк. Мьюты нервно переминались с ноги на ногу, поглядывали на Джо-Джима. Джо уголком рта пробормотал что-то Бобо. Джек Носатый открыл было рот, чтобы продолжать, но раздался лишь треск разбитых зубов и переломанной шеи – снаряд пращи Бобо заткнул ему глотку.

Сантьяго закрыл глаза и выпил. Потом он выпил еще раз. И еще много раз. Начинался обычный день в гостях у Антона Сомова.

Бобо снова изготовил пращу. Джо-Джим оглядел притихших мьютов:

– Длиннорукий! Ты, Сороковой и Топор пойдете вниз с Бобо, Аланом и Биллом. Остальным разойтись.

К концу завтрака он пришел в то возбужденно-творческое состояние, которое так любил и ради которого, как ему иногда казалось, терпел все варварские обычаи поместья. Великолепный пейзаж, раскинувшееся над головой огромное синее небо, ласковый ветерок, дувший с реки, наполняли душу смутным ожиданием чего-то невероятно важного, может быть, равного божественному откровению. Сантьяго уже случалось испытывать подобное чувство прежде, но это происходило всего лишь раз или два и, говоря откровенно, в обоих случаях не обошлось без некоторой дозы ЛСД. Здесь же, в Конаково, ощущение торжественного присутствия великой тайны, объединявшей в одно целое природу, бога и человека, посещало Мондрагона с завидной регулярностью. За две недели он уже вывел формулу, позволявшую испытать это ощущение, – легкая победа над похмельным синдромом, двести грамм водки под хорошую закуску, плотный завтрак и сигара на свежем воздухе с видом на луга. Если к полудню удавалось остановиться на двухстах пятидесяти граммах и ускользнуть от проснувшейся Кати, то за время сиесты он успевал сочинить десять-двенадцать страниц. Мондрагон всегда работал очень быстро, не останавливаясь для правок или переделок. Вся черная работа ложилась на плечи его литературного секретаря, но, поскольку плечи эти, как и сам секретарь, были виртуальными и существовали только в цифровом пространстве компьютера, угрызений совести Сантьяго не испытывал. Основная задача Мондрагона заключалась в том, чтобы схватить за хвост идею и сообщить ее секретарю. Иногда он печатал вручную, иногда, особенно в тех случаях, когда на двухстах пятидесяти остановиться не удавалось, надиктовывал. Единственное правило, которому он старался следовать во что бы то ни стало, – это работать каждый день. Случались дни (и не только здесь, в поместье), когда Мондрагон постоянно пребывал в измененном состоянии сознания, но и тогда он ухитрялся как-то работать. Как правило, большая часть текстов, созданных Мондрагоном в таком состоянии, на поверку оказывалась бредом, недостойным даже постмодернистского романа, но пару раз секретарь вылавливал из этого мутного потока настоящие жемчужины.

Трое мьютов отделились от отряда и проследовали за Бобо.

Перед тем как прыгнуть в люк, Эртц обернулся.

– Да хранит вас Джордан, братья, – сказал он.

Сейчас перед ним медленно разворачивались прихотливые перипетии сюжета, который в умелых руках мог стать основой замечательного сценария. Сюжет этот должен был объединять эпос и мелодраму, жесткий до натурализма триллер и утонченную эротику. Место действия – уединенное поместье, может быть, отдаленно похожее на то, где он сейчас находился. Но никаких русских имен, вообще никаких славянских реалий – мало кому это интересно, не говоря уже о сомнительности выбора такой темы с точки зрения Белого Возрождения. Нет, действие будет разворачиваться где-нибудь в Североамериканской Федерации, например, в Новой Англии... Итак, старинное родовое поместье, цитадель могущественного клана промышленников и юристов, подарившего стране многих прославленных военных и политических деятелей. Глава клана – величественный патриарх, занимающий важный пост в новой партийной иерархии. Надо придумать ему звучное имя, вызывающее ассоциации с первыми пассажирами «Мэйфлауэра». Кстати, в рабочей версии можно так его и назвать – Мэйфлауэр. Несколько лет назад он овдовел и с тех пор всецело посвятил себя служению идее Белого Возрождения. Его внук, молодой человек лет двадцати, студент Йеля или Гарварда, страстный автогонщик, приезжает на уик-энд в поместье со своей юной красавицей-подружкой. Студента назовем, к примеру, Тедди, а подружку – Глория. По странной случайности Глория оказывается похожа на первую любовь Мэйфлауэра, девушку из Восточной Европы, которая умерла еще до того, как он познакомился со своей будущей женой, и задолго до того часа, когда страстный призыв Хьюстонского Пророка положил начало отделению агнцев от козлищ. Разумеется, в нем просыпается чувство. Студент, увлеченный подготовкой к грандиозному суперкубку, слишком долго не обращает внимания на поразительную перемену, происходящую с его дедом, – из сухого и расчетливого политика тот за считанные дни превращается в великолепного светского льва и наконец уводит Глорию у него из-под носа. Когда Тедди прозревает, переломить ситуацию уже невозможно. Он бросает в лицо деду (и своей бывшей подруге) гневные обвинения и уезжает из родового поместья, оскорбленный в самых искренних чувствах. Через месяц его «Феррари», лидирующий в гонке на кубок континента, врезается в ограждение на скорости в триста пятьдесят миль в час. Изуродованные до неузнаваемости останки несчастного находят последнее пристанище в родовом склепе в старинном парке усадьбы. Юная красавица, так безжалостно бросившая его ради могущественного патриарха, теперь каждый вечер тайком пробирается в глухой уголок парка и разговаривает с погибшим, моля о прощении...

Джо– Джим помахал ему рукой.

Мондрагон подозревал, что ничего особенно оригинального в этом сюжете нет, но за оригинальностью он и не гнался. В конце концов Шекспир тоже не придумал ни одного нового сюжета, а занимался сплошными перепевами. Важно создать атмосферу, в которую бы погрузились читатели, слушатели или зрители, характеры, в которые бы они поверили. А единственным доступным Мондрагону способом добиться такого погружения было почувствовать атмосферу и людей самому – воплотиться в одного из персонажей воображаемой драмы, пусть даже такого, который все время находится за сценой...

