Тереза вертела в руках пустую кофейную чашку.

 —  Тех небольших познаний в норвежском, что Марсела приобрела, —  сказала она, —  она нахваталась с экрана телевизора. В основном когда показывали английские программы с норвежскими субтитрами. И когда ей вообще разрешали смотреть телевизор.

На кухне что-то упало на пол и разбилось. Вокруг нас в кафетерии жизнь текла своим чередом. Какой-то подросток выиграл семь крон в игральном автомате.

 —  Прошлым летом, —  продолжила Тереза, —  через полгода после свадьбы, Кольбейн Фьелль понял, что Марсела еще не забеременела.

Парень выиграл еще семь крон.

 —  Вот тогда-то и начался самый настоящий ад, —  закончила свой рассказ Тереза.

 —  Ив конце концов она решила с этим покончить, —  сказал я.

Тереза грустно покачала головой и повторила:

 —  Да. И в конце концов она решила с этим покончить. Она схватила пустую чашку, словно собиралась швырнуть ее в стену.

 —  Он запер ее в доме, —  сказала она. —  В воскресенье на прошлой неделе он ее избил и запер в пустой комнате на втором этаже. Наказал за какую-то якобы провинность. Это последнее, что она помнит, а потом уже  —  вся эта кровь...

Я собирался пойти к стойке и взять еще кофе, но теперь мне расхотелось.



7

 —  К тебе какая-то дама заходила, —  сказал Вегард. —  Азиатка. Сказала, ты знаешь, о чем идет речь.

Я взял у него большой конверт и положил его на полку под стойку. Позднее, когда Вегард ушел, я снова достал его. В нем было то, что я и ожидал.

«У Мюрму, помимо клуба знакомств, есть еще бюро путешествий, —  рассказала мне в кафе Тереза. —  Он предлагает поездки на Филиппины по умеренной цене. Мы с мужем заказывали через его фирму авиабилеты год назад, когда ездили навещать моих родственников. А потом нам прислали рекламные материалы «Филконтакта». На имя Ларса. Я могу сделать для тебя копию. Это занятное чтение».

Брошюры с виду были самые обыкновенные. Плохая печать, а орфография и того хуже. В пакете оказались реклама клуба знакомств по переписке «Филконтакт», списки членов клуба, информация о предстоящей групповой поездке в Манилу. А еще рекламный проспект какого-то финского журнала, поскольку фирма имела исключительные права на его распространение в Норвегии. Все материалы иллюстрированы фотографиями европейских и азиатских женщин. Финский журнал рекламируется классическим рисунком во всех отношениях «белой» невесты и призывом «Wedding Bells Are Ringing».

«Муж получил эти материалы осенью по почте, —  продолжала рассказ Тереза. —  Как будто он был не удовлетворен качеством своей нынешней жены. Как будто купил меня, точно живой товар, с правом возврата и может в любое время обменять. Именно так Мюрму и рекламирует филиппинок: «Всегда свежий товар  —  с гарантией качества!»

Я открыл брошюру.

«Ведущий в Норвегии клуб знакомств по переписке, осуществляющий свою деятельность в регионе Дальнего Востока, сегодня высылает Вам список вновь вступивших в клуб филиппинских женщин. Осенью и зимой переписка ведется, как правило, наиболее интенсивно. Желающие в преддверии пика сезона найти себе партнера на Филиппинах наверняка смогут сделать это, изучив наши новые списки. Мы представляем в них только вновь вступивших членов клуба.

Многие норвежцы уже воспользовались нашими предложениями и с нашей помощью установили знакомство с обаятельными филиппинскими девушками из добропорядочных семей. Филиппины, как известно, являются крупнейшим поставщиком «прекрасных дам».

В связи с проведением ежегодного совместного мероприятия «Место встречи  —  Манила!» мы высылаем также специальное приложение. Множество очаровательных филиппинских девушек прислали нам заявления о вступлении в клуб. Мы не публиковали ранее их имена, поскольку все они будут представлены членам нашего клуба мужского пола непосредственно во время этого «праздника знакомств».



Это будет приятный вечер с оркестром и обильно сервированным столом. Все женщины, вновь вступившие в клуб, чьи имена мы ранее не публиковали, приглашены на этот вечер. Таким образом, всем и каждому будет предоставлена возможность выбрать себе дивный цветок южных широт. Обращаем внимание, что речь идет о добропорядочных, высокоморальных женщинах, нравственные принципы которых основываются на правилах и традициях католической церкви. Тому, кто склонен полагать, что речь идет о женщинах легкого поведения и проститутках, придется переменить свое мнение о филиппинской девушке из Манилы! Это высоконравственные женщины, имеющие хорошее образование и хорошую работу.

Мы гарантируем, что Вы обретете добрую, нежную, красивую подругу на нашем вечере «Место встречи  —  Манила!».

«Наши имена оказались в картотеке Мюрму, когда мы заказывали авиабилеты, —  рассказывала Тереза Рённинг. —  Бюро путешествий и клуб знакомств для него две стороны одного бизнеса. Ларе, само собой разумеется, ругался на чем свет стоит. Позвонил Мюрму и выдал ему на полную катушку. А мне стало так обидно. За всех филиппинок, которых таким вот образом представляют желающим обзавестись женой норвежцам. Как будто все мы обязательно милые и нежные цветочки южных широт просто потому, что нас угораздило родиться на Филиппинах. Как будто все мы такие одинаковые и вовсе лишены человеческого своеобразия.

Для Мюрму такие выражения, как «добропорядочные женщины», «дивный цветок южных широт» и «католическая мораль», чисто рекламного толка. И он ими пользуется, ведь все его дело строится на том, что многие норвежцы совсем не в восторге от женщин, которые их окружают. Им не нужны жены, умеющие сами прочно стоять на ногах и самостоятельно мыслить. Они думают, стоит им только приобрести по импорту верную и покорную филиппинку, и счастье будет им гарантировано. Верно, Мюрму этот образ не с неба взял. Филиппинские девушки не приучены подвергать сомнению сказанное мужем. И все же, я думаю, многие члены клуба рискуют испытать небольшое разочарование, когда пройдет счастливое опьянение первых дней и окажется, что девушка, приведенная ими в дом, не просто бессловесная безделушка, которую можно спрятать в шкаф после употребления, но зрелая и думающая личность. И потому гарантия качества, выданная Рагнаром Мюрму, ничего не стоит», —  закончила свой рассказ Тереза Рённинг.



Аксель Брехейм вошел в вестибюль сразу после полуночи. Он был не вполне трезв. Я показал ему рекламные проспекты «Филконтакта».

