Это Чед. Эмили не может поверить в то, что он ищет ее, и оборачивается посмотреть, есть ли в саду что поинтереснее. Но, кроме Петры и Рут, здесь никого нет. Это типичный лондонский сад, длинный, узкий и темный из-за платанов. Внутренний дворик обставлен дорогой мебелью, а еще здесь один из тех обогревателей, которые обычно стоят на летних площадках ресторанов. Чед несет бутылку вина и два бокала. Он аккуратно ставит их на кованый стол и наполняет оба.

– Вот, – он протягивает один Эмили.

– Спасибо.

Они с минуту смотрят друг на друга. При свете дня Чед не выглядит таким молодым. В хвосте виднеются серебряные нити, вокруг рта – глубокие морщины.

– Господи, – говорит Чед, – эти фотографии.

– Да.

– Ты и Майкл. Я и забыл.

– Забыл?

– Это было что-то настоящее, да? Ты и Майкл.

Из студии донесся нестройный приветливый крик публики. Банда Томпсона угрюмо окружила могилу.

Защита Эмили рушится. Забывая о чувстве достоинства, о своих прекрасных детях, о своем доме в Тоскане, она хватает Чеда за руку и почти скулит:

– Пожалуйста, Чед! Расскажи мне, как у него дела.

“Он победил, друзья, он победил! — надрывался Майк Терри. — Смотрите, смотрите на экраны! Прибыли полицейские, они увозят бандитов Томпсона прочь от их жертвы — жертвы, которую они так и не смогли убить. И все это благодаря вам, добрые самаритяне Америки. Взгляните, друзья мои, бережные руки вынимают Джима Рэдера из могилы, которая была его последним прибежищем. Добрая самаритянка Джэнис Морроу тоже здесь. Как знать, может, это начало романа? Джим, кажется, в обмороке, друзья, они дают ему возбуждающее. Он выиграл двести тысяч долларов! А теперь несколько слов скажет сам Джим Рэдер!..”

Часть II

Последовала короткая пауза.

Осень

“Странно, — сказал Майк Терри. — Друзья, боюсь, сейчас мы не сможем услышать голос Джима. Доктор осматривает его. Минуточку…”

Снова последовала пауза. Майк Терри вытер лоб и улыбнулся.

Глава 1

“Это переутомление, друзья, страшное переутомление. Так сказал доктор… Ну что ж, друзья, Джим Рэдер сейчас немного нездоров. Но это пройдет! На службе Джи-би-си лучшие психиатры и психоаналитики страны. Мы сделаем для этого храброго парня все, что будет в человеческих силах. И все это за наш счет. — Майк Терри бросил взгляд на студийные часы. — А теперь время кончать, друзья. Следите за объявлениями о нашей новой грандиозной программе ужасов. И не расстраивайтесь. Я уверен, что вскоре мы снова увидим Джима Рэдера среди нас”.

Первое, что встречает Эмили по возвращении на виллу «Серена», – огромная куча булыжников и земли на подъездной дорожке. Вилла «Серена» расположена на вершине холма, в двух километрах от Монте-Альбано по насыпной дороге. Она вспоминает, как они с Полом впервые читали, как проехать к ней: «После выезда из Монте-Альбано поверните на Сансеполькро. Примерно через два километра вы проедете храм Санта-Мария-делла-Монтанья. Сверните налево между ним и итальянскими соснами и езжайте вверх по неровной дороге со знаком “Опасность падения камней”. Следуйте до конца дороги, вилла на вершине холма».

Майк Терри улыбнулся и подмигнул зрителям.

«Сверните налево между монастырем и итальянскими соснами» было их любимой фразой все лето.

“Он просто обязан выздороветь. Ведь мы все ставим на него!”

Сейчас дорога заблокирована кучей земли и камней. Обвал? Но выглядит слишком аккуратно. Рядом с дорогой появились две аккуратно выкопанные траншеи, одна даже прикрыта брезентом. Эмили останавливает серую «альфу» и беспомощно смотрит на все это. Чарли просыпается и начинает плакать.

Машина была единственным, с чем повезло за це-лый день. Прибыв в крошечный аэропорт Форли, они обнаружили, что в этом районе была всеобщая забастовка, что значило – никаких такси, автобусов или поездов. Эмили стояла там минут десять, окруженная сумками, думая, что же теперь, черт возьми, делать. Мужчина, который мог бы сыграть Горбуна из Нотр-Дама даже без грима, неуклюже подошел к ним и предложил подвезти. Эмили нервно отказалась. Чарли ныл, Пэрис в наушниках отказывалась контактировать с внешним миром, Сиена проверяла сообщения. Пока Эмили рылась в сумке в поисках номера Олимпии (последнего средства в безвыходной ситуации), ее пальцы схватили что-то холодное и твердое на ощупь. Она вытянула это наружу, и ей подмигнул логотип «Альфа Ромео». Запасные ключи Пола! Она совершенно забыла про «альфу», оставленную ждать возвращения Пола, словно боевой конь без всадника. Эмили искренне вскрикнула от счастья.

– Идем, народ! Мы поедем домой с шиком.

В роскоши салона «альфы», обдуваемого кондиционером, они все немного развеселились. Сиена, зацикленная на мысли о том, что снова увидит Джанкарло («Почему он не встретил нас в аэропорту?»), была на грани истерики. Чарли вопил «Е-е-е!», когда они вылетели на автостраду. Даже Пэрис, которая была пугающе замкнутой с момента отъезда из Англии, пришла в себя настолько, что кричала «Мечтай, сосунок!» каждой машине, которой не удавалось их обогнать.

Роберт Янг

Но теперь, кажется, удача оставила их прежде, чем они дошли до входной двери.

– Почему мы остановились? – спрашивает Сиена, начиная злиться. Эмили молча показывает рукой на гору земли. – Что это?

Девушка-одуванчик

– Я не знаю.

– Может быть, случилось землетрясение? – предполагает Пэрис, голос которой звучит бодрее, чем за весь день. Чарли начинает плакать всерьез.