– И тебя, – ответил Джо.

Он почти уже достиг желаемого эффекта, когда на террасе появилась Катя.

– Доброй еды, – добавил Джим.

Бобо вел их вниз. Через сорок с лишним палуб они оказались на ничьей земле между мьютами и Экипажем. Бобо обернулся к своим рубакам:

Сначала он услышал ее голос:

– Мудрые Головы приказали вам стоять здесь по очереди на посту. Ты первый, – показал он на Длиннорукого.

– Санти, ты опять меня бросил! Я искала тебя целое утро, перерыла всю спальню...

– Алан и я идем вниз, – добавил Билл. – А вы трое по очереди будете караулить здесь и передавать мои послания Джо-Джиму. Ясно?

– Дорогая, – сказал Мондрагон кротко, – неужели я способен прятаться в собственной спальне где-нибудь еще, кроме постели?

– Ясно, – ответил Длиннорукий.

Он не без сожаления прервал созерцание удивительной природы Конакова и повернулся к панорамному окну, отделявшему террасу от их несостоявшихся апартаментов.

– Приказ Джо-Джима! – отметил Сороковой, пожимая плечами, как бы говоря: «Что ж тут рассуждать!»

– Позавчера, – Катя перешагнула через нижнюю раму окна и легким танцующим шагом направилась к Мондрагону, – позавчера, дорогой, ты ухитрился заснуть в джакузи...

Топор просто хмыкнул в знак согласия. Бобо от души похлопал Билла и Алана по спинам.

Она двигалась так изящно, что Сантьяго не мог ею не восхищаться. Катя была грациознее всех женщин, которых он когда-либо знал, – именно ее ленивая грация хищницы свела его с ума несколько месяцев тому назад, когда они случайно познакомились в Риме, на Пьяцца ди Фьори. Она подошла вплотную, слегка коснувшись его бедром, и идеально выверенным движением опустила свой туго обтянутый голубой туникой задик на худые колени Мондрагона.

– Доброй еды, – напутствовал он их, Обшаривая столы исчезнувшего Главного инженера, Старший помощник Капитана-Помазанника Финеас Нарби обнаружил, к своему изумлению, что Билл Эртц тайком хранил парочку Ненужных книг. Были у него в столе, конечно, и обычные Священные книги, такие, как бесценные «Профилактика вспомогательного Конвертера» и \"Справочник систем освещения и кондиционирования звездолета «Авангард» – самые священные из всех Священных книг: на них стояла печать самого Джордана, и они по праву могли принадлежать только Главному инженеру.

– Ты разлюбил меня, Санти, – сказала она капризно. – Ты вчера опять напился как свинья и грязно домогался меня, хотя сам ни на что уже не был способен...

Нарби считал себя скептиком и рационалистом. Вера в Джордана – дело праведное и благое… для Экипажа. И все же слова «Фонд Джордана», оттиснутые штемпелем на титульном листе, будили в душе трепет, которого он не помнило тех пор, как был удостоен сана Ученого.

– Я вам не слишком мешаю? – любезно осведомился Антон, поворачиваясь к ним. Последние полчаса он сидел в своем кресле, молча попыхивая сигарой, так что Сантьяго даже забыл о его присутствии. – Кажется, у вас намечается семейная сцена, а для такого старого холостяка, как я, это просто невыносимо.

Нарби восхищался прекрасным четким шрифтом старинных книг. Вот ведь были писцы у древних! Не то, что современные неряхи, которым и двух букв одинаково ровно не написать.

– Ничего подобного, – заявила Катя. – Тебе абсолютно необходимо меня выслушать. В конце концов это ты спаиваешь моего бедного слабенького спаниельчика. Если бы не ты и не твои друзья, мой спаниельчик каждую ночь бросался бы на меня, как на амбразуру... и разрывал бы меня на части своим горячим испанским...

Он решил обязательно изучить подробно эти ценнейшие справочники инженерного ведомства, прежде чем передать их преемнику Эртца. Было бы очень полезно, решил Нарби, избавиться от необходимости слепо полагаться на слова Главного инженера, не зависеть от него, когда он, Нарби, сам станет Капитаном.

– Катерина! – повысил голос Сомов. – Избавь меня от физиологических подробностей! И вообще, изволь вести себя, как положено хорошо воспитанной барышне!

Катя показала брату язык. Она ухитрилась сделать это так сексуально, что Мондрагон почувствовал недвусмысленный прилив сил.

Нарби не очень почитал Инженеров в основном потому, что сам инженерными способностями не блистал, Когда он стал Ученым, одним из тех, кто охранял духовное и материальное благополучие Корабля, когда дал клятву служить верой и правдой делу Джордана, то быстро понял, что более склонен к руководству кадрами и разработке политической линии, чем к обслуживанию Конвертера. Он занимал посты клерка, администратора деревни, секретаря Совета, кадровика и, наконец, поднялся до должности Старшего помощника самого Капитана-Помазанника. Это место он получил сразу же после таинственного происшествия, значительно сократившего жизнь его предшественника.

– Ого, – тут же сказала Катя, поерзав попкой по месту недвусмысленного прилива сил, – я, пожалуй, была несправедлива к своему спаниельчику. Милый, а не попросить ли нам моего братца покинуть этот дивный уголок? Тем более что он и сам предлагал, а?

Решение заняться инженерными делами до избрания нового Главного инженера напомнило ему о необходимости подобрать подходящую кандидатуру. В обычной ситуации на пост Главного инженера, ушедшего в Полет, назначался старший Вахтенный офицер, но вахтенный Морт Тайлер сам ушел в Полет – его хладный труп нашли в коридоре, по которому отступали мьюты, освободившие еретика Хью Хойланда. Вопрос о кандидатуре оставался открытым, и Нарби еще не решил, кого рекомендовать Капитану.