Брехейм взглянул на меня, глуповато ухмыляясь.

 —  «Дивный цветок южных широт», —  сказал он. —  Разве это не прекрасно?



8

 —  Опять женщина? —  Я не столько задал вопрос, сколько констатировал факт. Педер немного откинул голову и скосил на меня взгляд из-под кустистых бровей. Потом он одновременно произвел четыре действия. Покачал головой, кивнул, пожал плечами и всплеснул руками. Главным образом, благодаря последнему он расплескал виски из стакана, к которому между делом прикладывался.

 —  В каком-то смысле, —  сказал он. —  Но не в том, в каком ты думаешь.

Педер Киберг мой ровесник. Он работает санитаром-носильщиком в «Региональной больнице», хотя ему не давали покоя лавры лауреата премии Северного Совета по литературе. Сейчас он взял отпуск за свой счет как раз для того, чтобы создать великий европейский роман всех времен и народов. Это и послужило поводом затянувшегося чуть ли не до утра застолья в мой выходной. Так или иначе, было самое начало четвертого в ночь на субботу, за окном стоял холодный январь, а наши партнеры разошлись всего лишь четверть часа назад.

Вечер мы провели вчетвером за игрой в героев японского средневековья. Я добился великой чести стать Сегуном, прославленным полководцем и фактическим владыкой громадного островного государства. В основном за счет коварства и предательства, но и рок оказался на моей стороне, потому что сперва рейд морских пиратов, а затем землетрясение внесли смятение в клан моего самого опасного соперника.

Педер, вообще-то, классный игрок в «Самураев», но в этот вечер всего через несколько часов после начала он очутился на Шикоку с маленьким отрядом и без единого корабля и вмешаться в борьбу за власть в центральных областях империи уже не мог.

У меня были все основания подозревать, что виной его хмурого настроения женщина. Мало кто из моих знакомых столь же неудачлив в любви, как Педер. Все его притязания встречали отказ, и всякий раз романы его заканчивались досадным выяснением отношений с представительницами прекрасного пола. В молодости он активно участвовал в студенческом движении и в семидесятые годы попал под влияние идей, которые неофеминистки привнесли в ряды политических радикалов, тех идей, что впоследствии нашли отклик среди большей части норвежского общества. И как многие другие, кому перевалило за тридцать, он постепенно понял, что одинаковая точка зрения на лозунги, выдвигаемые женским движением, и равное распределение обязанностей по мытью посуды и уборке квартиры не могут автоматически служить залогом стабильных отношений между мужчиной и женщиной.

 —  Да, дело в женщине, —  сказал Педер. —  Она сейчас живет у меня. Но мы с ней не спим. Она ночует на диване. Она вдова. Или вроде как вдова. Они не успели пожениться, а он умер. Покончит жизнь самоубийством. Я с ним познакомился прошлой осенью на университетских курсах по программированию.

Педер поднялся, словно бы в рассеянности. Подошел к окну. Поглядел в ночь. Городские огни слабо подрагивали в потоках холодного воздуха.

Красивый вид из окна  —  это одно из преимуществ живущих на улице Оскара Вистинга.

Но иной раз вид по ночному притихшего города может навевать чересчур грустные мысли.

 —  Через три недели ей придется уехать из Норвегии, —  продолжал Педер. —  У нее нет норвежского гражданства. Она приехала сюда по туристической визе в конце сентября или в начале октября. Двадцать четвертого января они должны были пожениться. Она беременна. А каково католичке рожать без мужа, сам знаешь. Они живут... Они жили в районе Йонсватнета. Там небольшая усадьба. Бывшая ферма. Она не в силах оставаться в доме, где он умер. Поэтому и переехала ко мне. На диван.

 —  Как ее зовут? —  спросил я.

 —  Леонарда. Леонарда Тапанан.

 —  Ты сказал, она католичка?

 —  Католичка. Она с Филиппин.



Я познакомился с Леонардой Тапанан на следующий день. Педер пригласил меня к себе на Мёлленберг посмотреть приобретенный им компьютер. Персональный компьютер «Коммодор».

 —  Чтобы ускорить работу над романом, —  объяснил он. —  Можно редактировать текст. За этим будущее.

Я пришел посмотреть машину. Так я сказал. Он поставил кофе. Его филиппинской знакомой дома не было. В холостяцкой берлоге стоял сильный запах духов. И прибрано было стишком тщательно. Несколько безделушек, судя по всему иностранных, появилось на книжных полках.

 —  Хочешь посмотреть диковину? —  спросил Педер.

Он имел в виду персональный компьютер, но я обратил внимание, что в атмосфере квартиры чувствовался не только запах духов.

Педер гораздо больше времени уделил, чтобы показать мне комплект разных компьютерных игр, который он тоже достал, чем объяснить, каким образом машина поможет ему получить литературную премию Северного Совета. Особенно захватила его игра под названием «Авиадиспетчер». Смысл ее в том, чтобы провести самолет из чикагского аэропорта «Мейгз Филд» до некоторых других американских городов. Причем полет может занимать столько же времени, как и в действительности, а можно заложить другую программу и сосредоточиться только на взлете и посадке.

К тому времени, когда пришла Леонарда Тапанан, я уже совершил семь полетов.

Она оказалась немного полнее Терезы Рённинг. Ее короткие волосы слегка вились. Что-то в ее лице подсказывало, что предки ее жили на островах в юго-западной части Тихого океана. Она была в черном, но в блузке из мерцающей ткани, отчего у меня и не сложилось впечатления, что передо мной скорбящая вдова. Серьги у нее были, по-видимому, золотые, очень тонкой работы и слишком дорогие  —  я б не стал носить такие в открытую, если б любил подобные вещи.

Скорбь обнаружилась, когда мы пожимали друг другу руки и наши глаза встретились.



 —  Никак не могу в это поверить, —  сказала Леонарда. Она немного научилась говорить по-норвежски за те неполных три месяца, что прожила в Норвегии, но предпочитала вести разговор по-английски. —  Его больше нет. Как будто его никогда и не было среди нас, живых. Он теперь в каком-то другом мире, не здесь.

Она сложила руки на груди.

И едва не расплакалась. Но ей самой хотелось выговориться. Возможно, ее спровоцировала маска исповедника, которую я по профессиональной привычке нацепил на себя. Ночному портье такие приемы не в новинку.

 —  Вся жизнь была у нас впереди, —  сказала Леонарда. —  Бьёрну Уле нравилась его работа. У нас были дом и семья. Мы хорошо ладили друг с другом. И оба с радостью ждали ребенка.

Когда она осторожно приложила руку к животу, золотом сверкнул браслет. Она отвела взгляд. Потом снова посмотрела мне прямо в глаза. Выжидательно.

