И, удаляясь от Плутона, я долго еще слышал — мысленно, конечно, — вдохновенный гул…
7
Я обо всем размышлял, воображая встречу с Землей, только не о том, что встреча будет торжественной. Я поспешил возвратиться раньше своих товарищей и поплатился за это: если и не весь предназначенный нам общий почет, то значительная его часть досталась мне одному.
Начиная от Марса наш звездолет сопровождала флотилия космического эскорта. Я не буду описывать сцену на космодроме, ее передавали на все планеты Солнечной системы. Три часа я кланялся, пожимал руки, улыбался и взмахивал шляпой — и очень устал.
Лишь дома, в старой квартире на Зеленом проспекте, в окружении друзей, я вздохнул с облегчением.
— Такое впечатление, будто я обворовал товарищей, — пожаловался я. — Знал бы, ни за что не прилетел один.
— Они будут довольны своей встречей, — утешила меня Вера. — А тебя приветствовали не только как члена экипажа, но и особо. Должна тебя порадовать. Твой проект переоборудования Земли в главное ухо, голос и глаз Вселенной принят.
Озадаченный, я не нашел слов. Я еще ни с кем не делился своими мыслями.
— Вдалеке от Земли ты позабыл о порядках на Земле, — сказала Вера, улыбаясь. — Разве тебе не говорили, что на Плутоне смонтирована Государственная машина? Ты прогуливался над планетой, а Охранительница фиксировала твои мысли. Они оказались настолько важными, что она немедленно передала их на Землю, а Большая, тоже незамедлительно, — довела их до сведения каждого. Ты лишь усаживался на Плутоне в звездолет, а люди уже спорили, прав ты или неправ. Завтра ты приглашен в Большой Совет — будешь обосновывать свою идею.
— Значит, проект все-таки еще не принят? — спросил я.
— Нет, почему же? За него высказались в принципе все. Но, конечно, вопросы к тебе будут. И перед тем, как будем осуществлять его, тебе придется подлечиться — здоровье твое внушает опасение Медицинской машине.
Мне мое здоровье опасений не внушало. Встреча с друзьями и радостное известие о принятии проекта были мне лучше любого лекарства. Большая комната Веры едва вместила всех собравшихся.
Особенную тесноту создавал Труб. На космодроме он вместе с нами влез в аэробус, он знал уже, что за этими машинами ангелам не угнаться. Зато он наотрез отказался от лифта и объявил, что самостоятельно взлетит на семьдесят девятый этаж. Признаться, я не поверил: в Трубе килограммов сто, а высота все же около трехсот метров. Но он взлетел. Он отдыхал сперва на каждом двадцатом этаже в садах, потом на верандах каждого пятого, но одолел высоту. Он вспотел и был горд необыкновенно.
Он понемногу вписывается в наши земные обычаи, но прочерчивает в них свою особую колею. Лусин в нем души не чает. Ради Труба Лусин забросил идею птицеголового бога.
Все же земные жилища, особенно женские комнаты, не приспособлены для ангелов. Труб и сам понимал, что летать здесь немыслимо, и старался не давать воли чувству. Но даже когда он делал шаг или просто поводил крыльями, обязательно что-нибудь со стены или столика летело на пол.
Среди гостей не было Жанны. Я спросил о ней. Вчера ответила, что Жанна придет попозже.
Жанна появилась с Олегом. Это был хорошенький трехлетний мальчишка, живой, с умными глазами, очень похожий на своего отца, — мне показалось, что я вижу маленького Андре.
Я сто раз репетировал в уме предстоящую встречу с Жанной, повторял про себя слова, какие скажу, думал, какое у меня должно быть выражение лица. Я все забыл — и слова, и мины. Она положила голову мне на плечо, тихо плакала, я молча обнимал ее.
Потом я пробормотал:
— Поверь мне, еще не все пропало, Жанна.
Она взглянула на меня таким отчаянным взглядом, что, лишь собрав всю волю, я смог его вынести.
Через некоторое время, оставив Олега гостям, мы с Жанной удалились в мою комнату. Жанна села из диван, я пододвинул кресло. Я с волнением вглядывался в нее.
Она очень переменилась, в ней мало что осталось от той кокетливой, хорошенькой, довольно легкомысленной женщины, какую я знал. Со мной разговаривал серьезный, глубоко чувствующий, еще не перестрадавший свое горе человек. И этот человек полностью понимал, как мне самому нелегко.
— Я все знаю об Андре, — сказала Жанна. — Каждый день я слушаю его голос — его прощание со мной и Олегом перед тем нападением головоглазов… И я знаю, что вы сделали все возможное, чтоб вызволить его или хотя бы отыскать его следы. Я знаю даже, что он кричал «Эли!», а не «Жанна!» перед гибелью.
— Перед исчезновением, Жанна. Андре не погиб. Оттого он и звал меня, а не тебя, — он попал в беду, но смерть ему не грозила, он и не собирался в тот миг прощаться с жизнью.
— Почему ты так думаешь? Он ведь в руках врагов.
Я видел, что она не верит мне. Никто, кроме меня, не верил, что Андре жив. С другими я мог не считаться, но ее должен был убедить.
— Именно поэтому, Жанна. Он был жив, когда они полностью овладели им, — Ромеро, очевидно, говорил тебе, что мы слышали его призывы, не видя уже его?
— Да, говорил. Ромеро считает, что Андре мертв.