– М-м, – пробормотал Сантьяго, озираясь в поисках чего-нибудь мягкого. Терраса, к сожалению, была абсолютно не приспособлена для любовных утех – кроме старомодных шезлонгов и кресел, а также хрупкого на вид стола здесь вообще отсутствовали какие-либо предметы интерьера. Пол же террасы, выложенный красивыми, но твердыми и холодными плитами голубоватого мрамора, наводил на мысли об ободранных локтях и синяках на коленях. – Может быть, спустимся вниз?

Сомов ленивым жестом выбросил недокуренную сигару за невысокую балюстраду и неторопливо поднялся.

Одно было ясно – новый Главный инженер не должен обладать таким чрезмерно развитым чувством инициативы, как Эртц. Нарби отдавал последнему должное и признавал его заслуги в отличной организации подготовки Экипажа к намеченному истреблению мьютов, но именно эти его качество хорошего организатора и руководителя беспокоили Нарби – они могли сделать Эртца слишком сильным кандидатом на пост Капитана в случае… Наедине с самим собой Нарби мог признаться, что жизнь нынешнего Капитана так неопределенно затянулась только потому, что он, Нарби, не был на все сто процентов уверен, кого Совет изберет следующим Капитаном – Эртца или его. А сейчас старому Капитану было бы в самый раз отправиться к Джордану.

– Идите куда хотите, голубки, весь дом в вашем распоряжении. А сейчас прошу меня простить покорно – дела. Так что покидаю вас... – Он секунду подумал. – До самого обеда. Резвитесь, милые!

Старый толстый дурак давно уже отжил свое, и толку от него…

– Ура! – закричала Катя, обвивая руками шею Мондрагона. – Противный Антошка нас покидает! Идем резвиться!

Нарби просто устал улещивать старика, чтобы тот отдавал нужные распоряжения. Да, если перед Советом встанет необходимость выбора нового Капитана именно в настоящий момент, то подходящая кандидатура будет только одна…

Солнце стояло почти в зените.

Нарби захлопнул книгу. Решение было принято. Замыслив убрать Капитана, Нарби отнюдь не испытывал ни стыда, ни угрызений совести, ни мыслей о грехе и предательстве. Капитана он презирал, но никаких злых чувств к нему никогда не испытывал, так что в его намерениях убить Капитана не было и следа личной ненависти или неприязни. Нарби строил свои планы, исходя из самых благородных побуждений государственного деятеля. Он искренне верил, что действует на благо всего Экипажа, что его цель – здравомыслящая администрация, порядок, дисциплина и добрая еда для каждого. Необходимость отправить кое-кого в Полет ради достижения великих целей и всеобщего блага не вызывала у него ни малейшего сожаления, и зла никакого к этим людям он не питал.

– Аньтон, – сказал Сантьяго, уворачиваясь от жарких Катиных губ, – что за дела во время сиесты? Ты собрался в город?

– Какого Хаффа ты роешься в моем столе? Нарби обернулся и увидел покойного Билла Эртца, с недовольным видом склонившегося над ним. Сначала Нарби уставился на Билла, потом медленно закрыл рот. Нарби настолько был уверен в смерти Главного инженера после его исчезновения во время налета, что увидеть Эртца сейчас перед собой живым и сердитым было для него тяжелым ударом. Но он быстро взял себя в руки.

– Я собрался вершить правосудие, – мрачно ответил Сомов. – Но тебя это волновать не должно. Расслабляйся, дружок, make love, not law...[6]

Катя наконец нашла губы Мондрагона и закрыла ему рот своим поцелуем. Волны ее пахнущих ночными цветами волос захлестнули лицо Сантьяго. Маленький острый язычок разжал его зубы и проник так глубоко, что Мондрагону показалось – сейчас он пронзит его насквозь. Несколько секунд он еще боролся, потом оставил слабые попытки и сдался на милость победителя.

– Билл! Джордан с нами! Мы же думали, что ты ушел в Полет! Садись, садись, да расскажи поскорее, что с тобой приключилось.

– Так-то лучше, – довольно заметила Катя, помогая ему стягивать с себя тунику, – а то совсем от рук отбился. Как водку квасить – пожалуйста, а жене внимание уделить – не допросишься... Разлюбил, точно говорю, разлюбил. Теперь тебе долго придется доказывать, что я не права. Вот так, вот так, мальчик мой... Да, милый, да, не останавливайся, только не останавливайся, прошу тебя, хороший мой, возьми меня, возьми меня всю! Да, да, ДА!

– Сяду, конечно, если ты уберешься из моего кресла, – ядовито ответил Эртц.

Но Сантьяго остановился – не сразу, но тоже не в самый подходящий момент. Это случилось, когда Катя, запрокинув в изнеможении голову, на минуту перестала кричать и в мгновенно повисшую над террасой тишину ворвались совсем другие звуки. Откуда-то снизу, со двора, доносились тяжелые хлесткие удары и сдавленное рычание, как будто великан охаживал огромным кнутом стаю волков. Мондрагон почувствовал, как вверх по позвоночнику поднимается холодная волна животного страха. И остановился.

– Сволочь, – сказала Катя. – Сволочь испанская... Такой кайф сломал...

– Извини. – Нарби быстро вылез из-за стола и пересел в кресло напротив. – А теперь, – продолжал Эртц, занимая свое место, – будь любезен объяснить, почему ты копаешься в моих бумагах.

– Катя, – Сантьяго лихорадочно искал шорты, в которые переоделся перед завтраком, – твой брат хочет до смерти забить невинного человека. Я не верил ему, думал, что он шутит... Ты слышишь – его убивают!

Нарби ухитрился изобразить обиду:

– Кого? – презрительно спросила Катя.

– Но разве это не ясно? Мы же считали тебя погибшим.

– Мальчика... Ивана.. Мы встретили его в лесу... я увидел... к несчастью... Он был с арбалетом, выслеживал пуму... такую большую дикую кошку с кисточками на ушах...

Кто– то должен же руководить твоим ведомством до назначения нового Главного инженера. Я выполнял приказ Капитана.

– Рысь?

Эртц смотрел ему прямо в глаза.

– Да-да, рысь! Твой брат сказал, что он нарушил сразу очень много законов и должен быть наказан. Он сказал, что мальчик, наверное, хотел убить его или меня... Это же бред, бред, ты понимаешь?