 —  Как это произошло? —  спросил я и слишком поздно спохватился, что, возможно, спросил чересчур в лоб.

Но Леонарда отреагировала так, точно именно такого вопроса от меня и ждала.

 —  Я была на занятиях, —  начала она свой рассказ. —  Хожу на курсы норвежского для иностранцев. Дело было в понедельник на прошлой неделе. Шестого января. Я вернулась домой раньше, чем рассчитывала, около восьми часов. Пришла вместе с подругой, она гречанка, мы с ней познакомились на курсах. Она меня подвезла. На машине. В кабинете у Бьёрна Уле, мы видели, горел свет. Он сделал себе кабинет на втором этаже. А комната, где я работаю, прямо напротив, дверь в дверь. Я шью. Хотела бы найти постоянную работу, но это не так-то просто с туристической визой. Да и незаконно. Но я умею шить. И дома, на Филиппинах, этим себе на жизнь зарабатывала.

Мария, эта гречанка, тоже шьет, —  продолжала Леонарда. —  Вот я и пригласила ее зайти ко мне на второй этаж посмотреть мои работы. Мы сидели с открытой дверью. А у него дверь была притворена. Он ее всегда закрывает, когда работает. Не хочет, чтобы ему мешали. Он тоже ходит на курсы.

Ходил на курсы, —  поправилась она. —  По программированию. Там они с Педером и познакомились. По вечерам он делал задания, которые им задавали на курсах. И в тот вечер тоже. Мы с Марией сидели и разговаривали, а дверь в комнату была открыта. Так что если бы он закончил работу и вышел, я бы увидела. Но он так и не вышел. А около десяти мы с Марией стали прощаться. Но я решила сперва познакомить ее с Бьёрном Уле. И пошла к нему. Постучала, но никто не отозвался.

Слезы покатились у нее по щекам, но она не прервала рассказ:

 —  Один полицейский сказал, что он сделал это, видимо, когда я уже вернулась домой. Не раньше, чем без четверти девять. Они по данным компьютера определили. У него была своя машина, он ее для работы купил. Вот машина и показала, что он сделал это, когда я сидела в комнате напротив, через коридор. Если бы я только к нему вошла. Если бы я только...

Голос ее затих.

Я посмотрел на Педера и спросил:

 —  Как это по данным компьютера можно определить, что человек умер?

 —  Очень просто, —  ответил он. —  Во всяком случае, в этой ситуации. Дело в том, что когда ты заканчиваешь файл или когда включаешь или отключаешь компьютер, он регистрирует точные дату и время. Вот машина и показала, что Бьёрн Уле в тот вечер работал почти до без десяти девять. Значит, в это время он был еще жив.

 —  Но почему он это сделал? —  спросил я.

Педер взмахнул только одной рукой, потому что в другой у него была чашка, и одновременно пожал плечами. Леонарда, видно, приняла этот жест за сигнал к действию, собрала пустую посуду и направилась на кухню. Как будто роль хозяйки дома доставляла ей больше удовольствия, чем просто гостьи.

Мы с Педером посмотрели ей вслед, остановив взгляд на ее чуть покачивающихся бедрах.

 —  Я не знаю, —  наконец сказал Педер.

 —  Но должна ведь быть какая-то причина?

 —  Насколько я понимаю, никакой видимой причины нет. Помолчав, он добавил:

 —  Наверно, не всегда причина самоубийства бывает ясна как день.

Леонарда вернулась из кухни. Она разливала кофе так же непринужденно и элегантно, как официанты в английских телесериалах.

 —  А не может быть, чтобы кто-то...

Легкий намек как бы повис в воздухе, но Педер сразу подхватил мою мысль.

 —  Нет, —  категорическим тоном отрезал он. —  Леонарда с подругой пришли около восьми и все оставшееся время сидели в двух-трех метрах от двери в ту комнату, где он работал. Он был жив без четверти девять, как свидетельствует компьютер. Никто не мог незаметно для них войти в ту комнату или выйти оттуда. Обе они сразу увидели тело, как только открыли дверь, а спрятаться в той комнате человеку негде. Окна были закрыты на все крючки. А следы какой-либо борьбы или насилия отсутствуют.

 —  Значит, он покончил с собой, —  согласился я. Педер кивнул.

 —  А родственники у него были? —  поинтересовался я.

 —  Да, —  ответила Леонарда. —  Родители. Они очень добрые. Живут далеко на севере. Там есть город, Хаммер-фест называется. Оба они сразу приехали и оставались до конца похорон. Хотели, чтобы я переехала к ним жить, но мне кажется, я там не выдержу. Совсем чужой город и сплошь одни незнакомые люди. Здесь у меня есть друзья. Я могу к ним прийти, когда мне тяжело. Такие, как Педер. Родители Бьёрна Уле люди приятные. Они мне хотят только добра. И рады, что у них будет внук или внучка. Может быть, я и съезжу к ним позднее, но не сейчас. Она замолчала. Потом продолжила:

 —  Ерунда! Что это я говорю?! Никогда я туда не поеду. Мне ведь через три недели вообще отсюда уехать придется. Поеду домой, на Филиппины. Мои родители не будут в восторге от внука, зачатого в грехе.

Мне кажется, родители Бьёрна Уле хорошо ко мне относятся. Я слышала, есть норвежцы, которым не нравится, что их сыновья приводят в дом жен-азиаток. Но его родители не такие. Когда я приехала к ним в первый раз, они меня встретили, как родную дочь. И хотя я по закону не имею никаких прав на то, что принадлежало Бьёрну Уле, они сказали, чтобы я распоряжалась этим имуществом, как своим. Как если бы мы с ним были женаты на законном основании. Дело не в том, что я много чего хочу взять, но...

 —  А как вы с Бьёрном Уле познакомились? —  спросил я. Она улыбнулась сквозь слезы:

 —  Мы четыре года переписывались. А потом он приехал ко мне  —  полтора года назад. И мы полюбили друг друга. А потом я приехала сюда. Мы познакомились через норвежский клуб знакомств  —  «Филконтакт».



9

Вопрос был решен, когда я увидел, как Марио Донаско считал деньги. Как будто, войдя в вестибюль гостиницы, филиппинец внезапно вспомнил, что начались седьмые сутки его пребывания в «Отеле Торденшолд». Когда он положил бумажник на место и подошел к стойке за ключом, я сказал:

 —  Завтра, Марио, ты переезжаешь ко мне.