— Послушай теперь меня, а не Ромеро. Если бы они хотели убить его, они убили бы сразу, а не боролись с ним, чтоб взять живьем. Он единственный представитель их новых, самых могущественных в их истории врагов, — да они трястись должны над ним, а не уничтожать его! Что им даст уничтожение одного человека? Я уверен, за здоровьем его следят внимательнее, чем ты сама следила бы за ним на Земле.
— Вы уничтожили четыре вражеских крейсера. Андре мог быть на любом из них.
— Он не мог быть ни на одном из них. Хоть разрушители и были тогда самоуверенны, они бы не подвергли единственного своего пленника превратностям боя. Они могли рассчитывать на победу, но не на то, что не будет потерь. И они, разумеется, упрятали Андре в спокойное местечко, подальше от сражения.
— Ты говоришь так, словно видел своими глазами, как они действуют.
— Просто сам бы я поступил так на их месте. У меня нет оснований считать, что наши враги глупее меня.
Она раздумывала, колеблясь. Я заронил в нее надежду, она уже не хотела расставаться с ней и страшилась, что надежда напрасна.
Внезапно она сказала:
— А разве о гибели Андре не говорит то, что разрушители ничего не… Ты меня понимаешь, Эли? Ромеро считает, что враги могли выпытать от него все тайны, но наших тайн они так и не узнали, — это ведь правда?
Мной овладела ярость. Я схватил испуганную Жанну за плечи, заглянул ей в глаза.
— Ты любила Андре, — сказал я шепотом. — Ты была ему ближе нас, Жанна! Как же ты смеешь так говорить о нем? Неужели ты так слепа, что собственного мужа не разглядела? Ромеро должен услышать от тебя, каков Андре, а не ты прислушиваться к Ромеро!
Она снова громко заплакала. Я в волнении ходил по комнате. Я не мог и не хотел ее утешать: это было бы подтверждением того, что она думала об Андре. Мне самому хотелось заплакать. Я ловил себя на том же, скрытом в глубине души, чувстве страха за слабость Андре. Я не знал, насколько мы, его друзья, способны на муки, но что он меньше всех нас способен на них, я знал.
Справившись со слезами, Жанна сказала:
— Все так перепутано во мне, Эли. Если бы не Олег, я не справилась бы с таким несчастьем. Я ведь серьезно думала, стоит ли мне самой жить, когда узнала о смерти Андре.
— Исчезновении, Жанна!
— Да, исчезновении. Разве я сказала по-другому? Но если, как ты говоришь, он исчез, а не погиб, то есть ли какой-либо шанс вызволить его из плена? Подготовлен Галактический флот, предстоят новые экспедиции в Персей — ты серьезно думаешь, что Андре удастся спасти?
— Во всяком случае, будем пытаться. Одно могу утверждать с уверенностью: когда придет время возвращаться в скопления Персея, не будет там ни одной планетки, которую бы мы не обшарили на поверхности и внутри.
Она поднялась.
— Нам с Олегом пора домой. Спасибо тебе, Эли! Спасибо! Ты всегда был верным другом Андре, я даже ревновала его к тебе иногда. Но сейчас, после его гибели…
— Исчезновения, — сказал я с тихой яростью. — Исчезновения, Жанна!
Она минуту глядела на меня с испугом.
— Я не узнаю тебя, Эли. Я подумала было, что это результат ранений, но ты стал другим. Временами я тебя боюсь.
Я через силу улыбнулся.
— Тебе-то, во всяком случае, нечего меня бояться.
8
После ухода гостей мы остались с Верой одни. Я сидел в ее комнате, Вера ходила от двери к окну, это ее обычный маршрут — долгие, часами, блуждания и повороты, взад-вперед, взад-вперед.
Иногда она останавливалась у окна, запрокидывая голову, забрасывая руки на затылок, и молчаливо смотрела на город. Все это я видел тысячи раз. Все осталось по-старому.
Все стало иным. Иной была Вера, иным был я. Она была такой же красивой, может, еще красивей, но ее красота была непохожа на прежнюю. Три года назад я с удивлением открыл, что сестра моя вовсе не пожилая женщина, какой всегда мне воображалась, а совсем молодая, ненамного старше меня. Ныне я видел, что Вера достигла переломного возраста женщины, — расцвета перед увяданием.
Нелегко ей далась эти годы.
— Вера, — сказал я. — Вы не помирились с Павлом?
— Мы и не ссорились — просто обнаружили, что чужие друг другу…
— Он не хотел разрыва, насколько я помню…
— Разве я хотела? Разрыв произошел независимо от желаний.
— Тебе это тяжело, Вера?
— Мне было бы тяжелее, если бы я поддерживала отношения, ставшие лживыми.
— А Павел? Чувства его не изменились?
— Чувства, чувства, Эли! Гордость — вот главное из чувств Ромеро. Думаю, его больше терзает унижение отвергнутого поклонника, чем разбитая любовь.
— Что ж, на него похоже — он горд…
— Поговорим лучше о другом, — сказала Вера. — Большая так разъяснила твой план: раньше надо превратить Землю в исполинскую станцию волн пространства, а потом лишь ввязываться в серьезные баталии.
— Совершенно верно.
— Мы построили Большой Галактический флот, — задумчиво сказала Вера. — Ты видел корабли на Плутоне — каждый сильнее целой флотилии «Пожирателей пространства»… И есть уже решение двинуть этот флот в Персей. Теперь, с осуществлением твоего проекта, экспедиция будет задержана.