Увидев на холме девушку, Марк вспомнил стихотворение Эдны Сент-Винсент Милле.[9] Оно пришло ему в голову, наверное, потому, что девушка стояла на солнце и ветер трепал ее волосы — золотистые, как цветок одуванчика; а может быть, и потому, что старомодное белое платье обвилось вокруг ее стройных ног. Во всяком случае, Марк был уверен, что она непонятным образом перенеслась из прошлого в настоящее. Первое впечатление оказалось ошибочным: как потом выяснилось, она явилась не из прошлого, а из будущего.

Желая сбежать от них хотя бы на минуту, Эмили вылезает из машины. После кондиционера жар окутывает ее словно одеяло. На улице тяжелый, душный, безветренный день, небо белое, деревья не шелохнутся. Эмили смотрит на груду красноватой земли, и ей трудно дышать. Что это здесь делает? Приехали рабочие и перекрыли подачу воды? Теперь придется потратить миллионы, чтобы все восстановить? Она слышала, что такое бывает. Что ждет ее за углом? Может, вилла «Серена» исчезла в еще большей дыре?

Он вскарабкался на холм и, тяжело дыша, остановился позади нее. Она еще не видела его, и он думал, как заговорить с ней, не испугав. Пытаясь придумать что-нибудь, он достал трубку, набил ее и разжег, прикрывая от ветра ладонями. Подняв голову, он увидел, что девушка уже стоит к нему лицом и с любопытством разглядывает его.

– Я думаю, мы можем пройтись пешком, – произносит голос Сиены у ее уха. Эмили вздыхает:

Марк медленно подошел к ней, остро чувствуя близость неба и наслаждаясь дующим в лицо ветром. Он подумал, что ему следует почаще совершать прогулки. До холма он шел лесом, а теперь лес, уже тронутый кое-где огненными красками осени, раскинулся далеко внизу, а за лесом виднелось маленькое озеро со стандартным домиком на берегу и мостками для ловли рыбы. Когда жену Марка неожиданно вызвали в суд — она была присяжным заседателем, — ему пришлось проводить оставшиеся две недели летнего отпуска в одиночестве. Днем он ловил рыбу с мостков, а прохладными вечерами читал, сидя у большого камина в гостиной. Через два дня размеренное существование ему приелось; он отправился побродить по лесу, вышел к холму, поднялся на него и увидел девушку.

– Думаю, да.

Взяв только маленькую сумку с туалетными принадлежностями и всем необходимым для Чарли, Эмили собирает детей, чтобы вместе подняться вверх по холму. Медленно, неохотно они плетутся за ней: Чарли – тихо плача себе под нос, Пэрис – с усталым терпением мученицы, Сиена – все еще дрожа от радости (возможно, он будет ждать у дома).

Подойдя поближе, он увидел, что глаза у нее голубые-голубые, как небо, на фоне которого вырисовывался ее силуэт. Лицо у нее было юное, нежное, прелестное. Он с трудом подавил желание протянуть руку и погладить девушку по щеке, обласканной ветром; он почувствовал, как дрожат кончики пальцев.

Подъем мимо серебристых оливковых деревьев и виноградных лоз Романо, ряд за рядом, кажется бесконечным. Хотя уже давно за шесть, солнце неумолимо палит с молочно-белого неба; даже птицы и насекомые замерли. Кажется, что спустя целые часы они проходят мимо заброшенного колодца и первых фиговых деревьев, и показывается вилла, все еще на своем месте, сверкающая на солнце терракотовыми стенами.

Да ведь мне сорок четыре, а ей едва ли больше двадцати, подумал он. О господи, что на меня нашло!

Дети бегут в тень террасы, а Эмили стоит минуту с впивающейся в плечо сумкой и мыслью: это дом? Рада ли я вернуться?

— Любуетесь видом? — спросил он громко.

– Зачем ты возвращаешься? – спросила ее Петра.

— О да, — сказала она, повернулась и восторженно всплеснула руками. — Это же просто чудесно!

Марк посмотрел в ту же сторону.

– Мы там живем. Это мой единственный актив, – ответила Эмили, цитируя Дермота. За день до отъезда она встретилась со своим адвокатом, Джейн, которая подтвердила, что Пол подал на развод, сославшись на «непримиримые разногласия». «Он не будет оспаривать опеку, – сказала Джейн доброжелательно, – но считает, что медиация[70] бесполезна». «Компромисс, – мрачно подумала Эмили, вспоминая выселенных жильцов, – никогда не был сильной стороной Пола».

— Да, — сказал он. — Да.

– Так продай дом и купи другой, в Брайтоне, – посоветовала Петра. – Он, должно быть, стоит как ядерная бомба.

Внизу, у подножия холма, снова начинался лес. Теплые сентябрьские краски его захлестнули всю долину, стиснули деревушку, видневшуюся невдалеке, и сошли на нет у самой границы городских предместий. А вдали таял в дымке зубчатый силуэт Коув-сити, похожий на расползшийся средневековый замок — в дымке он казался каким-то совсем невещественным, сказочным.

– Но мы теперь живем в Италии. Мы переехали. Детям нравится.

— Вы тоже из города? — спросил он.

– Пэрис – нет.

— Пожалуй, — ответила она и улыбнулась. — Я из того Коув-сити, который старше этого на двести сорок лет.

– Вообще-то да, – огрызается Эмили; ее уже начинало тошнить от пристрастного отношения Петры к Пэрис. – Она больше выступает.

По улыбке девушки он понял, что она и не надеется убедить его, но что в глубине души ей было бы приятно, если бы он притворился, будто верит ее словам. Он тоже улыбнулся.

Когда она сказала детям, что они едут обратно в Тоскану, Пэрис разразилась слезами:

– Ой, пожалуйста, разреши мне остаться с Петрой. Я могу ходить в школу в Брайтоне. Здесь есть хорошая общеобразовательная в Хоуве. Пожалуйста!

— То есть из города две тысячи двухсот первого года нашей эры? — сказал он. — Должно быть, город к тому времени неимоверно вырос.

– Разумеется, нет, – сказала Эмили, полная чувства вины и ревности. – Твое место с семьей.

Теперь Эмили стоит, смотрит на тосканский дом своей мечты и думает: «А что мы здесь делаем?»

— Да, вырос, — сказала она. — Теперь это часть гигантского города, который доходит до этого самого места. — Она показала на опушку леса у подножия холма. — Две тысячи сороковая улица проходит прямо через ту кленовую рощицу, — продолжала девушка. — Видите вон те белые акации?

Издалека слышится слабый раскат грома.

— Да, — сказал он, — вижу.

– Давайте, – говорит она, – пойдем в дом.

— Там теперь новая площадь. И на ней такой большой магазин самообслуживания, что его за полдня еле обойдешь. Там можно купить все — от аспирина до аэрокаров. А рядом с магазином, там, где у вас буковая роща, большой магазин готового платья, в котором продаются новейшие творения ведущих модельеров. Платье, которое на мне, я купила сегодня утром. Оно простенькое и красивое, правда?

В доме Эмили делает тосты с пастой Marmite. По пути она зашла в КООП, но Marmite привезла из Англии. В своей черно-желтой обертке паста выглядит столь же британской, как Beefeater[71], и такой же неуместной в тосканской кухне с деревянными балками и каменным полом. Подкрепившийся тостами Чарли воодушевляется и отправляется искать свои машинки. Сиена выскальзывает из кухни, чтобы почитать сообщения без посторонних. Остается только Пэрис, задумчиво крошащая свой тост на мельчайшие частицы.

– Пэрис, – внезапно говорит Эмили, – ты правда здесь все ненавидишь?

Красивое… На нее что ни надень, все будет красиво. Но Марк все-таки взглянул на платье. Оно было сшито из незнакомого материала, явно синтезированного из морской пены и снега. На какие только чудеса не способны фабриканты синтетических тканей… и каких только небылиц не придумывают молоденькие девушки!

Пэрис, удивленная, поднимает голову. Ее лицо кажется странно пустым, словно она специально стерла с него все эмоции. Широко посаженные голубые глаза невинно смотрят на Эмили. В детстве Пэрис, худышка с тонкими каштановыми волосами, зачастую выглядела комично рядом с Сиеной, хорошенькой блондинкой словно с глянцевой обложки; но теперь Эмили понимает, что у нее своя красота. Белая, почти прозрачная кожа (не тронутая тосканским или брайтонским солнцем), короткие темные волосы, эти завораживающие глаза, обрамленные черными ресницами. Она похожа на переодетую шекспировскую героиню, может, Виолу или Розалинду. Из тех, что никогда по-настоящему не выглядят как мальчики, неважно, насколько у них короткие волосы или узкие бриджи.

– Ты правда здесь все ненавидишь? – снова спрашивает Эмили.

— Наверно, вы прибыли сюда на машине времени, — сказал Марк.

– Да, – просто отвечает Пэрис.

— Да, папа изобрел такую машину.

– Но почему? – Эмили почти стонет, понимая, что у них уже был этот разговор много раз. Это старая почва для ссор, такая старая, что на ней тоже должны быть захоронения этрусков. – Здесь так красиво. И ты так хорошо говоришь по-итальянски. Знаешь, это отличная возможность.

Марк пристально посмотрел на нее. Он никогда не видел такого самообладания — хоть бы чуточку покраснела.

— И часто вы бываете здесь?

– Возможность для чего? – спрашивает Пэрис, словно бросая слова в холодный глубокий бассейн.

— Да. Это мои любимые координаты во времени и пространстве. Порой я стою здесь часами, смотрю и насмотреться не могу. Позавчера я увидела кролика, вчера — оленя, а сегодня — вас.

Но Эмили продолжает уже на полном автопилоте.

— Но как же это так — вчера, — спросил Марк, — если вы всякий раз возвращаетесь в то же самое время?

– Боже, как бы мне здесь понравилось в твоем возрасте, – говорит она. – Я торчала в Адлстоне и ничего не делала. Даже за границей не была до девятнадцати.

— А, я понимаю, что вы хотите сказать. Дело в том, что течение времени действует на машину, как и на все другое, и чтобы вернуться в те же самые координаты, нужно переводить машину назад каждые двадцать четыре часа. Но я этого никогда не делаю, потому что мне больше нравится возвращаться в разные дни.

Следует тишина. Эмили вспоминает, как впервые поехала за границу. В Италию, конечно. В летний дом Джины в Позитано. Она помнит сияющую голубизну моря, домики, громоздящиеся друг на друга, балансирующие на розовых, желтых и голубых камнях. Казалось, кто-то приоткрыл окошко в рай. Пэрис вспоминает брайтонский пирс, караоке-бар и цыганский караван, где тебе могут предсказать будущее, визжащие аттракционы и серебряные водопады десятипенсовых монет, навсегда застывших в падении в ледяной лавине.

— Ваш папа когда-нибудь бывал здесь с вами?

– В таком случае, – произносит наконец Пэрис вежливым тоном, – очень жаль, что мы не можем поменяться местами. Я была бы счастлива больше никогда не ездить за границу.

Высоко над головой лениво проплывал гусиный клин, и девушка некоторое время следила за ним.

* * *

— Папа болен, — сказала она наконец. — А ему бы так хотелось побывать здесь… Но я рассказываю ему обо всем, что вижу, — поспешно добавила она, — а это почти то же самое. Будто он сам бывает тут. Правда?

Адлстон на самом деле был не так уж и плох. Когда Эмили думала о нем, что случалось довольно часто в последние дни, самым ярким впечатлением было то, что все здесь казалось взаимосвязанным: маленькие дороги, впадающие в большие; аккуратные подъездные дорожки, пересекающие тротуары; светофоры; маленькие кольцевые развязки; зебры, мосты и пешеходные дорожки. В ее воображении не возникало ни тупиков, ни улиц с односторонним движением – все было связано с чем-то еще. Это была довольно утешительная мысль. Эмили вспоминает, как ребенком одиноко возилась с игрушечной железной дорогой, тщетно пытаясь соединить все ее кусочки, чтобы у всех мостов были проложены рельсы над и под ними, чтобы на всех перекрестках можно было отправиться в четыре направления, чтобы все кольца смыкались. Ей это так и не удалось, но она помнит, как пыталась это сделать часами, увлеченная процессом. Адлстон ассоциировался с безопасностью железнодорожной колеи, где все точки соединены. Невозможно потеряться. Невозможно, понимает она теперь, куда-то уехать.

Во взгляде ее сквозило такое желание услышать подтверждение, что это тронуло его до глубины души.

Дорога, по всей видимости, принадлежала одному из ее братьев, Алану или Дэвиду, так как ее родители были не из тех, кто бросает вызов гендерным стереотипам. Алан и Дэвид были на десять и двенадцать лет старше нее, и она не помнит, чтобы они много играли вместе. На самом деле казалось, что они были из другой семьи. Когда она поступила в среднюю школу, они ее уже окончили (и особого впечатления, судя по всему, на учителей не произвели). Она смутно помнит мотоцикл в коридоре, экипировку для регби, которая сохнет над батареей, большие неуклюжие мужские тела, снующие по дому; но как бы она ни старалась, никак не может вспомнить хоть один нормальный разговор с братьями. Алан однажды купил ей куклу в национальном уэльском костюме, а Дэвид как-то раз взял ее с собой на ярмарку (она помнит, как перепугалась на большом колесе обозрения), и кроме этого больше нечего вспомнить. Алан женился в двадцать и теперь живет в Австралии. Дэвид был женат дважды, но сейчас живет с женщиной, которая не нравится родителям. Они отправляют Эмили открытки на Рождество и неизменно пишут имя Сиены неправильно.

— Разумеется, — сказал он, а потом добавил: — Как замечательно, должно быть, иметь машину времени.

Она кивнула с серьезным видом.

«Она не такая, как братья, правда?» – постоянно слышала Эмили. Было непонятно, комплимент это или оскорбление. Одно можно было сказать наверняка: ее родители уже привыкли к ее братьям (равнодушным к школе, помешанным на машинах и жестоких видах спорта); Эмили же была другой целиком и полностью. «Почему ты все время читаешь?» – раздраженно спрашивала ее мать. (Теперь Эмили виновато ловит себя на том, что говорит Пэрис то же самое.) Она даже не может вспомнить, почему ей всегда и всюду хотелось читать: в автобусе, в ванне, когда она мыла посуду, когда шла в школу; один раз даже, к ее стыду, когда должна была быть аутфилдером в английской лапте[72]. Диккенс, Оруэлл, Джилли Купер – на самом деле не особо имело значение, что именно, – ей просто важно было постоянно читать, иначе случилось бы что-то ужасное. Она вспоминает, как шла по этим маленьким взаимосвязанным улочкам, уткнувшись в страницу, боясь взглянуть на мир вокруг нее.

— Щедрый дар людям, которые любят природу. В двадцать третьем веке таких красивых лугов осталось совсем немного.

Он улыбнулся.

Первым, кто предложил ей поступить в университет, был учитель. Ее родители, которым, казалось, было стыдно за хорошие оценки Эмили по английскому, сначала пытались разубедить ее. «Но что ты там будешь делать?» – спрашивала ее мама. «Читать, учиться, играть в спектаклях», – беззаботно говорила Эмили. Конечно, она отвечала наобум. «Играть в спектаклях?» – в ужасе повторяла ее мама. Никто из их семьи никогда не играл в спектаклях, если не считать катастрофической роли Дэвида в школьной постановке рождественской сценки, где он играл Иосифа: тогда он наступил на платок Марии, и она расплакалась.

— Не так уж много их и в двадцатом веке. Я бы сказал, что этот уголок своего рода уникум. Надо почаще приходить сюда.

Что ж, она все-таки поступила в университет, и играла в спектаклях, и встретила Майкла Бартницки на Гордон-сквер, и влюбилась в него, и он ушел от нее, и теперь вся ее жизнь была совершенно другой. Эмили, закрывая ставни в комнате Чарли, под раскаты грома над долиной размышляла: это университет разлучил ее с семьей или же этот процесс уже начался много лет назад в Адлстоне?

— Вы живете неподалеку? — спросила девушка.

— Я живу в домике милях в трех отсюда. Считается, что я в отпуске, но получается что-то не то. Жена исполняет свои обязанности присяжного заседателя в суде и потому не могла поехать со мной. Откладывать отпуск было уже поздно, вот и приходится мне быть чем-то вроде Торо[10] поневоле. Меня зовут Марк Рандольф.

Конечно, университет был ни при чем. По крайней мере, она уехала в Лондон; не в Оксфорд или Кембридж, а в Университетский колледж Лондона, с его солидным неоклассическим фасадом, и библиотеками, и колоннадами; и он казался довольно чужим. Она вспоминает, как папа стоял в библиотеке, глядя вверх на многочисленные ряды томов в кожаных переплетах. «Все эти книги! – выдохнул он. – Что с ними делают?» «Читают, пап», – живо ответила Эмили, но Дагу библиотека вряд ли могла показаться более экзотичной, даже если бы все ее содержимое было написано на санскрите или линейным письмом. Все книги стояли на своих местах (он всегда брал почитать Дика Фрэнсиса на Рождество), но для отца было что-то избыточное, что-то нездоровое во всем этом обучении.

— А я Джулия, — сказала она. — Джулия Данверс.

Ее родители не понимали, зачем ей университет, и в то время Эмили почему-то тоже всегда чувствовала себя некомфортно в более привилегированных студенческих кругах колледжа (эти студенты изучали классику, сидели во дворе, делая вид, что они в Баллиол-колледже[73]). Нет, это именно Майкл оказался тем, кто в конечном счете забрал ее из мира родителей в другое, но роскошное существование. Она в красках помнит, как пыталась описать Джину своей маме, а та просто не могла понять ее рокового очарования.

Имя идет ей. Идет так же, как и белое платье, голубое небо, холм и сентябрьский ветер. Наверное, она живет в маленькой деревушке в лесу… Если ей хочется выдавать себя за человека из будущего, то это ее дело. Гораздо важнее чувства, испытанные им при первом взгляде на нее, и нежность, которая охватывает его всякий раз, когда он смотрит на ее хорошенькое личико.

– Она управляющая рестораном, говоришь?

— Чем вы занимаетесь, Джулия? — спросил он. — Или вы еще учитесь в школе?

– Ну, дело не только в ресторане, скорее в опыте.

– Понимаю, дорогая. Полагаю, она неплохо на этом зарабатывает?

— Я учусь на секретаря, — сказала Джулия. Выставив вперед ногу, она сделала изящный пируэт и сложила руки на груди. — Стать секретарем — моя мечта, — продолжала она. — Ведь это просто чудесно — работать в большом важном учреждении и записывать, что говорят важные люди. Вы бы хотели, чтобы я была вашим секретарем, мистер Рандольф?

Нет, это безнадежно.

— Очень бы хотел, — ответил он. — Моя жена была моим секретарем еще до войны. Вот тогда-то мы и встретились.

Снова грохочет гром, на этот раз ближе.

И зачем я рассказываю ей об этом? — подумал Марк.

Эмили закрывает дверь Чарли, молясь, чтобы он не проснулся. Пэрис появляется на лестнице в пижаме со Снупи.

— Она была хорошим секретарем?

– Это шторм? – спрашивает она.

— Превосходным Мне было жаль терять такого работника. Но, потеряв ее как секретаря, я приобрел жену, так что вряд ли это можно назвать потерей.

– Похоже на то, – отвечает Эмили. – Не бойся. Здесь вполне безопасно. Будет весело слушать гром.

— Да, нельзя. Ну, а теперь мне пора возвращаться, мистер Рандольф. Папа ждет моих рассказов о том, что я видела сегодня, да и ужин надо готовить.

Она говорит с нарочитой веселостью, но на самом деле ей довольно страшно. Эмили еще ни разу не пережидала шторм на вилле «Серена» и теперь с тревогой понимает, насколько они изолированы. Кто услышит, если в них ударит молния? Бунгало Романо – у подножия холма, но он ложится спать в восемь, с курами.

— Вы придете завтра?

– Я не боюсь, – презрительно отвечает Пэрис, но спускается вниз.

— Наверное, приду. Я бываю здесь каждый день. До свидания, мистер Рандольф.

– Посмотрим «Папашину армию»? – предлагает Эмили. Пэрис кивает. Они идут в гостиную, где Сиена свернулась на одном из диванов, сжимая телефон.

— До свидания, Джулия, — сказал он.

– Он звонил? – спрашивает Эмили. И тут же понимает, что это было бестактно.

– Связь не ловит, – отвечает Сиена.

Он смотрел, как девушка легко сбежала вниз по склону холма и исчезла в кленовой роще, где через двести сорок лет должна будет проходить две тысячи сороковая улица. Он улыбнулся и подумал, что это за очаровательный ребенок. Как, наверное, прекрасно быть таким неиссякаемо любознательным и жизнерадостным. Марк особенно высоко ценил эти качества, потому что сам был лишен их. В двадцать лет он был серьезным юношей и учился в юридической школе; в двадцать четыре у него была своя практика, хотя и небольшая, но отнимавшая у него все время… нет, не все. Когда он женился на Анне, в его жизни наступил недолгий период, когда работа отступила на второй план. А затем началась война и с нею еще один период (на этот раз более длительный), когда стремление заработать побольше денег казалось занятием неуместным и даже презренным. Однако после возвращения к гражданской жизни все изменилось, тем более что теперь ему нужно было содержать жену и сына. И с тех пор он работал де покладая рук, за исключением четырех недель ежегодного отпуска, которым он позволял себе пользоваться лишь с недавних пор. Обычно две недели он проводил с Анной и Джефом на каком-нибудь курорте, а когда У Джефа начинались занятия в колледже, две недели они с Анной жили в домике на берегу озера. Но в нынешнем году Марку пришлось эти две недели жить в одиночестве. Впрочем… не совсем в одиночестве.

– Тогда почему ты до сих пор держишь телефон? – спрашивает Пэрис. Сиена молчит, только сильнее сворачивается на диване. Она выглядит настороженной и ершистой, но хотя бы не отодвигается, когда Эмили садится рядом с ней. Пэрис устроилась по другую сторону от мамы, и на мгновение Эмили наслаждается ощущением того, что сидит так близко со своими дочерьми. Если не шевелиться и не нарушать это, то действительно можно почувствовать, как они обе к ней прижимаются.

Марк шел медленно, и, когда он добрался до озера, солнце уже село. Озеро было маленькое, но глубокое; деревья подходили к самой воде. Дом стоял в некотором отдалении от берега среди высоких сосен, и от него к мосткам вела извилистая тропинка. Позади дома посыпанная гравием дорожка выходила на проселок, который вел к шоссе. Большой автомобиль с багажником и откидным верхом стоял у черного хода, готовый в любую минуту домчать Марка до цивилизованного мира.

Начинается фильм. Капитан Мэйнверинг и его взвод поднимаются на церковную башню и пытаются разобраться в работе часов.

Огромная молния освещает небо. Джонс на экране садится на механического коня и призывает всех не впадать в панику.

Марк приготовил нехитрый ужин и съел его на кухне. Потом перешел в гостиную. На улице под навесом гудел движок, но это не нарушало вечерней тишины, непривычной для городского жителя. Достав из книжного шкафа антологию американской поэзии, Марк сел и отыскал стихотворение “Полдень на холме”. Он перечел его трижды, и всякий раз перед глазами вставала девушка, освещенная солнцем — ветер треплет ее волосы, а подол платья, словно пушистый снег, вьется у длинных стройных ног. В горле стоял комок…

Гром ударяет в дом чудовищной звуковой волной. Пэрис придвигается к Эмили поближе.

Поставив книгу на полку, Марк вышел на деревянное крыльцо, набил трубку и закурил. Он заставил себя думать об Анне, вспомнил ее лицо — нежный, но решительный подбородок, теплый, сочувственный взгляд ее глаз, в которых таился какой-то странный непостижимый страх; он вспомнил ее гладкие щеки и ласковую улыбку. И каждая черта этого лица показалась ему еще милее и привлекательнее, когда он представил себе ее пушистые светло-каштановые волосы и высокую грациозную фигуру. Думая о ней, он всякий раз восхищался неувядаемой молодостью, она ведь оставалась такой же хорошенькой, как в то далекое утро, когда он поднял голову и вдруг увидел у своего стола оробевшую девушку. Непостижимо, как это он двадцать лет спустя с нетерпением предвкушает встречу с другой девушкой, у которой в голове одни фантазии и которая годится ему в дочери. Впрочем., это не совсем так. Было какое-то мгновение, когда он покачнулся и… все. Лишь на короткий миг он потерял равновесие и пошатнулся. Теперь поступь его снова тверда, и в мире снова воцарился здравый смысл.

На этот раз гром разражается почти одновременно с молнией.

Марк выбил трубку и вошел в дом. В спальне он разделся, скользнул в постель и погасил свет.

– Мы в эпицентре бури, – произносит Сиена.

“Позавчера я увидела кролика, — сказала она, — вчера — оленя, а сегодня — вас”.

– Разве это не интересно? – неубедительно говорит Эмили. В Уолмингтоне Мэйнверинга тычут металлическим копьем в зад.



С последним решительным раскатом грома экран с народными ополченцами гаснет. Дом погружается во тьму. Сиена кричит.

– Что произошло? – шепчет Пэрис.

На следующий день на ней было голубое платье и под цвет ему — голубая ленточка в золотистых волосах. У подножия холма Марк немного постоял, ожидая, когда перестанет теснить горло; потом он поднялся на вершину, где гулял ветер, и стал рядом с девушкой. Он увидел мягкую линию ее шеи, и у него снова перехватило дыхание. И когда она повернулась и сказала: “Здравствуйте, а я думала, вы не придете”, — он долго не мог выговорить ни слова.

– Электричество отключилось, – успокаивает Эмили. – Должно быть, кабель повредило. Я схожу за спичками.

— Но я пришел, — сказал он наконец. — И вы тоже пришли.

– Мам! – хватает ее Пэрис. – Не ходи!

— Да, — сказала Джулия. — Я рада вам.

– Тогда пошли со мной.

Неподалеку из гранитных обломков образовалось что-то вроде скамьи, они сели на нее и стали смотреть вниз. Он набил трубку, и ветер подхватил струйку дыма.

Как участники парного забега, они крадутся, цепляясь друг за друга, к двери. В коридоре без окон темно, хоть глаз выколи. Эмили нащупывает стол, на котором, она уверена, оставила спички. Она даже видит их сейчас, в маленькой китайской чаше. Она тянется дальше. Раздается грохот, очень похожий на удар китайской чаши о каменный пол.

— Мой папа тоже курит трубку, — сказала она, — и когда разжигает ее, тоже прикрывает ладонями, даже если ветра нет. У вас много одинаковых привычек.

– Черт! – ругается Эмили.

— Расскажите мне о своем отце, — сказал Марк, — и о себе тоже.

– Где спички? – стонет Сиена.

И она рассказала ему, что ей двадцать один год, что ее отец, физик, был на правительственной службе, а теперь пенсионер, что они живут в маленькой квартире на Две тысячи сороковой улице и она ведет хозяйство уже четыре года, с тех самых пор, как умерла мама. Потом он рассказал ей о себе, Анне и Джефе… о намерении сделать когда-нибудь Джефа своим компаньоном, о непонятном страхе Анны перед фотоаппаратами, о том, как она отказалась сниматься даже в день их свадьбы, о великолепном туристском походе, который они совершили втроем прошлым летом.

– Я их уронила.

Когда он замолчал, она сказала:

Затем, когда Эмили начинает лихорадочно шарить руками по полу, раздается громкий стук в дверь. Все замирают, боясь признать, что ситуация внезапно ужасающе ухудшилась.

— Какая у вас чудесная семья! Как, должно быть, прекрасно жить в тысяча девятьсот шестьдесят первом году!

– Что это? – шепотом спрашивает Пэрис.

— Имея в своем распоряжении машину времени, вы всегда можете перебраться к нам.

— Это не так-то легко. Не говоря уже о том, что мне и в голову не придет покинуть папу. Приходится принимать в расчет и полицию времени. Видите ли, путешествовать по времени разрешается только членам правительственных исторических экспедиций, а для простых людей это недоступно.

Стук раздается снова. Такой же мрачный и тяжелый, как набат. Каждая из них борется с собственным демоном, представляя, что же такое может находиться по ту сторону двери, да еще и во время шторма. Эмили вспоминает об «Обезьяньей лапке»[74], этом невидимом, ужасном присутствии. Сиена думает о вампирах и оборотнях и задается вопросом, почему ей когда-то казалось, что Баффи крутая. Для Пэрис все страхи просто соединились в один. Это Италия мстит ей. Это сама смерть.

— Вам, кажется, это сходит с рук.

– Кто там? – спрашивает Эмили по-английски.

Раздается неразборчивый вскрик на итальянском, а потом звук настолько пугающий, что Эмили с дочерьми только смотрят друг на друга, потеряв дар речи от ужаса. Это что-то среднее между стоном и воем, звук прямо со съемочной площадки фильма ужасов. Странно, но этот сильный испуг придает Эмили храбрости. Очень медленно она движется к двери.

— Только потому, что мой папа изобрел собственную машину и полиция времени ничего не знает о ней.

– Мам! Не надо!

— Значит, вы сейчас нарушаете закон?

В трансе она поднимает железную защелку и толкает тяжелую дверь. Девочки хнычут чуть позади. Еще одна вспышка молнии разрезает небо и освещает высокого смуглого мужчину на их пороге с чьим-то телом на руках.

Она кивнула.

— Но только с точки зрения полиции, только в свете ее представлений о времени. У моего папы своя концепция.

Было так приятно слушать, как она говорит, что он не обращал внимания на смысл ее слов — пусть ее фантазирует, пусть говорит что угодно, лишь бы говорила.

— Расскажите мне о ней, — попросил он.

Глава 2

— Сначала я расскажу вам об официальной концепции. Те, кто придерживается ее, говорят, что никто из будущего не должен принимать участие в событиях прошлого, потому что уже одно его присутствие явилось бы парадоксом, и событиям будущего пришлось бы протекать по-другому, чтобы прийти в соответствие с парадоксом. Поэтому Управление путешествий по времени разрешает допуск к машинам только специалистам и держит полицейских, чтобы не дать убежать в прошлое тем, кто тоскует по более простому образу жизни и маскируется под историков, которые могут то и дело переходить из эры в эру. Но согласно концепции моего папы книга времени уже написана. С макрокосмической точки зрения, говорит мой папа, все, что должно случиться, уже случилось. Следовательно, раз уж человек из будущего участвует в каком-нибудь событии прошлого, то это событие не обойдется без него с самого начала, и никакого парадокса возникнуть не должно.

Девочки кричат. Молния снова сверкает и освещает искаженную, пугающую тень. Эмили тоже хочется кричать, но каким-то образом ей удается сдержаться. Вместо этого она отступает назад, инстинктивно защищая дочерей. Она думает о Чарли, невинно спящем наверху. Если этот монстр убьет ее и девочек, пойдет ли он наверх за мальчиком?

Марк поднес трубку ко рту и сделал большую затяжку. Она была необходима ему.

И тут тень начинает говорить.

— Видно, ваш отец — человек незаурядный, — сказал он.

– Извините, – произносит она на итальянском, – но ваш дом здесь единственный. Эта собака ранена.

— Конечно! — От восторга щеки ее порозовели еще больше, а голубые глаза заблестели. — Вы не представляете, мистер Рандольф, сколько книг он прочел. Наша квартира битком набита ими. Гегель, Кант и Хьюм; Эйнштейн, Ньютон и Вейцзекер. Я… даже я сама читала некоторые из них.

И тут Эмили видит, что зловещий сверток в руках мужчины – это не чей-то труп, а пес с неуклюже перевязанной лапой. А еще видит, что мужчина огромный и с черной бородой, в одежде рабочего, а его волосы залиты дождем. Но его голос звучит интеллигентно, и почти бессознательно она отступает, чтобы пропустить его.

— У меня тоже много книг. Я тоже много читаю. Она с восхищением посмотрела на него.

Позже Рафаэль сказал ей, что она проявила типично английскую реакцию при виде бедного животного.

— Как это замечательно, мистер Рандольф! — сказала она. — Я уверена, что у нас много общих интересов.

– Любой итальянец предложил бы мне отнести паршивую псину в ближайший приют.

– Но где бы вы нашли его среди ночи?

В разговоре выяснилось, что у них и в самом деле много общих интересов… Впрочем, он вскоре сообразил, что трансцендентальная эстетика и теория относительности — не слишком уместные темы для беседы мужчины с девушкой на холме в сентябрьский вечер, даже если мужчине уже сорок четыре, а девушке всего двадцать один. К счастью, разговор имел и свои приятные стороны. Анализ философии Беркли позволил подметить не только слабости теории епископа, но и нежный румянец девичьих щечек, в результате же обсуждения теорий относительности выяснилось, что Е неизменно равняется МС², а знания не только но наносят ущерба женскому обаянию, но являются ценным дополнением к нему.

Рафаэль пожимает плечами.

Это приподнятое настроение не покидало его дольше, чем следовало бы. С ним он и лег спать. На этот раз он даже и не старался заставить себя думать об Анне — знал, что не поможет.

– Это была бы не их проблема.

Позавчера я увидела кролика, вчера — оленя, а сегодня — вас.

Мужчина вступает в зал, капая водой на каменный пол. В этот же момент Пэрис находит спички и умудряется зажечь одну. Эмили видит ее перепуганное белое лицо в свете крошечного пламени; позади нее Сиена крепко вцепилась в руку сестры (хотя Эмили не понимает, для храбрости или чтобы поддержать Пэрис).



– Найдите свечку, – командует она.

Утром он поехал в деревню и зашел на почту за письмами. Но писем не было. Марк не удивлялся этому. Джеф так же, как и он, не любит писать письма, а Анна сейчас, наверное, отрезана от внешнего мира. Ну, а что касается клиентов, то он разрешил своей секретарше беспокоить его только в самых неотложных случаях.

– Фонарик, – коротко говорит мужчина по-английски. – Передний карман.

Марк подумал, не расспросить ли ему сморщенного почтмейстера о семье Данверс, которая, видимо, живет где-то в этом округе. Но он решил не спрашивать. Ведь иначе вся тщательно продуманная Джулией версия разлетелась бы в пух и прах, а он был не настолько прозаической натурой, чтобы разрушать красивую выдумку.

К собственному удивлению, Эмили обнаруживает, что подошла к незнакомцу и шарит в его кармане в поисках фонарика, достаточно близко, чтобы почувствовать запах его волос и кожи. И действительно, в переднем кармане его непромокаемой куртки есть большой рабочий фонарь. В темном коридоре он светит, как прожектор. Эмили направляет его на дверь кухни.

Сегодня на ней было желтое платье, того же оттенка, что и волосы, и снова при виде ее у него перехватило дыхание, и снова он не мог вымолвить ни слова. Но вот он обрел дар речи, и все стало на свои места — их мысли были как два быстрых ручейка, которые, весело журча, сливаются в единый поток.

– Собаку лучше занести сюда, – говорит она.

— А завтра вы придете?

Мужчина кладет пса на кухонный стол.

На этот раз спросила она. Впрочем, он сам хотел задать этот вопрос, но она опередила его.

– Повредил лапу, – объясняет незнакомец. – Я его нашел в одной из пещер.

На следующий день, поднявшись на холм, Марк увидел, что девушки нет. Сначала разочарование ошеломило его, но потом он подумал, что она запаздывает и покажется с минуты на минуту. Он сел на гранитную скамью и стал ждать. Но она не показывалась. Шли минуты… часы. Из леса выползли тени и начали взбираться вверх по склону. Стало прохладно. Наконец он сдался и, расстроенный, направился к дому.

Он хорошо говорит по-английски, с едва заметным американским акцентом.

Не пришла она и на другой день. И на следующий тоже. Он не мог ни есть, ни, спать. Рыбная ловля надоела. Не читалось. И все это время Марк ненавидел себя _^ ненавидел за то, что ведет себя, как томящийся от любви подросток, за то, что ничем не отличается от любого другого дурака, которому уже за сорок, а оп все пленяется хорошенькой мордашкой и парой стройных ножек. Еще совсем недавно он бы даже не посмотрел на другую женщину, а тут недели не прошло, как он не только загляделся — влюбился.

У Эмили мелькает мысль спросить его о том, что он делал в пещерах, но потом она решает, что лучше сосредоточиться на раненом животном. На самом деле она на удивление спокойна, почти торжествует. Она столкнулась с худшими своими страхами, монстром в дверном проеме, кошмаром в ночи, и, похоже, в конечном счете их все-таки не убьют. Направив свет фонарика на пыльную черную лапу, она разматывает повязку, для которой, вероятно, незнакомец оторвал клок от своей рубашки. Собака скулит, но не пытается укусить.

На четвертый день Марк уже не надеялся увидеть Джулию… и вдруг весь встрепенулся: девушка стояла на холме. На этот раз она была в черном платье. Он должен был догадаться о причине ее отсутствия; но он ни о чем не догадывался… пока не подошел к девушке и не увидел слезы у нее на глазах, не разглядел, — как предательски дрожат губы.

– Выглядит неплохо, – уверенно говорит она, хотя у нее никогда в жизни не было животных и вообще она побаивалась собак. – Я сделаю чистую повязку.

— Джулия, что случилось?

– Нет! – одновременно восклицают Пэрис и Сиена. – Не уходи.

Она прильнула к нему, прижалась лицом к пиджаку, плечи ее вздрагивали.

Мужчина смеется, показывая ослепительно-белые зубы:

— Папа умер, — прошептала она, и что-то подсказало ему, что это ее первые слезы, что на похоронах она не плакала и разрыдалась лишь сейчас.

– Не волнуйтесь. Я не убийца. Меня зовут Рафаэль Мурелло. Я археолог.

Звучит знакомо. Эмили слышит слова женщины с Феррагосто: «Он дьявол».

Марк нежно обнял девушку. Он никогда не целовал ее, да и сейчас только провел губами по лбу, коснулся волос…

– Да, – произносит она невозмутимо, – я о вас слышала.

— Я понимаю вас, Джулия, — сказал он. — Я знаю, как вы его любили.

Пока Рафаэль стоит и гладит собаку, Сиена находит коробку свечей в одном из кухонных шкафчиков. Они ароматизированные и красиво упакованные, с бантиками – подарок Петры. Эмили зажигает все три и расставляет их вокруг собаки, так что это начинает напоминать алтарь для жертвоприношений. Потом чудесным образом находит аптечку первой помощи, промывает рану и накладывает чистую повязку. «Дьявол» Рафаэль молча за ней наблюдает.

Как только повязка готова, Рафаэль снимает пса со стола. Это большая собака, немецкая овчарка. Эмили думает о том, как легко он поднимает ее.

— Он с самого начала знал, что умирает, — сказала она. — Знал, наверное, с того времени, как проводил в лаборатории опыты со стронцием-90. Но он никому не говорил об этом… даже мне не сказал… Я не хочу жить. Без него мне не для чего жить… не для чего, не для чего, не для чего!

– Надо помыть стол, – говорит он.

Он крепко обнял ее.

– Я знаю, – резко отвечает Эмили. Итальянцы постоянно твердят о мытье, они просто помешаны на чистоте.

— Вы еще найдете что-нибудь, Джулия. Кого-нибудь. Вы еще молоды. Вы совсем ребенок.

Внезапно Сиена предлагает:

Голова ее резко откинулась, она взглянула на него мгновенно высохшими глазами.

– Мам? Может, чай?

— Я не ребенок! Не смейте называть меня ребенком!

Рафаэль откидывает голову и заливается смехом:

От удивления он разжал руки и отступил назад. Прежде он никогда не видел ее такой рассерженной.

– Чай! Сразу понятно, что я с англичанами.

— Я не хотел… — начал он.

Так они и поступают. Эмили зажигает газовую плиту (слава богу, у них есть обычный чайник) и готовит чай. Еще она делает сэндвичи с пастой Marmite для себя и девочек. Рафаэль, столкнувшись с пастой впервые, выглядит смущенным.

Но гнев ее прошел так же быстро, как и возник.

– Это едят? О господи! Я лучше буду голодать.

— Я знаю, что вы не хотели меня обидеть, мистер Рандольф. Но я не ребенок, честное слово, не ребенок. Обещайте мне, что никогда не будете называть меня ребенком.

Потом они сидят за столом при свете свечей, едят и пьют. Свечи и собака, лежащая у ног, создают удивительный уют. Эмили вспоминает времена, когда была ребенком и не могла уснуть, а мама спускалась с ней вниз за неположенной чашечкой какао. Это было совсем не в стиле ее матери – делать что-то неположенное, наверное, поэтому и отпечаталось в памяти.

— Хорошо, — сказал он. — Обещаю.

– Итак, синьор Мурелло, – говорит Эмили, – что вы вообще делали в пещере?

— Теперь мне пора, — сказала она. — У меня тысяча дел.

Рафаэль усмехается. Сейчас его волосы высохли и обрамляют лицо непослушными кудрями. Он не похож на убийцу, но ужасно смахивает на пирата.

— А завтра… завтра вы придете?

– Я веду раскопки поблизости, – отвечает он. – Мы копали траншеи возле пещер…

Она долго смотрела на него. Голубые глаза ее блестели от слез.

«Так вот из-за кого дорога завалена», – сердито думает Эмили.

— Машины времени изнашиваются, — сказала она. — Нужно заменить некоторые детали, а я не знаю, как это делается. Наша… теперь уже моя… годится только на одну поездку, да и то…

– Когда начался шторм, – продолжает Рафаэль, – я подумал, что лучше проверить раскопки, убедиться, что траншеи не разрушились. Услышал скулеж из пещеры и пошел проверить.

— Но вы попытаетесь?

– И вы не испугались? – спрашивает Сиена.

Она кивнула.

Рафаэль пожимает плечами.

— Да, попытаюсь. И я еще хочу сказать, мистер Рандольф…

– Нет. Чего мне бояться? Понятно было, что это какое-то животное. Поэтому я пошел в пещеру и нашел там этого малого. Я думаю, что это просто щенок. Он повредил себе лапу и, кажется, очень испугался грозы. Я нес его к своей машине, но оставил ее слишком далеко. Увидел ваш дом. Я слышал, что здесь живет английская семья, подумал, вдруг они хотят собаку. – Он беззастенчиво улыбается Эмили.

— Что, Джулия?

— Если я не смогу появиться здесь еще раз, знайте… что… я люблю вас.

Лицо Пэрис мгновенно светлеет.

Быстро сбежав вниз по склону, она исчезла в кленовой роще. Когда он раскуривал трубку, руки его дрожали, а спичка обожгла пальцы. Он не помнил, как дошел до дому, как приготовил ужин и лег спать, но все это он делал, потому что проснулся он наутро в своей комнате, а в кухне на сушилке стояла грязная посуда.

– Ой, мам! Можно мы его оставим?

– Не говори глупости, – отвечает Эмили. – Наверняка у него уже есть хозяин.