Он не пытался возражать. А мне следовало бы, наверно, подумать, не вышибут ли меня с работы за такие фокусы, но я послал этим мысли куда подальше. К тому же контингент гостей у нас в тот вечер оказался и так необычайно велик. Правда, Аксель Брехейм возвратился в Осло три дня назад, но помимо филиппинского таксиста у нас в ту ночь было еще восемь постояльцев. Шестеро из них представляли руководство сборной Норвегии по игре на банджо и балалайке. Еще был проповедник из Кристиансанна, бледнолицый, в сером костюме, черных чулках и с гитарой в коричневом чехле из кожзаменителя. Он направлялся в район вестланнских фьордов после успешного турне по Хельгеланнскому побережью, где пропагандировал Евангелие. И наконец, рыбак из Фрейи, загорелый, гладко выбритый и необычайно кривоногий. Так что если всего лишь несколько дней назад количество гостей с отъездом Марио сократилось бы ровно вдвое, то теперь оно уменьшилось бы не более чем на одиннадцать процентов.



Это был один из тех дней, когда благодаря понижению температуры после легкой оттепели грязно-серый снег на улице превращается под ногами в некую смесь муки и сахара. За Собором Богоматери ночное небо над Средним городом начинало бледнеть, когда мы с Марио, пройдя мимо статуи Торденшолда1, пересекли Королевскую улицу и сели в одно из трех свободных такси, стоявших возле «Лебединой аптеки».

По воскресеньям автобусы начинают ходить не раньше чем в десятом часу. Обычно путь от гостиницы до дома на холмах с западной стороны Илы занимает не более получаса прогулочным шагом. Но в сопровождении спутника, не имеющего опыта ходьбы по зимним норвежским дорогам, такси было наилучшим решением. Тем более что попутчик мой имел при себе тяжелый чемодан.

Шофер попался из разговорчивых, и уж совсем он разошелся, когда узнал, что везет своего коллегу с другого конца света. Филиппинец? Ну как же, ему много что известно об этой стране. Он ходил штурманом на судне под либерийским флагом, но с филиппинской командой. А сосед его был женат на филиппинке. Познакомился с ней заочно, по переписке. Он, кстати, видел как-то раз в «Адрессе», что рекламу одного такого клуба поместили под рубрикой «Домашние животные». Хе-хе-хе...



 —  Комната для гостей на втором этаже, —  предупредил я. И стал первым подниматься по лестнице. Марио шел

следом и с интересом поглядывал на застекленные стенды с бабочками, висевшие на стенах между этажами и наверху в коридоре. Возможно, он думал о том, как малы и неярки большинство норвежских видов по сравнению с известными ему тропическими.

 —  Мне обязательно надо сделать два дела, —  сказал он позднее за завтраком. — Я хочу встретиться с Рагнаром Мюрму и посмотреть место, где жила Марсела.

Он поглядел в окно. По воскресному ленивый город, судя по всему, зашевелился в сероватом утреннем свете.

 —  Я хочу поговорить с Мюрму, чтобы понять, что он за человек и для чего занимается своим клубом, —  объяснил Марио. —  А в усадьбу Фьёсеид хочу съездить, чтобы узнать, что же это за сила такая в этой стране и в особенности в той глухомани, которая может полностью сломать человека, как это случилось с моей сестрой. Не верю, что всему виной плохой муж, который ее бил и унижал. Кольбейн Фьелль, по-моему, ничуть не хуже большинства других мужей, что норвежских, что филиппинских. Да и Марсела была более стойкой, чем кажется.

Он показал большим пальцем в сторону Среднего города.

 —  Тронхейм. Третий город страны, верно? А ведь если так посмотреть, просто деревня. Я живу в Кесон-Сити. Это предместье Манилы. Так только у нас миллион жителей. А в Маниле с пригородами больше, чем во всей Норвегии.

Он сделал паузу, как бы для того, чтобы придать вес заключительным словам, хотя произнес их .совершенно бесхитростно. Как всегда, слушая Марио, я чувствовал, что в душу мне закрадывается ощущение его интеллектуального и культурного превосходства. Такое же ощущение, как при чтении «Дон Кихота» Сервантеса. Мигель де Сервантес Сааведра издал первую часть своего печального рыцарского романа в 1605 году, а вторую  —  десять лет спустя. Почти четыре сотни лет назад он жил в феодальной Испании и писал роман, не утерявший жизнеспособности вплоть до наших дней. Нет, этого не понять человеку современного индустриального общества, который трехмесячной давности мысль считает уже устаревшей и не представляющей интереса ни в настоящем, ни в будущем. Точно так же норвежцы полагают, будто ум есть величина, обратно пропорциональная расстоянию до Мариенлюста. И если мы увидим человека с иным цветом кожи, моющего витрины какой-нибудь норвежской конторы, нам и в голову никогда не придет, что на самом деле это может быть преподаватель университета, эмигрировавший к нам из Чили, когда там к власти пришел диктатор Пиночет. Для нас абсурдна сама мысль, что какой-нибудь амазонский индеец в набедренной повязке, мусульманский кочевник в мавританской пустыне или австралийский абориген из почти полностью уничтоженных туземных племен может быть мудрее и способнее самого образованного норвежского философа. Европейские колонисты в Австралии даже в двадцатом веке относились к туземцам, словно к диким животным, и закон разрешал охотиться на них. Точно так же и мы делаем все, что в наших силах, чтобы уничтожать любые непривычные идеи, душить их самые робкие ростки, и неважно, исходят они от коренного саамского населения в нашей собственной стране или принесены нам средствами массовой информации, либо иммигрантами, каковым мы всемилостивейшее позволяем проникнуть сквозь мелкоячеистую сеть, которой закрылись от всех и вся.

Мне самому думалось, что уж я-то свободен от таких предрассудков. И тем не менее манера, в какой Марио говорил о моей стране, прожив здесь всего неделю, казалась мне вызывающей. Главным образом, потому, что я никак не мог понять, чему адресована ирония, звучавшая в его рассуждениях.



Меня разбудил визг автомобильных шин по гравию на въезде к дому. Хлопнули две дверцы. Когда раздался звонок в дверь, я уже шел открывать.

Перед гаражом, где зимой я храню велосипед, стоял «Гольф» последней модели. Тормозной след был длинный, а замерла машина перед самыми воротами. Либо водителю повезло, либо он проявил чудеса реакции в критический момент.

Педер нажимал кнопку звонка. За его спиной стояла Леонарда, запахнутая в толстую шерстяную байку и повязанная широким шарфом, скрывавшим большую часть лица. И все же при взгляде на нее мне вспомнилось лето.