— Не задержана, а как следует подготовлена. Предстоят гигантские сражения, масштабы их даже мы, еле вырвавшиеся из Персея, не можем полностью себе представить. Не забывай, что противники наши ныне знают наше могущество — и они не теряют даром времени, Вера!
— Поэтому все так горячо и поддержали тебя, — заметила Вера. — Ты очень хорошо спланировал войну. Остается спланировать мир.
— Это одно и то же, Вера. Война завершается победой, победа начинает мир.
— Это не одно и то же, брат.
— Объяснись — темно…
— Видишь ли, война сама по себе не решает большие проблемы.
— По-твоему, это не решение — сразить головоглазов? Превратить в прах их военную мощь?
— Начало решения, исходный его пункт, но не больше. Подлинное решение будет, когда мы приобщим наших противников к мирной жизни!
Я глядел на Веру во все глаза.
— Ты с ума сошла! Мирно возделывающие поля невидимки! Ты в самом деле надеешься на успех переговоров с этими исчадиями ада?
— Если бы я надеялась на успех переговоров, я не ратовала бы за боевой флот. Я не хуже тебя понимаю, что обращаться к разрушителям с уговорами — бессмысленно. Их надо сразить.
— И всех истребить, Вера!
— Это попросту неосуществимо, Эли. Где взять гарантии, что отдельные их корабли, заблаговременно или после поражения, не удерут в другие звездные края и там враги не усовершенствуются до того, что превзойдут людей, как некогда превзошли галактов? И можешь ты поручиться, что уже сейчас где-нибудь в центре Галактики нет их колоний? Сто пятьдесят миллиардов звезд в одной нашей Галактике, неужели ты собираешься все их исследовать, так сказать, на зловредность? А ведь за пределами нашей — миллиарды иных галактик! Ты поручишься, что туда не проникли наши враги?
— Не поручусь. Они могут быть везде. Речь о том, чтоб истребить их в скоплениях Персея.
— То есть выиграть одно сражение и после этого, возможно, ввязаться в бесконечную истребительную войну? Ты скажешь, это лишь возможность, она может и не осуществиться. Когда разрабатывают политику на тысячелетия, учитывают все возможности, что способны стать действительностью. Одолеть в одной, так называемой решающей битве и оставить потомкам в наследство вечную опасность всеобщего уничтожения, — нет, как хочешь, Эли, разума тут немного!
Слушая ее, я перенесся мыслью в Персей. Я снова увидел Золотую планету. Чем-то она напоминала Плутон — такая же космическая мастерская, и если на ней не изготавливались звездолеты, то зато она меняла кривизну окружающего мира, умела сворачивать его просторы в вещество — не покоилась в пространстве, как наши планеты, а командовала им!
Сколько тысяч таких планет против одного Плутона! И на всех кипит работа, проклятые головоглазы стараются перенять наше умение распылять вещество в «ничто», как мы переняли у них умение менять плотность этого мирового «ничто».
Для их научной проницательности задача не такая уж трудная — они спешат… Что, если навстречу нашему флоту грянут заново созданные аннигиляторы вещества?
— Пока у нас большое преимущество перед ними, — сказала Вера. — И надо торопиться его использовать.
— Ты сказала, что победа в войне лишь начало?
— Да, начало. Сперва мы силой заставим их прекратить свои зверства, а затем понемногу втянем их в ассоциацию разумных и свободных существ Галактики. Ты сам говорил, что они трудолюбивы и отважны, технические их достижения огромны. Разве не упрек будет нам, если мы такой народ навсегда отстраним от мирового сотрудничества?
— Я не вижу путей к сотрудничеству с ними.
— Вчера ты не видал их самих. Если бы мы сразу могли увидеть все, то не было бы развития. Между прочим, я не верю в преступления, совершаемые из любви ко злу. Наши великие предшественники Маркс и Ленин учили, что основа политики — экономические нужды. Если разрушители стали преступниками, то значит, им выгодны их преступления, — вот причина!
— Ты собираешься найти иной способ удовлетворять нужды врагов?
— Вспомни: после объединения Земли, когда ни один человек уже не эксплуатировал другого, человечество в целом еще долго жило за счет иных, правда, неразумных существ. По Земле бродили стада коров и баранов, сновали куры и утки — их вели на убой, чтоб человек имел мясо. Синтетическое мясо наших заводов вкуснее животного, синтетическое молоко ароматней коровьего. Исчезла нужда в продуктах живых организмов — никто не разводит животных на убой. Нет ли похожего на это и у разрушителей? Они стали на путь угнетения соседей, потому что нашли легкий способ удовлетворения потребностей. Может, мы откроем иные пути их удовлетворения, если, конечно, эти потребности жизненно необходимы?
— Мне кажется, ты рассуждением о потребностях в какой-то степени оправдываешь их злодеяния?
— Ничуть. Понять — не значит оправдать. Можно понять и осудить. Оттого что раб приносит хозяину пользу, рабство не становится морально чистым. У зла есть верхушка и корни. Если срубить верхушку, не выкорчевывая корней, от них могут пойти новые побеги. Мы силой заставим разрушителей смириться, освободим их невольников — срубим верхушку взращенного ими зла. А затем надо покончить с самой возможностью возникновения зла, а для этого разберемся, какие корни его питали. Если враги используют ткани живых организмов для собственной жизнедеятельности, они смогут заняться производством синтетических тканей и органов, мы охотно поможем им в этом деле.