– Не заливай, Нарби. Мы-то с тобой знаем, кто думает за Капитана, сами частенько это делали. Даже если ты действительно считал меня мертвым, мог бы и подождать еще немножко, прежде чем лезть в мой стол.

Катя приподнялась на локтях и внимательно посмотрела на мужа. Звуки ударов, доносившиеся со двора, стали более вязкими, как будто великан бил теперь кулаком в огромную кадушку с тестом.

– Но в самом деле, старина, ты уж слишком. Если человек исчезает после налета мьютов, то вполне логично предположить, что он ушел в Полет.

– Допустим, понимаю. Ну вожжа ему под хвост попала, ну бывает. Перепил вчера, головка бо-бо. Не повезло мальчику...

– Ладно, оставим это. Почему мое место не занял Морт Тайлер, как и должно быть во время моего отсутствия?:

– Но его же могут убить! – закричал Мондрагон.

– Морт в Конвертере.

– Могут, – согласилась Катя. – Запросто. И что теперь?

– Что, убит? Но кто приказал отправить его в Конвертер?

Сантьяго показалось, что он играет роль в пьесе Ионеско или Беккета. Его мозг отказывался воспринимать реальность происходящего. В той жизни, которой он жил до сих пор, человека нельзя было убить безнаказанно. Даже парию, даже урода, которому не место среди цивилизованных людей, разрешалось лишь сдать представителям Службы генетического контроля для последующей депортации за Стену. Иван Кондратьев не был генетическим уродом. Вся его неполноценность заключалась в том, что он, как и его родители, принадлежал Антону Сомову. Когда-то давным-давно, несколько десятилетий тому назад, окончательно разоренные и доведенные до полного истощения физических и духовных сил бездарной и преступной властью русские крестьяне оказались перед страшным выбором – погибнуть или перейти под защиту новых хозяев умирающей, разваливающейся на куски страны Тогда-то и сложилась система нового крепостничества, представлявшая собой сплетение хитроумных юридических уловок, привязывающих человека к земле, а через землю – к ее владельцу, и опиравшаяся, как все действенные экономические системы в России, на единственное незыблемое здесь право – право кулака. Пока крестьянин обрабатывал землю, принадлежащую его хозяину, он был сыт, одет и защищен от посягательств всевозможных криминальных банд, расплодившихся на просторах бывшей великой империи.

Такая масса даст слишком сильную нагрузку.

– Приказал я. Масса его тела почти совпала с массой тела Хойланда, а Хойланд в Конвертер так и не попал.

Все это Мондрагон знал давно. Перед приездом в протекторат он не поленился и приобрел несколько обучающих программ по истории России, да и разговоры с Сомовым и его друзьями дали ему много больше, чем мог узнать простой любопытствующий турист. Мондрагон даже одобрял эту странную систему, позволявшую истинным хозяевам земли опекать принадлежавших им крестьян и оберегать их от действительно страшных угроз – например, от программ санации. Поскольку государственность протектората давно уже превратилась в фикцию, судьбы его свободных граждан находились полностью в распоряжении Службы генетического контроля. Ни бессильное правительство, ни малочисленные правозащитные организации были не в состоянии противостоять СГК, за какие-то десять лет отправившей за Периметр около трети населения европейской России. Но на границах частных землевладений полномочия СГК заканчивались. Мощное лобби, защищавшее интересы помещиков протектората в Совете Наций, воздвигло на пути почти всевластной конторы непреодолимый барьер из всевозможных законных и подзаконных актов, нарушать которые выходило себе дороже. Только поэтому, как неоднократно говорил Мондрагону Сомов, русские сумели выжить в период этнических и генетических чисток сороковых годов. Из больших славянских народов это не удалось почти никому.

– «Почти» и «совсем» – не одно и то же, особенно когда имеешь дело с Конвертером. Придется мне проверить. – И Эртц поднялся с места.

Но цена за спасение нации оказалась слишком высокой.

– Не беспокойся, – сказал Нарби, – я ведь все-таки тоже не крестьянин и в инженерном деле немного соображаю. Я приказал подогнать массу Тайлера под график переработки, который ты составил для тела Хойланда.

– Хорошо. Потом проверю. Лишний вес терять впустую нам тоже нельзя.

Если бы Сантьяго мог сейчас спокойно и бесстрастно заглянуть себе в душу, – а этого он сделать не мог, – он понял бы, что чувство, охватившее его с первыми звуками, долетевшими на террасу со двора, не имеет никакого отношения к жалости. Ему не было жаль Ивана, потому что он, в сущности, не знал его и не представлял, что именно способен сделать с ним Сомов. Удары прутом по лицу вспоминались как морок, привидевшийся средь бела дня кошмар. И в то же время он чувствовал необоримый, вызывающий непреодолимую тошноту, бросающий в липкий холодный пот страх. Этот страх возник где-то там, внизу, во дворе, и стал стремительно расти, захлестнув мирную голубую террасу. Всем своим обнаженным, дрожащим от прерванной любовной схватки телом Мондрагон ощущал унизительное бессилие и полную ничтожность перед этим страхом. Где-то неподалеку убивали человека; не имело значения, что человек считался крепостным и не имел прав свободной личности. Имело значение только то, что человека убивали и никто не вмешивался, чтобы спасти его. Если бы убивали меня, понял Сантьяго, все было бы точно так же. Поэтому-то мне и страшно. Антон – прекрасный парень и никогда в жизни не причинит мне зла. Катя – замечательная девушка и восхитительная любовница. Они любят меня, но этот страх я испытываю именно перед ними, потому что они способны просто такубить человека. Не на войне, не защищаясь – это я еще смог бы понять, нет, просто и хладнокровно отправить на смерть. Я не смогу жить с таким страхом, подумал Мондрагон, нельзя жить, понимая, что тебя окружают чудовища, а не люди. Если я хочу победить страх, мне нужно попытаться что-то сделать.

– Кстати, насчет рационального использования веса, – невинно сказал Нарби, – я у тебя в столе нашел пару Ненужных книг. – Ну и что с того?

– Тебе ведь известно, что они определены как масса, подлежащая конвертерной переработке для производства энергии.

– Катя, – сказал он, бросаясь перед ней на колени, – ты знаешь русские законы, придумай, что можно сделать, чтобы спасти этого мальчика!

– Известно. А тебе известно, кто отвечает за производство энергии.

В ее взгляде Мондрагон прочел все, что угодно, кроме понимания – Ты точно сошел с ума, бедняжка. Ну на кой черт тебе дался какой-то пацан? – Изящный лобик прорезала морщинка. – Постой, а ты не байсик ли, часом? Может, ты на него запал, а? А он хорошенький?

– Ты. Но зачем эти книги находятся в твоем столе?

– Позволь заметить, дорогой любимчик Капитана, что только мне одному дано право судить, где хранить вещи, предназначенные для Конвертера.

Скачок нервного напряжения выбил из памяти Мондрагона большую часть выученных им русских слов. К тому же Катя произносила их как-то странно. Сантьяго непонимающе посмотрел на жену.

– Конечно, конечно, ты прав. Послушай, если они не нужны для Конвертера прямо сейчас, можно я возьму их почитать?

– Байсик? При чем здесь велосипед? И что такое «запал»?

– Бери, пожалуйста, но будь благоразумен. Я выдам их под расписку, а ты не распространяйся об этом.

Катя засмеялась. Она смеялась заливисто и долго, непозволительно долго, с точки зрения Мондрагона.

– Спасибо. Живое было воображение у древних. Полный бред, конечно, но приятно на досуге позабавиться.

– Сладенький, байсик – это бисексуал. Понимаешь? Бай-сек-шуал. А как по-испански, извини, не знаю...

Эртц рассеянно приготовил расписку на две книги и протянул ее Нарби прочитать. Мысли Эртца были заняты совсем другим как и когда начать обработку Нарби. Он хорошо понимал, что в деле, которое замыслили он и его кровные братья, без Финеаса не обойтись. Его позиция может иметь решающее значение. Перетянуть бы его на свою сторону…

Тогда он рывком поднялся с колен и дал ей пощечину. Мондрагона никто не назвал бы мускулистым мужчиной, но ладони у него были широкие и крепкие. От удара голова Кати мотнулась назад, на щеке расцвело пурпурное пятно, а в глазах заплясали сумасшедшие искорки.

– Фин, – сказал он наконец, когда Нарби положил на стол подписанную расписку, – я начал сомневаться в разумности нашего поведения в деле Хойланда.

– А вот таким, сладенький, – сказала она срывающимся голосом, – вот таким ты мне нравишься намного больше...

Нарби удивленно взглянул на него.

Он беспомощно смотрел на нее, понимая, что безумный мир поместья все глубже затягивает его в свой водоворот. Первый раз в жизни он ударил женщину. Хуже того, ей это, кажется, было приятно.

– Да нет, я отнюдь не верю всем этим бредням, которые он наплел, – добавил Эртц торопливо. – Но сдается мне, что мы упустили шанс. Надо было поиграть с Хойландом и выйти через него на мьютов. Мы хотим присоединить их территорию, но все наши планы строятся на предположениях, а не на достоверной информации. Сколько их, каковы их силы, как они организованы толком мы ничего не знаем. Более того, нам придется драться на чужой территории. Но верхние палубы для нас вообще «белое пятно». Надо бы притвориться, что мы верим Хойланду, и выкачать из него как можно больше сведений.

– Ты можешь его выкупить. – Катя облизнула яркие полные губы. – Он же вещь, собственность, к тому же Антошка все равно решил от него избавиться. Купи его и делай с ним что хочешь.

– На которые вряд ли можно было бы полагаться, – отметил Нарби.

– Спасибо. – Сантьяго ощутил, как волна страха откатывается перед внезапной вспышкой надежды. – Спасибо, милая!

– Полагаться только на его слова не было нужды. Он ведь предлагал нам безопасный проход через страну мьютов, можно было бы самим посмотреть, что к чему.

С этими словами он подбежал к балюстраде и, легко коснувшись ее рукой, перелетел через ограждение.

– Ты это всерьез? Любой член Экипажа, доверившийся мьюту, – отправится не в Невесомость, а в Полет! – Нарби был ошеломлен.

Сантьяго упал в фонтан. Он, разумеется, помнил, что под террасой находится фонтан, иначе вряд ли решился бы на прыжок. Удар о воду все равно оказался достаточно силен, и, когда Мондрагон выбрался на выложенный плиткой бортик фонтана, в голове у него гудело. Он по-собачьи потряс головой, отчего гул только усилился, и, пошатываясь, побежал к одноэтажному стеклянному строению, расположенному по левую сторону двора, – спортивному залу, или, как называл его Антон, джиму.

– Не знаю, не знаю, – возразил Эртц. – У меня сложилось впечатление, что Хойланд сам верил в то, что говорил. Помимо того…

Прозрачные стены джима, представлявшие собой огромные панорамные окна, легко сдвигались вбок, подобно японским сёдзи из рисовой бумаги. Тогда относительно небольшое пространство спортзала сразу увеличивалось, превращаясь в открытую взорам зрителей арену. Так происходило и на сей раз.

– Что «помимо того»? Весь этот бред о движении Корабля?

Антон Сомов сидел в центре зеленой лужайки перед джимом, покачиваясь в старинном кресле-качалке из ротанга. В руке он держал высокий бокал, из которого торчала соломинка. Рядом с ним, но не в кресле, а на низкой деревянной скамеечке сидел тщедушный мужичонка в вылинявших джинсах и рубашке-сетке. Раньше Сантьяго его в поместье не видел.

Незыблемого Корабля? – Нарби ударил кулаком по стенке. – Да кто поверит в подобную чушь?

– Хойланд поверил. Ну, хорошо, он религиозный фанатик, я согласен. Но ведь его фанатизм на чем-то основан? Он увидел, наверху, что-то невероятное и воспринял его по-своему, в виде той истории, которую нам рассказал. Мы должны были использовать его предложение пойти наверх и познакомиться с его открытием хотя бы для того, чтобы разведать по дороге страну мьютов. – Полнейшее безрассудство!

Сбоку от кресла-качалки стоял высокий мрачный бородач с кобурой на поясе – начальник охраны Конакова Марков. Поодаль сидели на траве несколько человек в синей униформе челяди. Еще двое слуг тащили из джима окровавленного и, по-видимому, потерявшего сознание человека – Мондрагон не мог разобрать, кто это, но, во всяком случае, для Ивана человек был слишком крупным. В центре импровизированной арены возвышался, широко расставив ноги, коренастый, похожий на средних размеров гориллу кавказец. Все его облачение состояло из широкого кожаного пояса, на котором крепилась раковина из мягкой биостали, защищавшая гениталии, – обычная экипировка гладиатора. Кавказец тяжело дышал и потирал волосатые запястья. На пальцах у него блестел металл – острые перстни-кастеты, излюбленное оружие бойцов южных школ.

– Вот и нет. Судя по всему, он пользуется огромным влиянием среди мьютов, а то с чего бы им заваривать эту кашу и спасать его? Если он говорит, что гарантирует безопасный проход через их страну, значит, знает, что говорит.

Все собравшиеся на лужайке, включая гладиатора, смотрели на приближавшегося к ним Сантьяго – видимо, их внимание привлек шум, вызванный его падением в фонтан.

– С чего это ты изменил свое мнение?

Мондрагон, задыхаясь и отплевываясь, словно загнанный безжалостным жокеем скакун, остановился в двух шагах от Сомова. Марков, слегка расставив руки, сделал шаг ему навстречу, словно готовясь заключить в объятия. Кобура на его поясе, как теперь отчетливо видел Сантьяго, была расстегнута.

– Мое мнение изменил налет. Я бы в жизни не поверил, что шайка мьютов рискнет шкурами, чтобы спасти одного человека. Но коль скоро это произошло, я вынужден пересмотреть свои взгляды.

– Где Иван? – спросил Мондрагон, с трудом переводя дыхание. – Что с ним? Что вы с ним сделали?

Абстрагируясь от рассказа Хью, могу сказать только одно: мьюты готовы за него драться и, по всей вероятности, готовы подчиняться ему. А если это так, на его религиозный фанатизм следовало смотреть сквозь пальцы и использовать Хью для установления контроля над мьютами, не прибегая к войне.

Сомов критически оглядел его и покачал головой.

Нарби пожал плечами:

– Что-то ты сегодня, Санек, разбушевался. Кричишь почем зря, в фонтан вот упал... А ведь писатель, мировая знаменитость. Сядь, отдохни, коктейльчика отведай... Леонтий, брысь! – Последние слова относились к хилому мужичонке, который, словно обрадовавшись представившейся возможности, тут же вскочил со своей скамеечки и, отойдя на пару шагов, замер в услужливом полупоклоне. – Вот видишь, Леонтий тебе место освободил. Садись, Санек, посмотрим шоу вместе. Марков, распорядись насчет освежиться!

– Твои рассуждения не лишены логики. Но стоит ли тратить время на рассуждения о том, что могло бы произойти. Если шанс и был, то он уже упущен.

– Кто этот человек? – Мондрагон ткнул пальцем в гладиатора. – И где, черт возьми, Иван?

– Как знать. Хойланд ведь бежал к мьютам. Бели бы я мог как-нибудь связаться с ним, может, и удалось бы еще начать все сначала.

Сомов поставил бокал на идеально подстриженную траву, похрустел пальцами.

– И как же ты предполагаешь сделать это?

– Иван, милый мой Саня, ждет своей очереди. А человек, который тебя заинтересовал, – палач. Зовут его Аслан, если тебе это интересно. Аслан на его родном языке означает «лев».

– Сам пока не знаю. Можно, например, взять охрану, полезть наверх, поймать какого-нибудь мьюта и отправить его к Хойланду.

– Что здесь происходит? – не унимался Сантьяго. – Кого только что отсюда унесли твои люди?

– Рискованная затея.

Антон усмехнулся – над жесткой верхней губой встопорщилась щеточка усов – и вновь приглашающе указал на скамеечку.

– Но я не прочь попробовать.

– Это называется правеж,Санек. Мы выясняем, кто прав, кто виноват в спорных ситуациях. Мне скучно заниматься судопроизводством, поэтому время от времени я устраиваю нечто вроде божественного поединка. За меня обычно сражается Аслан. За того, чья вина должна быть доказана или опровергнута, может сражаться как он сам, так и заменяющий его боец. За справедливостью поединка следит староста общины, к которой принадлежит обвиняемый. Это Леонтий. По его просьбе и принимая во внимание малолетство Ивана, я разрешил, чтобы против Аслана вышел его отец. Он проиграл бой. Теперь вина Ивана доказана.

Нарби задумался. Весь план казался ему донельзя глупым и неоправданно рискованным. Но если Эртц не прочь рискнуть…

Мондрагон ногой отшвырнул скамеечку. Тщедушный Леонтий вздрогнул и отодвинулся еще дальше.

Шансов, конечно, мало, но чем Хафф не шутит? Если Эртцу удастся осуществить свой план, то у него, у Нарби, будут развязаны руки для выполнения самых заветных планов. Уж кто-кто, а Нарби понимал, что покорение мьютов силой будет делом долгим и кровавым, да и вообще вряд ли осуществимым. А если у Эртца ничего не выйдет, то опять же Нарби ничего не теряет, кроме самого Эртца. А на нынешнем этапе игры о жизни Главного инженера вообще вряд ли стоит сокрушаться. Та-ак…

– Это дикость и варварство, недостойное нашего времени! Аньтон, я делаю тебе официальное деловое предложение. Я покупаю у тебя Ивана вместе со всеми правами. Сколько ты за него хочешь?

– Возьмись за это дело, Билл, – сказал он. – Человек ты смелый, а дело стоящее.

Сомов щелкнул пальцами, и один из слуг, сидевших поодаль, вскочил и приблизился к креслу-качалке.

– Хорошо, – согласился Эртц. – Доброй еды.

– Шезлонг для господина Мондрагона, – распорядился Антон. – Марков, я же ясно выразился: освежиться!

Нарби понял намек.

– Сию секунду, – лаконично ответил бородач. – Несут.

– Доброй еды, – ответил он и, забрав книги, ушел. Только вернувшись к себе он сообразил, что Эртц так и не дал никакого объяснения своему исчезновению и долгому отсутствию.

Действительно, как из-под земли выросший лакей уже протягивал им поднос, на котором возвышались два запотевших бокала с водкатини, разделенные вазочкой со свежей клубникой. Сомов взял позвякивающий кубиками льда бокал и отсалютовал Мондрагону.

Эртц тоже понимал, что и Нарби не был с ним полностью откровенен. Но, зная Нарби, принимал это как должное. Основа для будущих действий была заложена.

– Стало быть, сделку предлагаешь? Не ожидал, не ожидал... И сколько же ты готов мне за него отвалить?

Главный инженер провел текущую проверку Конвертера и назначил исполняющего обязанности Вахтенного. Убедившись, к своему удовлетворению, что его подчиненные справятся с работой и во время его дальнейших отлучек, он приказал вызвать к себе Алана Махони. Он хотел было выехать навстречу Алану в носилках, но решил не привлекать внимания к встрече.

– Я не знаю, сколько у вас стоят люди. – Сантьяго, поняв, что лакей так и будет стоять, держа перед ним поднос, тоже взял коктейль. – Но полагаю, что меня это не разорит.

– Молодой раб-непрофессионал стоит не больше десяти тысяч, – сказал Сомов. – Вполне тебе по карману. Есть только один нюанс: согласно законам протектората, раб, виновный в преступлении, не может быть объектом купли-продажи до снятия с него обвинения. Мне очень жаль, Санти.

…Алан бурно приветствовал его. Для все еще не женатого, работающего на более удачливых людей кадета, все сверстники которого давно уже обзавелись семьями и собственностью, кровное братство с одним из главных Ученых Корабля стало самым выдающимся событием в жизни. Оно затмевало даже все недавние приключения, полный смысл которых его невежественный ум все равно не мог постичь. Эртц прервал его и быстро закрыл дверь.

– Я не знаю ваших законов, – медленно проговорил Мондрагон, тщательно подбирая слова, – и надеюсь, что ты будешь со мной честным, Аньтон. Каким образом с Ивана можно снять обвинение?

– Стены имеют уши, – тихо сказал он, – а у клерков, помимо ушей, еще и языки. Ты что, хочешь, чтобы нас с тобой сунули в Конвертер?

– Есть только один путь. Он должен выйти на правежсам. В случае, если он победит, предыдущее поражение будет признано случайным. Собственно, он пытался сделать это – может быть, ты слышал крики... Охране стоило труда не допустить Ивана до поединка, сопротивлялся он, надо сказать, отчаянно. Так что теперь ты можешь купить его только в том случае, если он выиграет ордалию.

– Прости, Билл, я не сообразил.

– А если он не будет сражаться?

– Ладно, оставь. Встретимся на лестнице, по которой мы спускались от Джо-Джима, десятью палубами выше этой. Считать умеешь?

– Тогда его просто убьют. – Сомов махнул гладиатору рукой, и тот подошел, передвигаясь с обманчивой неповоротливостью медведя. – Аслан, покажи моему гостю, как ты убьешь парнишку.

– Даже в два раза больше, чем до десяти. Один да один два, еще один – получится три, еще один – четыре…

Кавказец навис над Мондрагоном, и того замутило от острого звериного запаха пота. Потом гладиатор растянул рот в странной, не вязавшейся с его обликом, почти доброй улыбке, обнажив великолепные крепкие зубы.

– Молодец. Хватит. Но я больше полагаюсь на твою верность и умение обращаться с ножом, чем на твои математические способности. Встретимся как можно быстрее, и постарайся, чтобы тебя никто не видел.

– Вот так, – произнес он, жарко дохнув в лицо Сантьяго. Под густыми черными волосами, покрывавшими грудь и предплечья гладиатора, вздулись тугие клубки мышц. Кавказец повел плечами и свел вместе толстые, словно бревна, руки, соединив огромные ладони в замок перед самым носом Мондрагона. Несколько секунд он стоял, покачиваясь, и в течение этих секунд его мускулы раздувались все больше и больше, делая его похожим на надувную игрушку. – Я возму его за шэю... нэжно... и буду дэржать...

В месте встречи на посту стоял Сороковой. Эртц окликнул его по имени издалека, держась вне пределов досягаемости ножа и пращи – совсем не лишняя предосторожность, когда имеешь дело с существом, дожившим до своих лет только благодаря умению обращаться с оружием.

Тут он неожиданно выдохнул воздух и резко опустил руки. Мондрагон машинально опустил глаза, словно ожидая увидеть у своих ног труп с переломанным позвоночником. Гладиатор захохотал, очень довольный собой.

Приказав мутанту найти и привести Хойланда. Эртц вместе с Аланом присел отдохнуть.

– Вот так, – снова повторил он. – Но это... нэинтэрэсно... Я бы хотэл поиграть с ним... сначала...

В жилище Джо-Джима не было ни хозяина, ни Хью. Сороковой застал там Бобо, но что с него толку? Бобо сказал, что Хью пошел на самый верх, туда, где все летают. Но на самый верх Сороковой забирался лишь раз в жизни и верхних палуб толком не знал. Где там найти Хью? Сороковой растерялся. Нарушать приказы Джо-Джима было небезопасно, а Сороковой раз и навсегда вбил в свою буйную голову, что приказ Эртца – то же самое, что приказ Джо-Джима. Он снова растолкал Бобо.

– Сейчас поиграешь, – пообещал Сомов и снова обернулся к шурину. – Ты понял, Санек? Выбор у Ивана, прямо скажем, небогатый. Строго говоря, я должен объявить его виновным уже сейчас, но из уважения к тебе готов предоставить ему еще один шанс. Так ты хочешь, чтобы он сражался с Асланом?

– Где Мудрые Головы?

– У оружейницы. – Бобо закрыл глаза и захрапел.

Сантьяго посмотрел на гладиатора. Он смутно догадывался, что Сомов обманывает его, специально подталкивая к такому решению, при котором Ивана все равно ждет смерть. Как бы ему хотелось сейчас иметь ясную, трезвую голову! Ну же, подумал он отчаянно, сочинитель хренов, придумай что-нибудь. Представь, что дело происходит не с тобой, а с одним из твоих героев. Что бы твои герои сделали в такой ситуации?

Это уже лучше. Где живет оружейница, знал каждый мьют. Все имели с ней дела. Оружейница была незаменимой мастерицей, торговкой и посредницей. Нет нужды говорить, что личность ее была неприкосновенной, а мастерская – нейтральной территорией, где все схватки были запрещены. Туда и направился Сороковой.

– Да или нет? – подхлестнул его Антон. Он махнул рукой, и двое подручных Маркова рысцой побежали к расположенной в конце двора башенке охраны. – Ты должен решить сейчас.

Дверь с табличкой «Термодинамическая лаборатория. Вход строго воспрещен» была распахнута настежь. Читать Сороковой не умел, а если бы и умел, все равно бы ничего не понял. Услышав голоса оружейницы и одного из близнецов, он вошел внутрь.

Мондрагон лихорадочно пытался собраться с мыслями. Его герои... они так находчиво вели себя в сложных ситуациях... ситуациях, которые он сам не торопясь продумывал в тиши кабинета или с помощью бесценного виртуального секретаря... И вряд ли кому-нибудь из его героев приходилось решать столь сложные задачи, свалившись незадолго до этого в пьяном виде в фонтан.

– Хозяин, – начал было он.

– А вот и Иван, – сказал Сомов. Охранники тащили мальчика через двор, как куль с зерном. Ноги и руки Ивана были связаны резиновыми жгутами, обездвиживающими, насколько знал Мондрагон из рассказов своих знакомых полицейских, куда надежнее наручников.

– Закройся, – ответил Джо. Джим даже не обернулся, занятый беседой с Матерью Клинков. – Сделаешь, как тебе говорят, – прорычал он, – и хватит попусту болтать.

– Ну что, Иван, – Сомов подождал, пока парнишку рывком поставят на ноги, – не повезло тебе. Твой отец проиграл поединок. Тебя ждет смерть.

Оружейница уставилась на него, уперев все четыре мозолистые руки в широкие бедра. Глаза у нее были красные, ей все время приходилось следить за плавильной печью – по морщинистому лицу на седые редкие усы стекал пот и капал на обнаженную грудь.

Иван поднял голову и посмотрел на стоявшего неподалеку Аслана. Тот ухмылялся, поигрывая рельефными мышцами.

– Я делаю ножи, да! – отрезала она. – Честные ножи, а не дрючки для свиней, которые ты от меня требуешь. Придумают тоже – нож длиной с руку, тьфу! – и она плюнула в раскаленную докрасна печь.

– Что с отцом? – спросил мальчик, и Сантьяго поразился тому, как изменился его голос. Теперь он звучал строго и спокойно, в нем не осталось ничего детского. – Он жив?

– Слушай ты, падаль, – ровным голосом ответил Джим, – или сделаешь, что говорят, или я тебе пятки поджарю в твоей же печке. Ясно?

– Не знаю, – Сомов пожал плечами. – Мужик вроде крепкий, может, оклемается... Только тебе-то это уже все равно. Законы знаешь?

У Сорокового отвисла челюсть. Да, могущественней его хозяина не было! Никто и никогда, кроме него, не посмел бы так разговаривать с Матерью Клинков! Оружейница сразу сдалась.

Иван перевел взгляд на Мондрагона, и тот поежился под этим взглядом. Я обещал, подумал Сантьяго, я обещал ему, что все будет хорошо...

– Но так ведь делать ножи не положено, – жалобно всхлипнула она. – Их же не метнешь. Да я вам сейчас покажу. – Она схватила со стола пояс с ножами и метнула ножи через всю комнату в крестообразную мишень – все четыре сразу. Лезвия вонзились в четыре конца крестовины. – Видел? А твой дрючок разве так метнешь?

– По закону ты виновен, – не дождавшись ответа Ивана, продолжал Сомов, – и должен принять смерть. Но есть одно обстоятельство... – Он выдержал драматическую паузу. – Мой гость и родственник Сантьяго Луис Ирибас де Мондрагон, желания которого для меня священны, выразил желание купить тебя.

– Хозяин, – снова начал Сороковой, но Джо-Джим не оборачиваясь, заткнул ему рот кулаком.

Мальчик тут же отвел взгляд от Мондрагона и наклонил голову.

– Ты права, – ответил Джим оружейнице, – но мы вовсе не собирается метать длинные ножи. Мы ими собираемся колоть и резать на близком расстоянии. Принимайся за работу; пока не сделаешь для меня первый нож, есть не сядешь. Старуха закусила губу.

– Однако ты сможешь перейти к новому хозяину не раньше, чем снимешь с себя объявленную вину. Поэтому я решил удовлетворить твою просьбу и позволить тебе сразиться с Асланом.

– Плата обычная? – резко спросила она.

Иван вздрогнул и выпрямился, но по-прежнему ничего не говорил.

– Обычная. Десятину с каждого убитого твоим ножом, пока не будет выплачена их стоимость, и хорошая кормежка на все время работы.

– Ты согласен выйти на поединок? – небрежно поинтересовался Антон.

Старуха пожала кривыми плечами.

Мальчик кивнул. Аслан удовлетворенно рыкнул и принялся разминать пальцы.

– Ладно. – Она вытянула из-под стола длинный кусок стали и сунула его в печь.

– Леонтий, ты, как староста, имеешь заявить что-нибудь против желания Ивана Кондратьева самолично доказать свою невиновность?



Староста мелко затряс головой.



– Антон Игнатьич, как прикажете... Вы для нас отец родной, если вы не против, то и мы всегда с удовольствием...