Третьим был молодой, лет двадцати с небольшим, человек со светлыми, почти белесыми волосами, что в сочетании с нежными чертами лица придавало ему какой-то неземной вид. Он был одет по молодежной моде этого сезона, хотя мне не доводилось замечать обыкновения носить на пальцах сразу четыре дорогих кольца.

Мне никогда не нравилось слабое рукопожатие, но его, пожалуй, было чересчур крепким.

 —  Туре, —  представился он. —  Туре Квернму. Мы дружили с Бьёрном Уле.

Мы поднялись на верхний этаж, где у меня гостиная. Марио еще раньше прошел туда мимо книжных стеллажей и сидел на стуле с романом Рекса Стаута в английском издании. Он поднялся и тепло поздоровался с пришедшими. А потом они с Леонардой завели долгий разговор, который, судя по услышанному мною, шел на своего рода английско-тагальском наречии. Они говорили так, словно были давным-давно знакомы.

Я всегда ощущаю какое-то неудобство, присутствуя при оживленной и сердечной беседе на непонятном мне языке. Еще хуже, когда улавливаешь значение отдельных слов, но не можешь связать их между собой.

Педер сложил руки на груди и ногою стал чесать голень другой, при этом он рассматривал рисунок обоев с таким видом, который сам наверняка считал равнодушным.

К моему собственному удивлению, я ощутил уколы такого свойства, что при иных обстоятельствах принял бы их за уколы ревности.

Я повернулся к Туре Квернму. Он непонятно чему улыбался.



Мрачная компания вышла из фиолетово-серого «Гольфа». Да и то, невеселая это задача  —  войти в дом, где недавно повесился человек.

Вот мы и остановились ненадолго, чтобы перевести дух.

Небольшая усадьба располагалась на месте раскорчеванного под пашню леса в южной части Йонсватнета, в двух милях по шоссе от центра Тронхейма. Когда-то настырный крестьянин, надрывая силы, сводил здесь лес и отвоевал у него каких-то несколько гектаров, но теперь, много лет спустя, невысокие березки и ольховый подлесок перешли в контрнаступление и отбили утерянные было позиции. Не было никаких сомнений, что из двух построек усадьбы в надлежащем порядке поддерживали только жилой дом. Облицовку стен и оконные рамы не так давно заменили. В тех местах, где с крыши был сметен снег, виднелись новехонькие листы шифера марки «Альта». Застекленная веранда, обращенная к дороге, перестроена с большим вкусом. Но выкрашенный в красное коровник был отдан на откуп дождям и ветрам.

Получилось так, что мы все словно одновременно набрались мужества. Во всяком случае, не сказать, кто сделал первый шаг. Но так или иначе, мы тронулись в путь. Повернули за угол, прошли мимо занесенного снегом «Опеля Рекорда» не самой последней модели, отыскали дверь и вошли в дом.

Пять человек вошли в покрашенный белой краской жилой дом, чтобы забрать чемодан с одеждой и сумку с туалетными принадлежностями и другими мелочами.

Леонарда отказалась одна ехать в покинутую усадьбу. Она верила в привидения и думала, что самоубийце суждена вечная кара: не зная покоя, бродить в том месте, где он наложил на себя руки.

Педер привидений не боялся и более чем охотно согласился сопровождать Леонарду. Но ни он, ни она не умели водить автомобиль.

А Туре Квернму умел, и к тому же у него была своя машина.

Сам я узнал об этой экспедиции накануне, когда был дома у Педера. По причинам, мне самому оставшимся непонятными, у меня появилось желание посмотреть то место, где повесился Бьёрн Уле Ларсен.

Марио случайно оказался дома, когда остальные заехали за мной. И теперь я видел, с каким огромным интересом он изучал новую для себя обстановку.

Пятеро вошли в дом, где две недели назад молодой человек лишил себя жизни. Только Леонарда откровенно призналась, что ей страшно. И все же никто из нас не решился постучать ногами, чтобы стряхнуть снег, пока мы не поднялись на узкое крыльцо.



Мы с Педером оказались вдвоем в кабинете. Просто так получилось. Марио и Туре пошли вместе с Леонардой, чтобы составить ей компанию, пока она будет укладывать вещи. Без провожатых ей было не обойтись. Она едва собралась с силами, чтобы подняться по лестнице на второй этаж. А проходя мимо двери в кабинет, старательно смотрела прямо вперед пустым и невидящим взглядом.

Красивый, бежевого цвета компьютер никак не вписывался в обстановку. Если весь первый этаж был полностью перестроен, то наверху лишь спальня, располагавшаяся немножко дальше по маленькому коридору, претерпела радикальные изменения. В комнате же, где находились мы, был прорублен выступ для мансарды в односкатной крыше и вставлено новое окно. В остальном помещение сохранило свой стародавний облик. Пространство между новыми досками и старой светло-зеленого цвета панелью было заложено желтой стекловатой. Верный признак, что отделочные работы еще не завершены.

Под потолком висел солидный крюк. Когда-то к нему, по-видимому, подвешивали люстру. На крюке болтался обрывок зеленого нейлонового шнура сантиметров в тридцать длиной. Достаточно толстого, чтобы выдержать тело взрослого мужчины. И слишком тонкого, чтобы без особого труда завязать петлю на шее. На полу валялся еще один обрывок того же шнура длиной около метра и с небольшой петлей на конце.

В кабинете не было шкафов, только открытые стеллажи с книгами, папками, картотечными ящичками. Везде бумаги, бумаги и еще раз бумаги. Плюс бежевый компьютер марки «Эрикссон» на антикварном письменном столе конца прошлого или начала нынешнего века, и там же телефон и какой-то металлический ящичек, по моим предположениям, имевший отношение к компьютеру.

Я открыл по очереди все три ящика письменного стола. Ничего, кроме бумаг и канцелярских принадлежностей, в них не оказалось.

 —  А у тебя в кабинете найдется полтора метра зеленого нейлонового шнура? —  спросил я.

Педер следил за тем, как я производил этот небольшой осмотр места происшествия, с удивлением, но и не без интереса.

 —  Нет, —  наконец ответил он.

 —  Можешь ли ты тогда сказать, с какой стати Бьёрн Уле держал его у себя в кабинете?

Педер покачал головой.

 —  Значит, —  предположил я, —  он решил повеситься еще до того, как поднялся наверх. До возвращения Леонарды. И тем не менее сидел себе и работал, как обычно.

Педер кивнул:

 —  Делал домашнее задание. Он изучал программирование в университете.

Я помолчал, а потом продолжил:

 —  Неужели самоубийца думает, как бы ему распределить время, чтобы сперва сделать домашнее задание, а уж потом повеситься?