— Одно скажу — превращение чертей в ангелов дело непростое.
— Как и обучение ангелов человеческому образу жизни. Однако мы должны этим заняться.
— Вряд ли при нашей жизни мы увидим результаты.
— Я уже сказала тебе: мы строим политику на тысячелетия. Пусть увидят внуки — ради этого стоит постараться.
Я прошел к себе и разделся.
Вспыхнул видеостолб. Ромеро опирался на трость посреди комнаты.
— Поздравляю с благополучным возвращением, дорогой друг! Не вставайте, я отлично вижу вас и в кровати, а пожать друг другу руки мы все равно не сумеем. Окажите мне честь встретиться со мной завтра.
— С удовольствием, но не вечером. Вечером меня ждут в Большом Совете.
— В таком случае, к обеду. Посидим вместе за столом, как в добрые старые времена. Кстати, вы не обиделись, что я не явился встретить? Вы понимаете, среди встречающих были особы…
— Понимаю Павел. Завтра к обеду я буду у вас.
Он исчез.
9
До чего же она была прекрасна, милая зеленая Земля!
Я все утро бродил по улицам Столицы, поднимался над грядами ее домов, выбирался в окрестные поля и парки, выкупался в канале. Мальчишки из соседнего интерната с молчаливым уважением следили, как я вылезал: стоял октябрь. Нужно затеряться на три года в космических просторах, чтоб ощутить, как хорошо дома!
Потом я снова возвратился в Столицу. Улицы были пусты. Прохожие встречались так редко, что оглядывались друг на друга — кого еще вынесло наружу?
Я присел в скверике на площади. Напротив стоял дом с навесом над первыми этажами, под этим навесом в последний приезд в Столицу я прятался от дождя. Я вспомнил незнакомую девушку с высокой шеей и широкими бровями, Мэри Глан, мы с ней тогда стояли рядом и она издевалась надо мной.
Что с этой строптивой Мэри? В Столице ли она? Умчалась, как все, куда-нибудь на новостройку?
Кто-то сел на скамейку. Вначале я не обращал внимания на соседа, потом повернулся.
На скамейке сидела Мэри Глан.
Появление ее до того отвечало моим мыслям, что я, растерявшись, молча глядел на нее.
— Здравствуйте, Эли! — сказала она. — Ведь вас зовут Эли Гамазин?
— Здравствуйте! — ответил я. — Да, я Эли Гамазин. А вас, если не ошибаюсь, зовут Мэри Глан?
Она не удивилась. Она спокойно кивнула головой.
— Какое совпадение, — сказал я. — Представьте себе, я только что думал о вас, и вот — вы появляетесь!
— Вы считаете это совпадением? Просто я пожелала встретиться с вами и просила Охранительницу навести вас на мысли обо мне. Я вчера встречала вас.
Мне стало смешно и досадно. Я успел в странствиях забыть, что на Земле командуют Охранительницы. Если это и было чудо, что я думал о Мэри, то чудо обыденное, технически подготовленное, еще деды потрудились, чтоб оно стало легко осуществимым.
— Итак, вы хотели меня увидеть, Мэри? Я все же настаиваю на своем: я тоже интересовался про себя, где вы. Что же мы скажем друг другу теперь, когда желания наши осуществились?
Она не торопилась с ответом. Впоследствии я узнал, что до нее не вдруг доходит, чего от нее ждут. Пока она раздумывала, я разглядывал ее. Я помнил ее некрасивой, но она была скорее хорошенькой, чем некрасивой.
Единственным, что не вязалось с ее тонким лицом были широкие брови, но они нависали над такими темными задумчивыми глазами, что несоответствие пропадало.
И при первой встрече я запомнил, что глаза у нее темные, но мне показалось тогда, что они темные от раздражения.
— Я виновата перед вами, — сказала Мэри. — Не знаю, почему я была с вами груба в Каире и на этой площади. Я решила: обязательно извинюсь, когда встретимся. Но вы улетели на Ору, а после в Плеяды и Персей… Но вот вы вернулись, и я извинилась!
Она встала, но я задержал ее. Мне захотелось пошутить.
— А знаете ли, что перед отлетом я запрашивал Справочную о нашей взаимной пригодности?
Мэри решительно не хотела смущаться. Она только помолчала, хмуря брови.
— Да, знаю. Я знаю также и то, что мы ни с какой стороны не подходим друг для друга. Всего доброго, Эли.
Я больше не решился задерживать ее. Я сидел на скамейке и смотрел ей вслед. О Справочной она соврала, Охранительницы не выдают личных тайн. Потом я сообразил, что Мэри, очевидно, тоже запрашивала обо мне и потому знает, как мало у нас соответствия. Она для того и удалилась, чтоб я последующими вопросами не выведывал ее маленького секрета. Мне было жалко, что она ушла.
— Вы не забыли, что вас ждет друг? — сказала Охранительница голосом старика.
Вызванная авиетка появилась немедленно, но я опоздал к Ромеро на полчаса.
— Я хотел лететь вам навстречу, — сказал он, сердечно обнимая меня. — Справочная доложила, что вы замечтались на одной из столичных площадей. Куда же мы с вами, юный многострадальный Одиссей? До обеда еще часа два, если, конечно, вы не желаете подкрепиться пораньше.
Он держался так непринужденно, словно никогда не было у нас споров. Я охотно поддержал этот тон. После того как Ромеро потерпел провал на Земле, ему, очевидно, было неприятно показывать, что он помнит былые стычки.
Мы не провели вместе и часа, как я убедился, что он охотно возвращается к нашей борьбе, даже иронизирует над нею.
— Пойдемте на гребень Центрального кольца, — сказал я. — Оттуда великолепнейший вид на Столицу.
— Отлично. Любоваться Столицей я готов ежедневно, сегодня к тому же ясный день.
Пока мы поднимались на крышу, я украдкой присматривался к Павлу. Все мои знакомые стали иными, я еще не привык к их новому виду.
— Давненько мы не виделись, — сказал Ромеро, улыбаясь.
— Всего два с половиной года.
— Нет, мой друг, целую эпоху. Мы простились в одном социальном времени, повстречались в другом. Счет времени правильнее вести по событиям, а не на часы. Пустое время кажется коротким, крохотный же отрезок, нашпигованный происшествиями, растягивается.
— Событий произошло много.
— Произошла революция, друг мой. А если власть не перешла из рук одного класса к другому, как совершалось у предков, так лишь потому, что давно не существует классов. Это, впрочем, не умаляет совершившегося переворота.
— Вы это называете переворотом?
— Вы считаете меня неправым? До сих пор мы жили лишь для себя. А попробуй ныне осуществить что-нибудь, специально полезное одному человечеству, — Большая еще поразмыслит, не повредит ли это народам, которых мы надумали опекать.
Я понимал, что он не столько вызывает меня на спор, сколько отделывается от накопившейся горечи.
— Я бы это назвал по-иному, Павел. Просто человечество настолько развилось, что среди прочих его потребностей появились и такие, как помощь иным народам.
— Оставим это, — сказал он. — Я не собираюсь никого переубеждать. Кстати, для дружеского осведомления… Когда недавно Большая объявила о ваших открытиях в Персее, я, как и все, с честной душой проголосовал за ошеломляющий проект покончить с последними остатками самостоятельности Земли.
Разговор этот шел уже на крыше сотого этажа. Столица была до того красива, что захватывало дух.
С высот Центрального кольца она видна вся. День был пронзительно ясный, в такие осенние дни голубеют и становятся близкими дали. Я тысячу раз ходил и бегал по крыше. Зимой я пробегал на лыжах всю тридцатикилометровую магистраль, проложенную на вершине Центрального кольца, летом прошагивал ее пешком, все здесь было видено и перевидено, а я оглядывался с чувством, что впервые по-настоящему вижу Столицу. Я не уставал поворачивать голову вправо и влево.
Я поразился, каждый раз заново открывая это, простоте плана великого города. Три кольца прорезают двадцать четыре магистрали от Музейного города наружу, двадцать четыре красочных, неповторимо индивидуальных улицы. Вот и все.
Вся Столица исчерпывается переплетением трех колец и радиусов, проложенных сквозь кольца.
— Вечный город, — сказал я. — Он простоит тысячелетия после нас как памятник наших помыслов и дел.
— Умирающий город, — отозвался Ромеро. — Если хотите, это единственный город на Земле, который начал умирать, еще не родившись. Он не дожил до самого себя.
Я знал, что ради красного словца Ромеро себя не пожалеет, но отзыв о Столице покоробил меня.
Ромеро удивился:
— Вы не знаете истории Столицы?
— Это был первый город победившего коммунизма — вот что я знаю о нем.
— В истории Столицы это, разумеется, самое существенное. Но кроме существенного в любом знании есть и интересные пустячки. Об одном из таких, если угодно, пустячков, я расскажу вам, если позволите.
Вскоре после объединения, сказал он, были начаты поиски всего выдающегося, что талантливые люди придумали в эпоху классовой разобщенности и чего тогда нельзя было осуществить. Это относилось к проектам машин, переделке природы, большим строительным работам и прочему, а среди прочего — к архитектурным замыслам.
Кем-то была обнаружена тетрадь рисунков давно к тому времени умершего Бориса Ланда, архитектора, проектировавшего жилые здания, спортзалы и стадионы. Борис, по-видимому, был из тех, кого тогда называли «талантливый неудачник». Днем он разрабатывал стандартное жилье, а ночью, на бумаге, возводил невоздвигаемые города.
Среди его ярких фантазий был и город на двести тысяч человек — один высотный дом, окруженный парком. Город-дом, не осуществимый при жизни Бориса, легко мог быть исполнен средствами первого века коммунизма. И хотя уже и тогда было ясно, что города-гиганты отжили свой век, человечество постановило воздвигнуть Столицу, как город-памятник и город-труженик, последний из концентрированных городов Земли, первый, воплотивший в себе все удобства затребованные людьми.
— Кого успел предать?
Внутри кольцевых зданий разместились заводы и склады, там же пролегли городские шоссе. А снаружи поднимались террасами жилые массивы, их разделяли парки — таков был осуществленный проект. И достоинства проекта вскоре стали его недостатками.
— Никого не предавал...
— Ну тогда счастье твое. Поможешь нам, надо будет кое-что сделать на курорте...
— Сделаем, все сделаем, — бормотал мельник, еще не веря, что грозу пронесло.
Раньше другого оказались ненужными великолепные шоссе, проложенные внутри зданий на каждом двадцатом этаже. Возникли центральные машины безопасности с Охранительницами — и умерли электромобили и троллейбусы. Никто не хотел катить по шоссе, когда можно было безопасно кувыркаться и нестись в воздухе.
В другой деревне, неподалеку от курорта, разведчики решили провести сход. Днем скрывались в лесу, а к вечеру, выставив дозорных, Железняк и Бесчастнов направились в деревню. Люди собрались возле сельсовета. Настороженно ждали.
Жизнь и толчея, по идее навеки упрятанные в роскошные, как дворцы, туннели, вновь свободно исторгнулись наружу.
— Здравствуйте, товарищи, — сказал Железняк, подойдя к толпе. — Разговор у нас с вами короткий. Знайте и запомните крепко: как бы там ни было, а победа все равно будет за нами. Вернется Красная Армия, и вся земля эта, как была, так и будет советской...
А затем стали отмирать заводы. Их автоматизировали настолько, что на километрах конвейерных линий не встречалось человека. Создавая в недрах зданий цеха, предполагали сократить путь рабочего от жилья до работы, но сам рабочий стал не нужен — зачем сохранять завод в близости от жилья? Цеха без людей стали возводить в пустынях.
Толпа одобрительно зашумела.
— Вернется к вам Советская власть, — продолжал Железняк. — Ваши дети пойдут в школу, а вы будете свободно передвигаться по своей земле, без пропусков, без опаски, будете петь свои советские песни, праздновать свои праздники. И знайте, товарищи, все тогда припомнится, хорошее и плохое. Нам известно, что большинство из вас — преданные люди, патриоты, но есть и предатели... Знайте, не уйдут они от расплаты. Старайтесь на немцев не работать. Помогайте партизанам. Они за вас кровь свою проливают... Им нужна ваша помощь...
Некоторые из освободившихся площадей Столицы заняли институты, развились зимние сады и парки, их тысячи в каждом кольце — любимые местечки детворы и стариков. Но всех пустот они не заполнили. Столица зияет кавернами. Три четверти ее объемов не могут быть использованы.
Никогда не был Железняк оратором, но тут его слова дошли до людей, задели за живое. Партизан обступили, завязались оживленные разговоры. Особенно наседали две девушки. Они, как выяснилось, работали на курорте и рвались хоть чем-нибудь помочь партизанам.
— Найдем дело, — сказал Железняк.
Стало ясно, что изжила себя сама идея концентрации огромного количества людей на небольшой площади.
Группа его обошла более десяти деревень. В бригаду возвращались на четвертые сутки. До самых болот сопровождал их небольшой обоз с хлебом, картошкой и мясом.
— В первый же месяц набора на новостройки космоса Столицу покинуло три четверти жителей, — закончил Ромеро. — Пока это еще большой город. Скоро это будет пустой город, а немного погодя — ненужный…
6. ДЕРЗКИЙ ВЫХОД
Мы остановились у перил. Внизу, между проспектами Великих Предков и Зеленым, простирался парк. Из багрянца увядавших кленов, лип и дубов вздымался гребень Внутреннего кольца. Столица была не только большой город. Она была прекрасна — прекраснейший из городов, созданных людьми.
Железняк даже не предполагал, что Герман так обрадуется его возвращению.
— А вы, Павел? Вы тоже собираетесь покинуть Столицу как ненужный город?
— Филиппыч?! Живой?
— Я? С чего вы взяли, высокомудрый друг? Я родился в Столице и здесь отдам концы, употребляя это древнее морское выражение. Как вам, вероятно, известно, я занимаюсь историей технических открытий и свершений. До сих пор наука эта была достаточно отвлеченной, чтоб не сказать — праздной… После совершенного вашей сестрой социального переворота положение изменилось и в этой области. Мы подбираем теперь информацию о нашей культуре и технических достижениях и переводим ее на языки новых друзей. Нужно же поднимать уважаемых звездных собратьев до человеческой культуры, а делать это удобнее всего в Столице — здесь сконцентрирована наша мудрость… Пойдемте обедать, дорогой Эли, мы пропускаем лучшее время для пищеварения.
— Живой, как видишь, да еще с приданым...
— Еще один вопрос, Павел, и мы отправимся. Вы сказали, что проголосовали за мой проект превращения Земли в галактический генератор волн пространства. Почему вы это сделали? Вы, конечно, отдавали себе отчет, что Земля тем самым ставится непосредственно на службу всему Межзвездному Союзу? Это, впрочем, видно из того, что вы сказали об уничтожении остатков самостоятельности Земли.
После первых объятий и расспросов зашли в землянку комбрига. Собрались Герман, Исаев, начштаба, новый начальник разведки. Железняк доложил о результатах похода.
Он не ожидал такого вопроса и немного растерялся:
Герман встал, при всех пожал ему руку.
— Как вам сказать? Ну, захотелось поддержать вас… Надоело плыть против течения. Почему и мне не побезумствовать, раз все кругом посходили с ума?
— Я ж говорил — настоящая помощь прибыла, — заметил комиссар.
— От вас я ожидаю ответа посерьезней, Павел.
Попрощавшись с комбригом, Железняк остановился у порога землянки:
— Да, относительно Калинкина... По-моему, стоящий парень. Отлично себя вел...
— Вот как — посерьезней? Тогда получайте другой ответ. В вашем проекте одно меня подкупило сразу — размах. Раз уж мы ввязались в большую войну, несмотря на мои предупреждения, так надо вести ее по-большому… Не думайте, что я такой уж мещанин, боящийся всего, что за околицей. Превратить Землю в командную точку Галактики, в исполинский глаз, обрыскивающий отдаленнейшие звездные уголки, в эдакое галактическое ухо, чутко улавливающее любую гармонию звездных сфер, — нет, это, знаете ли, внушительно!..
— Что ж, я рад, — сказал Герман. — Думаешь, мне приятно возиться с предателями? Куда приятней, когда надежные парни...
— Вот и прекрасно! — сказал я весело. — Думаю, что мы найдем с вами общий язык и в остальном. Нет, Павел, Столица не умерла, вы ее рано хороните. Сегодня я попрошу у Большого Совета, чтоб в ней разместили экспериментальную станцию волн пространства. Скоро кавернам в ее теле придет конец.
К вечеру комбриг собрал командирский совет.
Ромеро снял шляпу и церемонно поклонился, показывая, что у него не хватает слов выразить свое восхищение. Он сделал все, чтоб его молчание было красноречиво.
— Надо выходить с Голодая, — сказал Герман. — По достоверным сведениям, — он покосился на Железняка, — немцев кругом немного. Поддержка населения нам обеспечена. На подготовку, думаю, хватит суток. Медлить нельзя.
На позы он мастер.
Решение было дерзким: выходить под самым носом у немцев, открыто показывая свою слабость, с разутыми, истощенными, плохо вооруженными людьми. Но другого решения не было.
Вышли на рассвете, рассчитывая засветло выбраться из болот. Однако расчет этот не оправдался. Хотя высланными вперед людьми были выложены гати, все равно дорога оказалась очень трудной. Истощенные и раненые задерживали движение. Их несли на руках.
10
Лишь к вечеру следующего дня партизаны добрались до деревни Красные Щеки.
Перед тем как разместиться по избам, Герман приказал обеспечить усиленное охранение. Без спроса ничего не брать, ни грамма, ни капельки. За нарушение — расстрел.
Дни не шли, а летели, я вставал на рассвете и не успевал оглянуться — дня уже не было. Я торопился, вся Земля торопилась — Большой Галактический флот, покинув Плутон, сконцентрировался у Оры. Корабли нужно было снабдить сверхдальними локаторами, без этого теперь нечего и думать было выпускать их в космические просторы.
Ночью Железняку донесли: фашисты встревожены, на борьбу с партизанами выступают карательные отряды.
Вся эта работа падала на меня. Я наблюдал за проектированием гигантской станции волн пространства СВП-3 и руководил выпуском установок для звездолетов, названных нами СВП-2. Все свободные помещения Столицы были отданы новому заводу, но их не хватило, пришлось выселить из города несколько институтов и убрать склады.
Так и не отдохнув, бригада вынуждена была сниматься и уходить в Громулинские леса. Все, кто мог держать оружие, в том числе, конечно, и чекисты, взяли на себя прикрытие отхода. Бои начались вечером, возобновились на следующее утро.
Никогда еще, на моей памяти, Столица не жила такой бурной и напряженной жизнью, как в эти недели, когда мы срочно оснащали новыми установками изготовленные звездолеты.
Силы заслона таяли. Боеприпасы кончались. Выручило местное население. Окольными путями партизанам доставлялись патроны и, что особенно важно, сведения о каждом шаге карателей.
Это уже была не та станция, СВП-1, что так честно нам послужила в Персее. Исследования на Земле показали, что у нее мал радиус действия, уже в двадцати светогодах ее локаторные свойства ослабевают. Она годилась лишь для прощупывания близкого пространства, в рейсы с Солнца на Сириус и звезды Центавра, не дальше.
Лишь через несколько дней группа прикрытия получила приказ отходить. Ночью, бесшумно снявшись со своих позиций, люди исчезли в лесах, будто растворились в тумане.
Работать же в качестве телепередатчика она на дальних расстояниях могла лишь со сверхмощными станциями, которых, по-видимому, в Галактике еще нет, — сужу по тому, что, отдаляясь от Персея, мы быстро потеряли связь с галактами.
7. ЗЮКОВ
Зато модель СВП-2 легко лоцировала объекты в ста светогодах. Снабженные такими механизмами, звездолеты уже не теряли связи друг с другом, даже отдаляясь на расстояние Веги от Солнца. И они уже не страшились нападения из невидимости. Ни на каком отдалении враг не мог оставаться незамеченным. Кроме того, установки СВП-2 отлично поддерживали взаимную телесвязъ в том же радиусе ста светолет, а с более мощными станциями могли переговариваться и далеко за этими пределами.
Железняк решил «побеспокоить» фашистских офицеров, отдыхавших на курорте. Операция была неплохо подготовлена: активно помогали мельник и его жена, знакомые девушки-официантки. Руководство операцией Железняк возложил на чекистов: Мальцев был старшим, Зюков — его помощником.
Именно такую сверхмощную станцию СВП-3 мы и возводили сейчас на Земле. Никакой звездолет не смог бы вместить подобного механизма. Потребляемая ею мощность — пять миллиардов альбертов — в десятки раз превосходила мощности всех энергетических установок, смонтированных на Земле.
Все планеты трудились, чтоб осуществить монтаж и пуск СВП-3. Она одна исключала рядом с собою на Земле все большие предприятия. Большой Совет признал возведение СВП-3 важнейшей стройкой Межзвездного Союза.
Вечером, накануне выхода бригады с Голодая, эта группа незаметно отправилась на задание. Удачно прошли болота, вышли к железной дороге, встретились с разведчиком, жившим на разъезде. Удачно добрались до мельницы. И тут почти в упор столкнулись с карателями. Началась перестрелка; перескакивая с кочки на кочку, они кинулись к заболоченному леску. Еще бы минута — и скрылись, но у самого леса их настигли пули. Мальцев был убит наповал, Зюков тяжело ранен. Упал он с разбегу на мягкий, податливый мох, и высокая болотная трава его тотчас накрыла.
Была выбрана и площадка, где размещались основные строения и механизмы станции, — бывшая пустыня Сахара.
Сгоряча Зюков не почувствовал боли, только страшную слабость и сонливость, точно не спал несколько ночей. Но тут же острая мысль заставила его напрячься: «Каратели сейчас подойдут». Зюков еще не знал, что скрыт от людских глаз. Хотел приподняться, отползти, но сил хватило лишь взвести курок пистолета. «Живым не дамся», — решил он.
Здесь на тысячах квадратных километров мы возводили величайший глаз и ухо Вселенной. СВП-3 по расчету должна была действовать в радиусе десяти тысяч светолет. До центра Галактики, скрытого в созвездиях Стрельца и Змееносца, мы не доставали, тем более не доставали до внешних галактик, но звездные скопления в Персее, Гиады, Плеяды, гиганты Ригель и Бетельгейзе — все эти далекие светила нашего звездного мира попадали в зону действия станции.
Послышались голоса. Каратели приближались.
Уже недалек был тот час, когда мгновенно действующая связь должна была сцементировать светила Межзвездного Союза в одно целое.
— Ага! Вот один.
Пока на строительной площадке в Сахаре возводились здания и монтировались машины, я трудился на экспериментальном заводе, разместившемся внутри Центрального кольца: мы проверяли расчеты, изготавливали узлы механизмов.
Зюков затаил дыхание, замер и почти одновременно почувствовал боль. «Не застонать бы. Не застонать».
В этой работе было сделано лишь два перерыва. Первый — когда на Землю вернулся экипаж «Пожирателя пространства». Томившее меня до этого дня ощущение неловкости от торжественности встречи наконец было сглажено. Ольге и ее товарищам прием был устроен много торжественнее, чем мне. Земля неделю ликовала, два дня на ликование пришлось потратить и мне.
А второй перерыв произошел, когда мои товарищи улетали на Ору — Вера, Лусин (с Трубом, конечно) и многие другие.
— Где же второй?
— Надеюсь, ты недолго останешься на Земле? — сказала Вера перед прощанием. — Без тебя даже неловко как-то отправляться в дальние экспедиции.
Я усмехнулся и показал на своего помощника Альберта Бычахова, вместе со мной приехавшего на космодром.
Вокруг него хлюпали сапоги карателей. Он готов был стрелять, но цели не видел. Над ним голубело небо.
Альберт, беловолосый, веселый человек, руководил монтажом в Сахаре.
— Может, утащили второго?
— Он меня держит, Вера. Пока он не высветит все закоулки в Персее, нечего и думать мне покидать Землю. Да и вам не придется устремляться в далекие края, пока мы не закончим своей работы.
— Не должно...
После проводов мы с Альбертом вернулись в Столицу. Прощание с друзьями выбило меня на время из колеи. Мне захотелось пройтись по пустынным проспектам.
Потом все утихло. Зюков как бы попал в теплую ванну, провалился в приятную теплоту. Несколько раз открывал глаза, видел кусок неба над головой и опять проваливался. Потом его кто-то тихо позвал, словно боялись разбудить.
— Вы поезжайте к себе, а я сегодня не приду, — сказал я и отпустил авиетку.
— Зюков!
Он хотел ответить, но лишь застонал, протяжно и несдержанно. Очнулся он от боли. Теперь боль была во всем теле, в руках, груди, в сердце. И было темно. И перед ним темнела чья-то спина. И он покачивался, как в вагоне. «Кто это? Где я? Куда меня несут?» В руках не было пистолета, он вздрогнул.
— Ну, что ты, Саша! Это я, Горбунов.
11
Зюков не знал, сколько прошло времени. Услышал знакомый голос.
— Саша, ну как ты?
Осень в Столице всегда хороша, а в этот год выдалась отменной.
Над ним склонился Кадачигов.
Хотя Управление Земной Оси расписывает свою власть над климатом и действительно выдает по графику ясные дни и дожди, ураганные ветры и дремотную тишь, морозы и оттепели, власть у него лишь на подобные грубые явления, а не на оттенки, в них же главная прелесть. «Завтра, с 10 до 14 часов, выпадет сорок семь миллиметров осадков, потом будет солнце и тишь» — сколько раз я слышал подобные объявления. Но что-то ни разу мне не покидалась такая сводка: «Этой осенью яркость листьев на кленах превысит среднегодовую на 18 процентов, а дали будут прозрачней на 24 процента, журавлиное же курлыканье прозвучит особенно призывно».
— Бой идет. Мы вынуждены тебя временно оставить. Иначе никак нельзя. Иначе...
Если вдуматься, мы лишь кое-как справляемся со стихийной силой природы, но красота ее не в наших руках. Она создается сама.
— Оставляйте, — тихо ответил Зюков и сам не услышал своего голоса.
Я шел по аллее Звездного проспекта и радовался, что кругом хорошо. Низко нависало забитое облаками небо, ветер шумел в деревьях и кустах, ветви взмывали и рушились. А если ударял резкий порыв, тонкими голосами, заплетаясь, заговаривала трава.
— Вот возьми мою плащ-палатку. Давай укрою, а то дождь...