 —  Я бы постарался вести себя логично в подобной ситуации, —  ответил Педер. —  К тому же Бьёрн Уле не был похож на типичного самоубийцу.

Мне стукнула в голову одна мысль.

 —  Слушай, Педер, —  сказал я. —  По твоим словам, информация, заложенная в компьютере, дала полицейским возможность определить, что в тот вечер он работал до без десяти девять. Но вчера, когда ты показывал мне свою машину, ты сам вводил в нее дату и время начала работы. Ты знаешь, я в этих вещах полный профан, но если я правильно понимаю, эту операцию нужно производить всегда, когда включаешь машину. А раз так, то нет ничего проще, чем заложить в компьютер ложные данные и тем самым обеспечить себе алиби.

Холодок пробежал у меня по спине.

 —  Слушай. —  продолжил я, —  а что если неизвестный убил Бьёрна Уле, скажем, часов в шесть. Что если этому неизвестному знаком такой тип компьютера. И он заложил в него другое время, предположим, без четверти девять. Что если он потом сделал что-то такое, чего я не понимаю, но благодаря чему машина зафиксировала окончание работы над заданием Бьёрна Уле именно в это время. И наконец, потом он вывел истинное время начала работы и зафиксировал его. Разве в таком случае компьютер не показал бы, что Бьёрн Уле работал до без пятнадцати девять, хотя на самом деле был убит уже в шесть часов?

Педер медленно покачал головой. Губы его скривились в горьковатую усмешку.

 —  Мне иногда бывает очень трудно понять тебя, Антонио. Эффектные вещи притягивают тебя, как яркий свет мотылька. Вот и сейчас ты находишься в комнате, где повесился человек, и не можешь удержаться, чтобы из этой трагедии не сделать обычную шахматную задачку.

Он сел за письменный стол.

 —  Но ты прав, —  сказал он и включил машину. —  Вернее, был бы прав, если бы Бьёрн Уле пользовался этим компьютером так же, как я своим «Коммодором». Но тут есть важное отличие.

Он снял трубку телефона, набрал какой-то номер и положил ее на маленький ящик рядом с компьютером.

 —  Это модем, —  объяснил Педер и нажал на клавиши. На экране появились цифры и буквы. —  С помощью этого ящичка ты можешь связаться с другими машинами, где бы они ни находились. Если я хорошо тебя знаю, ты стал бы записным хакером, будь у тебя такой вот компьютер.

 —  Хакером? —  переспросил я.

 —  По-норвежски их называют «компьютерными ужами». Они развлекаются тем, что подбирают шифры и коды, с помощью которых пытаются преодолеть систему защиты того или иного банка данных. В Штатах это уже стало национальным спортом. Единственное, что необходимо иметь для занятий этим видом спорта, это сам компьютер, телефон, модем, ну и некоторые познания практического плана.

 —  И Бьёрн Уле был таким «компьютерным ужом»? —  спросил я.

 —  Он ходил на факультатив по программированию в университете. Помимо своей основной работы в школе.

Педер показал на экран:

 —  Я сейчас как раз установил связь с вычислительным центром университета. По телефону. А смог я это сделать, потому что, как у каждого студента этого отделения, у меня есть пароль. С его помощью я подключаюсь к университетской системе. У Бьёрна Уле тоже был такой пароль. Но если мне приходится все задания выполнять в университете, то он мог делать их дома. Потому что у него был модем.

Педер повернулся ко мне:

—  Именно поэтому полиция уверена, что Бьёрн Уле действительно работал на машине до без десяти девять. Потому что стоит тебе только подключиться к университетской системе, дату и время уже не подправить. Там счетчик работает с точностью до сотых долей секунды. И всякий раз, когда пользователь подключается или отключается, время строго фиксируется. Поэтому мы абсолютно точно знаем, во сколько Бьёрн Уле закончил работу. «Выскочил», как это у нас называется. И потому мы знаем, что он был жив в двадцать часов сорок девять минут тридцать две и одиннадцать сотых секунды в понедельник шестого января. А в это время Леонарда со своей гречанкой сидела в комнате напротив с открытой дверью.

Педер отключил машину и поднялся. С таким же выражением на лице, с каким обыгрывал меня в какую-нибудь игру.

 —  Бьёрн Уле Ларсен повесился, —  сказал он. —  Здесь, в этой комнате. На зеленом нейлоновом шнуре. На крюке под потолком. Никто его не убивал. Это верно на все сто.

Он выглядел удовлетворенным. Как будто самое главное и важное для него было доказать мне, что в этой комнате никого не убивали.

Я почувствовал, как на меня потянуло ледяным холодом. И сразу мне подумалось, что Леонарда Тапанан права и среди нас действительно есть призрак. Словно мертвый Бьёрн Уле Ларсен прошептал мне на ухо, что он беспрестанно бродит по дому вовсе не потому, что сам лишил себя жизни.

 —  Душе человека могут отказать в успокоении и по другим причинам, —  послышалось мне.

Педер уже выходил из комнаты, но вдруг остановился. Будто и он услышал и почувствовал то же, что и я.

Но возможно, это всего лишь порыв ветра пробился в щель между новыми досками и старой зеленой панелью в том месте, где изоляционный материал был уложен ненадлежащим образом.



10

Это был самый обыкновенный сейф. Старый, марки «Йола», с ключом, а не с кодовым замком. Маленький, серого цвета металлический ящик, из тех, что могут скромно примоститься где-нибудь в углу любого помещения.

Этот стоял в стойле коровника.

Марио захотелось получше рассмотреть покосившееся от ветра строение. Он вошел в заскрежетавшие ворота с таким видом, с каким норвежские туристы  —  я сам тому свидетель  —  входят в Лувр или в Музей восковых фигур мадам Тюссо. Будто тачка с проколотыми шинами или низкая табуретка, на каких в старые времена сидели во время дойки и о которую он чуть было не споткнулся, представляли собой бесценные произведения искусства или знаменитые памятники культуры далеких эпох.

Глядя на Марио, я в который уже раз подумал, что имевшуюся у меня на счете в банке небольшую сумму с наилучшей отдачей можно было бы вложить в организацию чартерных туристических рейсов с Филиппин в Норвегию.

И снова мне почудилась нарочитость в его манере, словно он вел себя так только потому, что я при этом присутствовал. Тем не менее я последовал за ним.

Уже много лет как в коровнике не бывало никаких животных, кроме разве что кошек. Так много, что присущий скотному двору запах почти совсем исчез, был выметен ветрами, со всех сторон пронизывавшими помещение через все новые и новые щели в стенах. И все же, казалось, я слышал отзвук нетерпеливого мычания и глухого топота копыт.

Сейф находился в служившем когда-то телячьим закутом стойле, погребенный под грудой накопившихся за годы рухляди и хлама. Впрочем, ему, наверно, тоже было самое место в куче старья, но что-то в этом сером стальном ящике привлекло мое внимание.

Я отворил калиточку, в старые времена закрывавшую телятам путь на волю, и прошел к сейфу.

Он стоял с полуоткрытой дверцей. Ключ торчал в замке. Маленький стальной ящик с одной стороны был прикрыт дерюгой. Раньше, видно, она полностью закрывала его, но потом кто-то сдвинул ее в сторону. На металлической поверхности лежал слой пыли с четкими и многочисленными отпечатками чьих-то рук.

Но внутри, за полуоткрытой дверцей, пыли совсем не было.

Там вообще не было ничего.

Видно, совсем еще недавно в этом сейфе серого цвета что-то хранилось. Он был закрыт и заперт на ключ. И специально замаскирован старой дерюгой.



 —  Я не верю в такие случайные совпадения, —  заявил я.

Мы сидели в квартире у Педера за чашкой кофе. Леонарда приготовила нам бутерброды. Вид Педера свидетельствовал, что он уже вполне свыкся с появлением у себя в доме заботливой хозяйки.

 —  Двое мужчин умирают в течение одних суток, —  доказывал я. —  Один сам лишает себя жизни, другого убивает супруга. Оба они женаты или, скажем, почти женаты. Оба познакомились с будущими женами через клуб «Филконтакт». Оба были в одной тургруппе на Филиппинах летом позапрошлого года. И тем не менее между этими фактами якобы нет никакой связи. Я в это не верю.

 —  А сам-то ты что об этом думаешь? —  сухо спросил Педер.

 —  Не знаю, —  ответил я.

 —  Бьёрн Уле Ларсен умер в промежутке между восемью пятьюдесятью и восемью пятьюдесятью пятью вечера, —  сказал Педер. —  Леонарда с подругой сидели в соседней комнате с открытой дверью. Никакого другого логичного объяснения, кроме того, что он повесился, не существует. Ты охотишься за призраками, Антонио.

 —  Я тоже ездил с той группой в Манилу, —  заметил Туре Квернму.

Я опрокинул чашку.



 —  Я записался в «Филконтакт» два года назад, —  объяснил Туре, когда Леонарда вытерла пролитый мною кофе. —  Жениться я, правда, не собирался. Просто мне хотелось съездить на Филиппины.

Судя по выговору, он был уроженцем Схьёрдаля. А его самоуверенная манера вести себя позволяла предположить, что происходит он из семьи зажиточного крестьянина.

Будучи коренным тронхеймцем, я питаю врожденную подозрительность к крестьянам.

 —  Ив Маниле ты и познакомился с Бьёрном Уле Ларсеном и Кольбейном Фьеллем? —  спросил я.

Он покачал головой:

 —  Кольбейна Фьелля я едва запомнил. Нас ведь было человек шестьдесят. А Бьёрна Уле я до этого знал. Он появлялся в университете: слушал курс по основной специальности как раз на том факультете, куда я поступил, когда приехал в город. Он-то и надоумил меня съездить на Филиппины. Наверно, просто нуждался в попутчике.

 —  А что за люди были в группе?

 —  Всякие. Большинство, конечно, намного старше меня. Со всех концов страны, и по профессии самые разные. Трое или четверо были вместе со своими женами-филиппинками. Эти ехали навестить родственников. А в остальном сплошь мужики. Вот уж действительно настоящая мужская компания.

 —  Как ты думаешь, Кольбейн Фьелль с Бьёрном Уле общались в Маниле?

Сверкнуло золотом, когда Туре взмахнул рукой.

 —  В принципе они хоть каждый вечер могли вместе шляться по кабакам, но конкретно я ничего не знаю. Мы жили в разных гостиницах, а Манила город большой.

Неожиданно в разговор вмешался Марио:

 —  А Рагнар Мюрму ездил с вами в Манилу?

 —  Руководителем группы, —  ответил Туре. —  Пас баранье стадо. Там ведь не все были бывалые туристы. Многие раньше из своего района вряд ли куда выезжали. Но Мюрму большинство проблем уладил. Организовал автобус, обмен денег по черному курсу, ну и что там еще возникало.

 —  Что это за человек? —  спросил Марио. Туре слегка улыбнулся.

 —  Мюрму? Он деньги делает. Взял с каждого по сто крон сверху за то, что нас от аэропорта до гостиницы довезли на автобусе, хотя другие фирмы обычно эту услугу включают в стоимость всего тура.

 — Я хочу встретиться с этим человеком, —  сказал Марио.

Он поднялся и беспокойно прошелся по комнате. Потом остановился сзади меня. Я услышал, как он набрал воздуху, чтобы что-то сказать. Я подождал, но он так ничего и не произнес, и не выдохнул.

Я обернулся.

Марио стоял перед книжными полками, вперив взгляд в стоявшую на одной из них фотографию, цветную фотографию мужчины лет тридцати с лишним, снятого в счастливую пору зимнего отпуска где-то в горах Норвегии.

 —  Этот человек, —  начал Марио. —  Этот человек и был у нас дома в Кесон-Сити вместе с Кольбейном Фьеллем полтора года назад и помогал ему с переводом.

Леонарда воскликнула:

 —  Но это Бьёрн Уле!

Никто из нас не сомневался, что это означало.



11

На платформе для перевозки молока сидел парнишка и записывал номера проезжавших автомашин. Я и не думал когда-нибудь еще их увидеть, такие платформы и таких мальчишек. И вот довелось повстречать.

Внезапно я почувствовал привкус лета на губах. Сухой привкус придорожной травы и горьковатый  —  от выхлопных газов. Я ощутил запах вывешенного для просушки сена и прогретого мелководья. Вспомнил долгие и прекрасные недели летних каникул в небольшом поселке на Намдальском побережье. В те времена мы целыми днями просиживали на таких вот платформах и записывали номера проезжавших машин. Большинство, разумеется, с индексом «V». Иной раз встречались машины из Южного Трённелага с «U» или из Северной Норвегии  —  с «W». Попадались и приезжавшие в отпуск гости из Эстланна, на номерах которых красовались буквы аж из самого начала норвежского алфавита. И совсем редко, в те дни, когда сильней всего припекало солнце и птицы выводили свои самые громкие и ликующие рулады, мимо нас на тихом ходу проезжали нагруженные машины с жилым прицепом и несколькими буквами на номерной доске. Редко встречавшиеся номера другого цвета, например, желтые или черные с белыми буквами и цифрами, приводили нас в полнейший восторг. Это был праздник души.

Не упомнить, чтобы я когда-нибудь записывал номера машин дома, в Тронхейме.

Я полагал, что традиция эта умерла, с тех пор как молоко в Норвегии стали перевозить грузовики-цистерны, и новые, в большей степени соответствующие духу сегодняшнего дня, способы времяпрепровождения проникли и в сельские районы Трённелага. И тем не менее я не очень-то поразился, увидев платформу и мальчишку с блокнотом  —  два памятника стародавним временам  —  именно здесь, в местности, по которой мы ехали последние полчаса. Сам пейзаж рождал ощущение, что в любую минуту мы можем оказаться возле серой калитки, у которой две девчушки стоят в полной готовности открыть ее передо мной, чтобы получить свои двадцать пять эре на двоих.

Впрочем, монета в двадцать пять эре больше не ходит в Норвегии.

Марио с задумчивым видом разглядывал прозрачный лес. Он, ясное дело, и не догадывался, какую редкую достопримечательность культурно-исторического значения ему представился бы шанс увидеть, поверни он только голову в другую сторону.

Я нажал на тормоза. «Гольф» Туре Квернму остановился, проскочив по скользкой дороге на метр дальше, чем я рассчитывал. Давненько уже я не водил машину.

Повеяло холодом, когда я опустил окошко.

Судя по всему, платформа уже несколько лет как не использовалась по своему прямому назначению. На ней появилась надстройка в виде домика без фасада. К одной из стен был приколочен зеленый почтовый ящик.

Мальчишка с большим недоверием поглядел на смуглолицего мужчину, спросившего дорогу к усадьбе Кольбейна Фьелля. Наконец он махнул варежкой куда-то вперед.

Три километра в этом направлении. Потом направо. И потом до самого берега, сколько проедешь.

Я поблагодарил.

Он внимательно посмотрел на меня:

 —  Но Кольбейн Фьелль умер. Его убила жена.



Мы застряли в снежном сугробе, проехав пятьсот или шестьсот метров по боковой дороге. Никто по ней, видимо, не ездил последнюю неделю, но десяти  —  пятнадцатисантиметровый слой свежевыпавшего снега особых трудностей для «Гольфа» не представлял.

Однако теперь мы засели крепко.

Дорога проходила по обширной открытой болотистой местности. Кое-где ветер смел снег до самой ледяной корки, покрывавшей землю, но в основном тут и там торчали жесткие сугробы. Остатки снежного вала слева от нас свидетельствовали, что в этих болотах зимой все время дует юго-западный ветер.

В нескольких сотнях метров впереди дорога терялась в небольшом леске. За деревьями проглядывало море.

Мы вылезли из машины и пошли пешком.

Пройдя метров пятьдесят, я почувствовал, что Марио отстал. Я оглянулся.

Он стоял на гребне большого, метра в полтора, сугроба. И медленно поворачивался вокруг себя. Будто еще лучше хотел ощутить, как юго-западный ветер обжигает щеки.

Завершив полный оборот, он продолжил путь.



Крестьянская усадьба, чуть больше года служившая домом Марселе Фьелль, урожденной Донаско, находилась на самом берегу открытой бухты. С трех сторон территорию примерно в десять гектаров окружал редкий сосновый лесок, на северо-западе она выходила к фьорду. В километре от берега лежал маленький плоский островок, словно форпост для защиты от бурных морских волн.

По местным меркам, хозяйство было крепкое. И солидный жилой дом традиционной для Трённелага рядной застройки свидетельствовал, что хозяева этого не скрывали. Однако директора департамента по охране памятников культуры наверняка хватил бы удар, если б он увидел эти поделенные на два поля герметизированные оконные блоки, смонтированные за прошедший год.

Мы остановились на пустынном дворике между постройками, откуда ветер вымел весь снег, вплоть до мельчайших крупинок, точно им не хватило ума собраться в какой-нибудь небольшой сугроб. Прямо перед нами стоял жилой дом с разделенными по вертикали надвое оконными рамами. Справа  —  приземистый гараж коричневого цвета из мореного дерева, с четырьмя двустворчатыми воротами. Слева  —  коровник, до половины выложенный из камня. За ним, несколько в стороне виднелось небольшое неокрашенное строение, судя по всему, служившее одновременно кузницей и сараем.

Марио осмотрелся вокруг.

Он не произнес ни единого слова.

Где-то в жилой части хлопало на ветру незапертое окно.

Я направился к одной из двух дверей дома, решив, что это и есть вход. Дверные коробки также были заменены и демонстрировали то же отсутствие вкуса, что и оконные рамы.

 —  Наверняка закрыто на замок, —  сказал Марио из-за моего плеча.

В руках у меня звякнула небольшая связка ключей с отмычкой, которую я достал из кармана. Потом я склонился над замком.



Ничего особенного мы не обнаружили. Возможно, потому, что ничего и не искали. Марио ходил из комнаты в комнату. В каждой долго стоял посередине и разглядывал ее. Потом шел дальше. Так и не произнеся ни одного слова.

И все время мы слышали, как хлопало на ветру окно.

Марио продолжал свой обход.

Лишь по безделушкам и старым семейным фотографиям в овальных рамках можно было догадаться, что этот дом служил жильем больше, чем последние пятнадцать лет. Мебель в большинстве своем, видимо, куплена не далее как два года назад. Цветной телевизор и видеомагнитофон были еще новее. В старой кухне установлено современное оборудование с машиной для мойки посуды, калориферной плитой и микроволновой печью. Ванная комната являла собой образец последних достижений в области сантехники с биде и светло-голубой «жемчужной» ванной в углу.

Никто не мог бы упрекнуть Кольбейна Фьелля: он ничего не жалел ради благополучия своей юной жены.

На верхнем этаже реконструкция оставила не столь заметные следы. Многочисленные спальные комнаты сохранили свой всегдашний ,облик и прежнюю меблировку. Единственное исключение составляла хозяйская спальня. Там появилась довольно-таки новая двуспальная кровать. Постельное белье было убрано. Густые бурые пятна покрывали один из матрацев. На полу перед кроватью виднелись пятна того же цвета.

У стены под зеркалом стоял столик. Туалетные принадлежности на нем свидетельствовали, что в этом доме жила женщина. Посреди них лежала серебряная шкатулка размером с обычный книжный том и, наверно, сантиметров в десять толщиной. Марио открыл ее. Там хранились украшения. На первый взгляд в большинстве своем дорогие. Одно я узнал. Я видел его на шее у Марселы на фотографиях в газетах. Золотой кулон в форме дракона.

 —  Куплено на Филиппинах? —  спросил я. Марио кивнул: