Жорж Сименон
Он называл это «войти в туннель» — выражение, которое придумал для себя и никогда не употреблял в разговорах, особенно с женой. Он точно представлял, что оно означает и что такое «находиться в туннеле», но странное дело: оказываясь там, он не желал себе в этом признаться, разве что на несколько секунд, да и то слишком поздно. Он нередко пытался установить задним числом тот момент, когда туда вошел, но этого ему не Удавалось.
Сегодня, к примеру, начиная уик-энд перед Днем труда, он был в прекрасном настроении. Так случалось и прежде. Так случалось, однако, и тогда, когда уикэнд заканчивался довольно скверно. Впрочем, предполагать, что такой конец неизбежен, не было никаких оснований.
В пять он вышел из конторы на Медисон-авеню и три минуты спустя встретился с женой в маленьком баре на 45-й улице: она пришла раньше и, не дожидаясь его, заказала себе мартини. В едва освещенном зале сидели всего несколько завсегдатаев. По правде сказать, он не заметил ни одного знакомого лица: в эту пятницу люди с еще большей поспешностью, чем в другие, устремлялись к поездам и машинам, увозившим их к морю или за город.
Дождя еще не было, но с утра, а вернее, уже три дня, тучи так плотно обложили небо и воздух стал так влажен, что бледно-желтое солнце просматривалось как сквозь матовое стекло. Бюро погоды обещало грозы в отдельных местах и похолодание к ночи.
— Устал?
— Не очень.
Летом, когда дети были в лагере, они встречались здесь каждый вечер в один и тот же час, садились за стойкой на одни и те же табуреты, и Луи обслуживал их, подмигнув вместо приветствия и не дожидаясь заказа.
Разговор они начинали не сразу. Один протягивал другому сигарету. Иногда Ненси придвигала к нему вазочку с арахисом, иногда он предлагал ей маслины, и они рассеянно поглядывали на тусклый прямоугольный экранчик телевизора, висевшего довольно высоко в правом углу бара.
— Успеешь принять душ до отъезда?
Такая уж у нее манера заботиться о муже. Она никогда не забывала спросить, не устал ли он, вглядываясь при этом в него, как вглядываются в прихворнувшего или просто слабенького ребенка. Его это тяготило. Он знал, какой сейчас у него «привлекательный» вид: рубашка прилипла к телу, на подбородке отросшая за день щетина, и на дряблой от жары коже волоски кажутся особенно темными. Жена наверняка уже заметила влажные круги под мышками.
Это тем более досадно, что сама она так же свежа, как утром, когда уходила из дома. Ни за что не заподозришь, что она целый день провела в конторе, — ее можно принять за одну из тех женщин, что встают часа в четыре пополудни и впервые появляются на людях не раньше шести.
Луи осведомился:
— Едете за детьми?
Стив кивнул.
— В Нью-Гэмпшир?
— Нет, в Мэн.
Сколько же в Нью-Йорке и его предместьях родителей, которые сегодня вечером помчатся на север за чадами, отдыхающими в каком-нибудь лагере? Сто тысяч? Двести? Возможно, больше. Надо посмотреть газеты — где-нибудь в конце полосы опубликована точная цифра. А ведь, кроме того, есть малыши, которые провели лето у бабушек и теток в деревне или на берегу моря.
Так всюду — от океана до океана, от канадской границы до мексиканской.
На экране телевизора гражданин без пиджака, с очками в толстой черепаховой оправе, от которых ему вроде как было еще жарче, непререкаемо и мрачно вещал:
— Национальный совет по безопасности движения предусматривает сегодня появление на дорогах от сорока до сорока пяти миллионов автомобилистов. Вероятное число жертв катастроф со смертельным исходом оценивается на период до конца понедельника в четыреста тридцать пять человек.
И перед тем, как уступить место рекламе пива, скорбно заключил:
— Постарайтесь не оказаться среди них. Будьте осторожны.
Почему 435, а не 430? Или 440? Всю ночь, а потом еще завтра и послезавтра эти предупреждения будут повторяться между обычными программами и под конец станут похожи на спортивный репортаж. Стив вспомнил голос диктора в прошлом году, когда они воскресным вечером возвращались с детьми из Мэна:
— В настоящее время, несмотря на столкновение самолетов над Вашингтонским аэропортом, увеличившее общее число жертв на тридцать два человека, оно все еще ниже предсказанной экспертами цифры. Но будьте осторожны: уик-энд не кончился.
Не заказать ли второй мартини, колебался Стив. Обычно они с Ненси пили по одному, кроме тех случаев, когда обедали в городе, а потом отправлялись в театр.
Отчего бы и нет? Только чтобы взбодриться и не из-за жары, а просто так. Или, вернее, потому, что это не обычный уик-энд. Когда они вернутся из Мэна, лето и каникулы скоро забудутся, пойдет зимняя жизнь, день начнет уменьшаться, из-за детей ему придется сразу после конторы спешить домой — словом, существование усложнится: никаких отклонений от заведенного порядка.
Разве из-за этого не стоило пропустить стаканчик? Он не сказал ни слова, не шевельнулся, не подал знака Луи, и все-таки Ненси, прочитав его мысли, соскользнула с табурета:
— Расплачивайся! Пора ехать.
Его не оскорбил ее тон. Разве что слегка огорчил или задел. Неудобно перед Луи: он прекрасно все понял.
До стоянки, где они парковали машину днем, им нужно было пройти всего две улицы; минуешь 3-ю авеню, и можно считать, что воскресенье уже наступило.
— Хочешь я поведу? — предложила Ненси.
Он отказался, сел за руль и направился к Кингсборобридж, где машины шли впритык одна к другой.
Метров через двести он увидел на обочине, у самого тротуара, перевернутый автомобиль, на асфальте сидела женщина, вокруг толпились люди, а полисмен в ожидании «скорой помощи» силился ликвидировать образовавшуюся пробку.
— Нет смысла выезжать слишком рано, — сказала Ненси, вытаскивая из сумочки сигареты. — Час-другой, и основной поток схлынет.
Настроение у Стива оставалось хорошим. Не испортилось оно и когда они заехали к себе в Скоттвилл, новый жилой район в центре Лонг-Айленда.
— Ты не против, если поедим холодного?
— Так даже лучше.
С возвращением детей дом тоже изменится. Летом Стив всегда испытывал ощущение пустоты, словно у них с Ненси не было никакой причины оставаться здесь вдвоем, находиться в той или другой комнате, и они часто задумывались, чем заполнить свободные вечера.
— Готовь сандвичи, а я сгоняю за сигаретами.
— Зачем? Вон возьми в буфете.
— Заодно, чтобы не терять времени, заправлюсь горючим и маслом.
К его удивлению, она не возразила. Он действительно остановился у станции обслуживания. Пока проверяли давление в камерах, он влетел в итальянский ресторан, решив пропустить стаканчик виски прямо у стойки.
— Шотландское?
— Нет, ржаное.
Ржаного он не любил. Просто выбрал то, что покрепче: ночью ему наверняка не представится больше возможности выпить — им ведь много часов катить по автостраде.
Можно ли считать, что тогда-то он и вошел в туннель? Он выпил всего два стаканчика — не больше, чем когда они ходили в театр, и Ненси пила то же, что он. Тем не менее, когда Стив вернулся, она окинула мужа подозрительным взглядом:
— Сигареты купил?
— Ты же сказала, что в буфете есть. Заправился, давление проверил.
— Сигареты купим по пути.
Сигарет в доме не оказалось: Ненси или ошиблась, или нарочно соврала ему.
Он направился в ванную, но жена остановила его:
— Душ примешь после еды, пока я мою посуду.
Она, конечно, не командовала, но строила совместную жизнь на свой лад, словно иначе и быть не может.
Он не прав. Он сознавал, что не прав. Выпив стаканчик-другой, он начинал смотреть на жену иными глазами, и его раздражало даже то, что обычно казалось в порядке вещей.
— Прихвати-ка твидовую куртку и плащ.
У дома напротив сосед прилаживал к машине прицеп с лодкой, а его жена, с лицом, покрасневшим от недавнего пребывания на солнце, в светло-голубых шортах, обтягивавших широкие бедра, стояла на тротуаре с удочками.
— О чем ты думаешь?
— Ни о чем.
— Мне не терпится увидеть, не подрос ли опять Ден.
В прошлом месяце я убедилась, что он вытянулся, а ноги стали на вид еще более тощими.
— Возраст такой.
Ничего необычного не произошло. Он принял душ, оделся, потом жена напомнила, что надо выключить электрический счетчик в гараже, и в свою очередь проверила задвижки на окнах.
— Выносить чемоданы?
— Проверь, хорошо ли они заперты.
Несмотря на ветер и затянутое тучами небо, он сел за руль в уже пропитанной потом рубашке, хотя только что надел чистую.
— Едем той же дорогой, что в прошлый раз?
— Мы же зареклись ездить по ней.
— И все-таки она самая удобная.
Меньше чем через четверть часа они увязли в каше из машин, которые то с необъяснимыми задержками, то с почти бешеной скоростью тысячами двигались в одном направлении.
В начале Меррит-Паркуэй их впервые застала гроза.
Еще не окончательно стемнело, и машины включили только задний свет. В направлении на север они шли по три в ряд между белыми полосами; в обратном их, естественно, было намного меньше. Слышались лишь постукивание дождевых капель по стальным крышам салонов, однообразный плеск под колесами, откуда взлетали струи воды, да надоедливый скрип стеклоочистителей.
— Ты уверен, что не устал?
— Вполне.
— Хорошо бы тебе встать в третий ряд.
— Попробую.
— Не сейчас. За нами идет какой-то псих.
В темноте за стеклами мчавшихся машин возникали лица, и на всех читалось одинаковое напряжение.
— Сигарету?
— С удовольствием.
Когда он сидел за рулем, она всегда подавала сигарету уже зажженной.
— Радио включить?
— Как хочешь.
Приемник ей пришлось сразу же выключить: он трещал из-за грозы.
Поддерживать разговор уже не стоило: непрерывный шум вынуждал повышать голос, и это быстро утомляло.
Устремив взгляд прямо перед собой, Стив искоса поглядывал на бледный в сумерках профиль Ненси. Несколько раз осведомился:
— О чем ты думаешь?
— Ни о чем.
Однажды она добавила:
— А ты?
— О детях, — отозвался он.
Не правда. На самом деле он тоже не думал ни о чем определенном. Точнее, жалел, что удалось встать в третий ряд: теперь перестроиться будет трудно — жена обязательно спросит зачем. А ведь сейчас, когда они съедут с автострады, вдоль дороги пойдут бары. Было ли хоть раз, чтобы, отвозя или привозя детей, он не сделал несколько остановок и не пропустил на каждой по стаканчику? Только однажды, три года назад; накануне у них с Ненси произошла ужасная сцена, измучившая обоих, и уик-энд неожиданно превратился во второе свадебное путешествие.
— Грозу, кажется, проскочили.
— Тебе не холодно?
— Нет.
Воздух посвежел. Стив чувствовал, как рукав рубашки вздувается на локте, высунутом из окна машины.
— А тебе?
— Пока нет. Попозже надену плащ.
Почему время от времени у них появляется потребность переброситься несколькими словами? Чтобы успокоить себя? Но что же тогда их страшит?
— Гроза прошла. Попробую включить приемник.
Зазвучала музыка. Ненси протянула мужу новую сигарету, откинулась на спинку сиденья и тоже закурила, пуская клубы дыма над головой.
— …Специальный выпуск автоклуба штата Коннектикут.
Они находились в Коннектикуте, миль за пятьдесят от Нью-Лондона.
— Уик-энд перед Днем труда унес свои первые в Коннектикуте жертвы. Сегодня вечером, в девятнадцать сорок пять, на перекрестке Первой и Сто восемнадцатой дороги в Дарьене машина, управляемая Мак-Кильеном из Нью-Йорка, столкнулась с грузовиком некоего Роберта Остлинга. Мак-Кильен и его пассажир Джон Роу погибли. Водитель грузовика не пострадал. Десять минут спустя в тридцати милях от места происшествия машина, ведомая…
Он повернул переключатель. Жена открыла рот, собираясь что-то сказать, но промолчала.
Обратила ли она внимание на то, что он — как можно незаметней для нее — сбросил газ?
Он не испытывал ни волнения, ни страха. Только нервы натянуты: с обеих сторон навязчивый шум колее» через каждые сто метров навстречу несутся фары, и тебе кажется, что ты в плену у этого потока и не в силах выскользнуть из него ни влево, ни вправо и хотя бы снизить скорость; в боковом зеркале отражается тройная цепочка огней следующих за тобой — бампер к бамперу — машин.
Справа замелькали неоновые вывески — единственные признаки жизни, если не считать бензоколонок. Не будь их, могло бы показаться, что широкое шоссе повисло над бесконечностью, где только мрак и безмолвие. Невидимые города и селения притаились где-то вдалеке, и лишь расплывчатый красноватый отблеск на небе изредка позволял догадываться об их существовании. Рестораны и бары, возникавшие в темноте через каждые пять — десять миль, да красные, зеленые, голубые буквы над ними — реклама различных марок пива — вот и все, что напоминало вблизи о реальности мира. Стив шел теперь во втором ряду. Он перестроился потихоньку, так что жена ничего не заметила. Потом, воспользовавшись неожиданно возникшим интервалом между машинами, скользнул в первый ряд.
— Что ты делаешь?
Он чуть не проскочил мимо бара с неоновой вывеской «Маленький коттедж» и, спохватившись, затормозил так резко, что задняя машина круто вывернула и из нее вылетел целый залп брани. Водитель даже показал ему через окно кулак.
— Мне в туалет, — объяснил Стив самым обычным тоном, остановившись на лужайке. — Пить хочешь?
Так случалось нередко. Она ждала его в машине.
Распахнув дверь, он сразу почувствовал себя другим человеком. Остановился, осмотрел зал, погруженный в оранжевую полутьму. Бар походил на любое такое же придорожное заведение и мало чем отличался от бара Луи на 45-й улице: тот же телевизор в углу, те же запахи, те же отражения в зеркалах.
— Сухой мартини с лимонной цедрой, — сказал он, когда бармен повернулся к нему.
— Простой?
— Двойной.
Не задай ему бармен вопрос, он, вероятно, ограничился бы простым. Но, пожалуй, стоит взять двойной: жена вряд ли даст ему снова остановиться.
Стив нерешительно посмотрел на дверь туалета, для очистки совести направился туда и прошел мимо очень смуглого человека, который говорил по телефону, прикрывая трубку рукой. Голос у него был хриплый.
— Да. Повтори ему, что я тебе сказал, и все. Он поймет. Кому я говорю — поймет! Перестань морочить мне голову.
Стиву хотелось бы задержаться и послушать, но мужчина, не прерывая разговора, следил за ним недобрым взглядом.
Он вернулся в бар, двумя глотками осушил стакан, нащупал в кармане мелочь. Промолчит ли Ненси и теперь? Разве недостаточно, что он не может из-за нее задержаться здесь на несколько минут, посмотреть на людей, малость встряхнуться?
Не вошел ли он только что в туннель? А может, находится в нем с самого отъезда из Лонг-Айленда? Он этого не ощущал. И считал себя самым трезвым человеком на земле: во всяком случае, такое мизерное количество спиртного не может на него подействовать.
Почему же тогда он чувствовал себя смущенным, виноватым, когда подошел к машине и распахнул дверцу, не глядя на жену? Она ни о чем не спросила. Опять молчит!
— Уф! Полегчало, — процедил он сквозь зубы и включил мотор.
Ему показалось, что на шоссе стало просторнее, а ритм движения замедлился, и это ощущение было таким явственным, что он обогнал несколько машин, ехавших действительно слишком медленно. Даже «скорая помощь», промчавшаяся навстречу, не насторожила Стива: все его внимание было поглощено возникшими впереди странными огнями, а затем белыми столбиками ограждения.
— Объезд, — спокойно, пожалуй, чересчур невыразительно объявила Ненси.
— Вижу.
— Влево.
Стив покраснел: он чуть было не свернул направо.
— Сколько ни ездим по этой дороге — вечно объезд, — проворчал он. — Неужели нельзя ремонтировать шоссе зимой?
— Под снегом? — все тем же тоном спросила она.
— Ну осенью! Во всяком случае, не тогда, когда на дорогах сорок миллионов автомобилистов.
— Ты проскочил развилку.
— Какую еще развилку?
— Ту, где указатель «К автостраде».
— А как же остальные, те, что позади нас? — съязвил он.
За ними и впрямь шли машины. Правда, их было меньше, чем прежде.
— Не все же едут в Мэн.
— Не беспокойся. В Мэн я тебя доставлю.
Через минуту он торжествовал: они выехали на магистраль.
— Ну, убедилась? А ты мне про указатель!
— Это не дорога номер один.
— Посмотрим.
Сама уверенность жены, спокойствие, с которым она ему отвечала, доводили его до белого каления. Он не унимался:
— Ты же никогда не ошибаешься, так ведь?
Она промолчала, и это еще больше обозлило его.
— Отвечай! Выкладывай, что у тебя на уме.
— А ты не забыл, как мы однажды дали крюк в шестьдесят миль?
— Зато оторвались от основной массы машин.
— Случайно.
— Послушай, Пеней, если хочешь ссориться, говори прямо.
— Вовсе не хочу я ссориться. Просто пытаюсь определить, где мы находимся.
— За рулем я. Сделай одолжение, не вмешивайся.
Она смолкла. Он тоже не узнавал дорогу, на которую они выехали: полотно ее сузилось, покрытие стало хуже, бензоколонки исчезли. В небе опять погромыхивала гроза.
Не спеша Ненси вытянула из перчаточного ящика карту и включила подсветку приборного щитка.
— Мы где-то между Первой и Восемьдесят второй; номера дороги не разобрать, но ведет она к Норчиву.
Ненси пыталась прочесть надпись на указателе, внезапно возникшем из мрака, но опоздала: редкие огни поселка уже остались позади, и теперь машина шла лесом.
— Ты в самом деле не хочешь повернуть назад?
— Нет.
Держа карту на коленях, она закурила сигарету, но ему не предложила.
— Бесишься? — спросил он.
— Я?
— Да, ты. Сознайся, бесишься, и только потому, что я, на свое несчастье, взял в сторону и нам приходится делать объезд в несколько миль… Но, насколько помнится, совсем недавно ты сказала, что времени у нас предостаточно.
— Осторожно!
— В чем дело?
— Ты чуть не въехал на откос.
— Значит, не умею вести машину?
— Я этого не говорила.
И тут, неизвестно почему, его прорвало:
— Может быть, и не говорила, зато я скажу кое-что, и тебе полезно будет раз навсегда запомнить мои слова, милочка.
Самое интересное: он даже не знал, что ей сейчас выложит. Просто подбирал что-нибудь поувесистей, покатегоричней: жену давно пора осадить.
— Понимаешь, Ненси, ты жуткая зануда и, пожалуй, единственная, кто этого не замечает.
Роберт Хайнлайн
— Будь добр, следи за дорогой.
«Интурист» изнутри
— Хорошо. Буду следить за дорогой, буду вести машину плавно и осторожно, чтобы не сбиться с пути.
Предисловие
Надеюсь, понимаешь, о каком пути я говорю?
«Не езжайте в Россию, если привыкли к чистым туалетам». Под таким заголовком была 2 декабря 1979 года в газете «Сентинел», выходящей в Санта-Крусе, опубликована статья Г. Мартина Лэндвера. «Российские туалеты, – пишет Лэндвер, – всегда грязны, не имеют сидений на унитазах, туалетная бумага (если она есть) грубая, а сливное давление в бачке чрезвычайно низкое».
Ему казалось, что он нашел очень точную, ослепительно неопровержимую формулу. Словом, сделал чуть ли не открытие. Все плохое в Ненси объясняется в конечном счете тем, что она всегда идет прямым путем, не позволяя себе никаких отклонений.
— Не понимаешь?
— А так ли это необходимо?
Судя по этой статье и прочим многочисленным личным свидетельствам 1979 года я понял, что моя статья «„Интурист“ изнутри», написанная в 1960 году, все еще не устарела, несмотря на незначительные изменения. У «Интуриста» до сих пор на выбор три класса удобств: «плохой – еще хуже – ужасный». Теперь они называются: номер-люкс, просто люкс и первый класс, то есть «первый класс» фактически является третьим – типичная оруэлловская pravda[1].
— Что? Так ли необходимо знать, что я думаю? Господи, да ведь это же помогло бы тебе сделать над собой усилие и понять наконец окружающих, а значит облегчить им жизнь. Например, мне. Не уверен, впрочем, интересует ли это тебя.
— Ты не позволишь мне сесть за руль?
Грязные туалеты и скверное питание говорят сами за себя; разобраться в относительных ценах труднее, поскольку цены 1960 года, которые я буду упоминать, как безбожно высокие, оказываются в 1979 году вполне приемлемыми. Поэтому я должен сделать поправку на инфляцию, а это нелегко, когда имеешь дело с четырьмя видами валюты: 1) доллар 1960 года, полностью обратимый в золото на мировом рынке по курсу 35 долларов за тройскую унцию золота; 2) доллар 1979 года с плавающим курсом (на 3 декабря 1979 года он составлял 432 доллара за тройскую унцию); 3) инвалютный рубль для западных туристов образца 1960 года – валюта, не конвертируемая на мировом рынке (блокированная), не поступающая на него, обращающаяся только в пределах собственной страны. Его официальный обменный курс установлен правительственным распоряжением, и, как следствие, имеется сильно отличающийся обменный курс «черного рынка» (свободный обмен); 4) инвалютный рубль для западных туристов образца 1979 года, столь же не конвертируемый, но не эквивалентный инвалютному рублю 1960 года.
— Ни в коем случае. Допусти на минуту, что можно думать не только о себе и пребывать убежденной в своей правоте, а хоть раз посмотреть на себя в зеркало и задаться вопросом…
Определить взаимоотношения между свободно конвертируемой золотой валютой, плавающей валютой и двумя различными блокированными валютами – задачка, решая которую легко заработать головную боль. Арифметика тут проста, но семантика весьма запутана, к тому же дело еще более осложняет как сознательное, так и подсознательное личное отношение. К примеру, вы можете «не верить» в золотой стандарт (и я охотно соглашаюсь с поговоркой, утверждающей, что золото есть не станешь), но совершенно не имеет значения, во что верю я или вы, потому что наш плавающий доллар не стоит в золоте столько, сколько утверждает весь остальной мир, то есть речь идет о цене покупки долларов или продажи золота. Единственный общий знаменатель, который мне удалось подобрать для всех четырех валют, это тройская унция золота – 31,1035 грамма.
Он старательно пытался выразить то, что испытывал и чувствовал все, как ему казалось, одиннадцать лет их брака. Такое случалось с ним не впервой, но только сегодня он — это было его твердое убеждение — сделал открытие, которое поможет ему все объяснить. Должна же Ненси наконец понять! Может быть, поняв, она научится видеть в нем мужчину?
Поскольку рубли на золотом рынке не обращаются, я должен сперва уравнять рубли с долларами, затем перевести в золотой эквивалент. (Эти рассуждения не моя идея; просто наш издатель совершенно верно заметил, что читателю без них трудно будет разобраться в цифрах.) В 1960 году объявленный Кремлем курс составлял 4 рубля за 1 американский доллар. Сегодня, 3 декабря 1979 года, тот же курс для американских туристов равен 1,52 доллара за рубль.
— Разве есть что-нибудь нелепей жизни, похожей на поезд, который неизменно следует по одной и той же колее, по тем же рельсам? Так вот, сейчас на шоссе мне показалось, что я поезд. Другие машины останавливаются где угодно, из них выходят мужчины, им не надо просить разрешения выпить кружку пива.
Теперь примемся за работу:
— Ты пил пиво?
В 1960 году 1 доллар равнялся 1/35 тройской унции золота, то есть 0,888671 грамма, а 1 рубль равнялся 25 центам, то есть 0,222167 грамма золота.
Поколебавшись, он предпочел откровенность:
В декабре 1979 года 1 доллар равен 1/432 тройской унции, то есть 0,071998 грамма, а 1 рубль равен 1,52 доллара, или 0,109438 грамма золота.
— Нет.
— Мартини?
Эти цифры мало что нам говорят, поскольку курс доллара плавает и каждый день меняется, а соотношение между инвалютным рублем и долларом устанавливается правительственным распоряжением и меняется без предупреждения. В статье, которую вы сейчас прочтете, я указываю цены тремя способами: 1) в ценах 1960 года; 2) в ценах декабря 1979 года в пересчете на мировой обменный курс и 3) в кремлевском эквиваленте исходя из курса между инвалютным рублем и долларом на 3 декабря 1979 года.
— Да.
Коэффициент конверсии на мировом свободном рынке 432/35=12,343; кремлевский коэффициент конверсии 152 цента/25 центов = 6,08. Можете верить обеим цифрам, можете не верить – дело ваше.
— Двойной?
Но все вышеприведенные расчеты мало что дают, поскольку курс доллара ежедневно меняется, а курс рубль/доллар меняется тогда, когда его меняет Кремль. К тому же вы будете читать эти строки не 3 декабря 1979 года. Тем не менее польза от них есть: вы можете сами вычислить коэффициент конверсии на текущий день тем же методом, каким это сделал я.
Он бесился: почему он обязан ей отвечать?
Для расчета коэффициента на мировом свободном рынке найдите в газете текущую стоимость унции золота и разделите на 35. Если вам нужен кремлевский коэффициент, позвоните в советское консульство или нью-йоркское отделение «Интуриста», спросите текущую стоимость рубля в долларах и центах, разделите на 25 центов. Потом достаньте карманный калькулятор.
— Да.
Проще говоря, путешествие по Советскому Союзу в 1960 году было чрезвычайно, разорительно дорогим – самой настоящей запланированной обдираловкой.
— А до этого? — с пристрастием допрашивала пеней.
— До этого?
Как свести концы с концами (или почти) в Советском Союзе
— Да, до отъезда?
Чтобы насладиться событием, нужно соответственно настроиться. Женщина, которой пообещали роскошные апартаменты в Майами-Бич, вряд ли воскликнет от радости, если ей взамен предложат побродить по северным лесам, особенно если муж сообщит об изменении планов уже после начала отпуска.
— Не понимаю.
Но все же, если заранее правильно настроиться, можно получить удовольствие от чего угодно – кое-кому, например, очень нравится прыгать с парашютом. Оказаться в Советском Союзе без предварительной психологической настройки примерно то же самое, что прыгать с парашютом, который во время прыжка не открывается. Чтобы правильно настроиться на пребывание в Советском Союзе, нужно уподобиться человеку, бьющему себя молотком по голове: представляете, какую он испытывает радость, прекратив это занятие?
— Что ты пил, пока заправлялся?
Эта статья предполагает, что вы, руководствуясь некими вескими и обоснованными причинами, решили посетить СССР. Одной из таких веских причин может стать желание увидеть собственными глазами тот коммунистический рай, который Хрущев обещал нашим внукам. Но поехать в Россию в том беззаботном настроении, в каком вы отправляетесь на Ривьеру, в Лас-Вегас или Рио, означает заведомо погубить все.
На этот раз он солгал:
Вы можете избежать самого сильного потрясения нервной системы, заранее настроившись на то, что не получите того, за что уже заплачено. А любимое успокоительное поможет вам справиться с остатками раздражения. Я пользовался в этих целях небольшими количествами водки – «небольшими» по русским стандартам, поскольку русские тоже пользуются этим лекарством, возводя барьер между собой и окружающей действительностью, не скупящейся на тычки и подножки, однако употребляют его в дозах, доводящих до бессознательного состояния. Пьяницы, отрубившиеся в общественных местах, намного правдивее символизируют СССР, чем серп и молот.
— Ничего.
— Ну-ну.
Моя жена сочла более пригодным для этой цели мепробамат. Для вас этим может стать йога или произнесенная про себя молитва, но чем бы вы ни пользовались, не пренебрегайте этим. Путешествие по Советскому Союзу совершенно не похоже на путешествие по любой другой стране мира. Мы с женой побывали более чем в шестидесяти странах на шести континентах, плавали на торговых кораблях, летали на вертолетах, ездили на собачьих упряжках и на мулах, побывали на сафари, катались по каналам на лодках и прочее, и прочее – вот наши удостоверения «опытных путешественников». К поездке в Советский Союз мы готовились, усиленно читая, а моя жена выучила русский язык. Тем не менее, мы вновь и вновь натыкались на всевозможные сюрпризы и трудности и попадали в отчаянные, сводящие с ума ситуации.
— Не веришь?
Вы можете проехать весь Советский Союз, не зная ни слова по-русски, – это весьма устраивает Хрущева, поскольку вы тем самым станете пленниками «Интуриста», государственного бюро путешествий, увидите только то, что им захочется вам показать, и услышите только то, что они позволят вам услышать.
— Очевидно, двойной мартини подействовал на тебя сильней, чем обычно.
Но русский язык труден; моей жене потребовалось два года, чтобы им овладеть. Алфавит какой-то зловеще странный, произношение для нас трудное, а сам язык изобилует склонениями и спряжениями – самое обычное существительное вроде «Смит» или «Хрущев» имеет восемнадцать различных форм.
— По-твоему, я пьян?
— Так ты обычно разговариваешь, когда выпьешь.
Разумеется, большинство туристов не может затратить два года на изучение языка. И что тогда? Полностью зависеть от гидов «Интуриста»?
— Я говорю глупости?
Нет, нет и нет! Лучше не тратьте деньги зря и оставайтесь дома. Не зная русского, вы будете беспомощны, как прикованный к койке больной. Советую вам вместо поездки хорошенько подготовиться и выучить хотя бы азы русского языка. О грамматике можете спокойно позабыть: грамматически правильный русский язык существует только в литературных текстах. Хрущев и тот не научился говорить на хорошем русском языке, а Микоян говорит с таким акцентом, что его можно нарезать ломтиками. Вам-то чего из-за этого волноваться?
— Не знаю, но меня ты ненавидишь.
Первым делом выучите алфавит, заглавные и строчные буквы, печатные и прописные. Одно это позволит вам наполовину выиграть сражение. Теперь вы сможете отыскать мужской (или женский) туалет. Мужские обозначаются буквой «М» (для «muzhcheen»), а женские помечены буквой, напоминающей две заглавные К, сложенные спинками: Ж. Теперь вам не страшен самый большой кризис, подстерегающий путешественника: невозможность найти бытовые удобства.
— Почему ты не хочешь понять?
Теперь, просто зная алфавит, мы сможете опознать большинство полезных русских слов. Хотите есть? Ищите вывеску «РЕСТОРАН». Мысленно прочтите это слово как «restauran», и – вот оно! – знакомое, почти английское слово, только без t на конце.
— Что?
В русском буквально сотни слов, которые оказываются схожими с английскими или почти такими же. Если вы знаете немецкий или французский, ваш словарь немедленно обогащается еще больше, потому что в русской культуре полно заимствований и очень многие слова, означающие понятия более сложные, чем прополка грядки с турнепсом, одолжены из французского, немецкого или английского, только фонетически изменены.
— Что это не правда, что я тебя люблю и был бы с тобой совершенно счастлив, если б ты обращалась со мной как с мужчиной.
— То есть давала тебе напиваться во всех придорожных кабаках?
Но не останавливайтесь на алфавите, купите набор пластинок для изучения русского языка. Проигрывайте их, читая очередное занятие в учебнике, – а также без учебника, когда стоите под душем, бреетесь, готовите, работаете в саду и т.д. Несколько часов таких усилий оплатятся потом сторицей – вы больше не будете зависеть от гида «Интуриста» и привезете из-за «железного занавеса» втрое больше впечатлений и информации. Всего несколько долларов на пластинки и немного труда превратят заведомо проигрышное дело в мероприятие, полностью окупающее себя если и не в удовольствии, то в самообразовании.
— Вот видишь.
Но чтобы еще и получить от этого удовольствие, вы должны понимать игру, в которую с вами играет «Интурист», играть в нее и выигрывать. Выигрыш заключается в том, чтобы перехитрить систему и получить от нее больше, чем вам намерены дать; я не имею в виду (к примеру) традиционный уровень услуг, который путешественник получает за свои деньги в любой скандинавской стране. Честно получить услуги на всю заплаченную сумму в Советском Союзе невозможно, правила игры действуют против американского туриста. Но есть способы свести расходы к минимуму, а отдачу сделать максимальной, при этом еще и немало повеселившись.
— Что?
Все ваши перемещения по стране полностью контролирует «Интурист»: вы покупаете у него все билеты, услуги гидов и шоферов, номера в гостиницах, все завтраки, обеды и ужины; а если вы решите купить поесть не в «Интуристе», вы просто выбросите деньги, уже заплаченные за еду.
— Ты выискиваешь самые обидные слова. Нарочно все раздуваешь. Разве я пьяница?
Вы покупаете в «Интуристе» четыре рубля за доллар, а это означает, что вас обдирают, как липку, потому что реальный курс близок к сорока рублям за доллар (по такому курсу советское правительство обменивает деньги гостям, которым оно покровительствует, – тем же азиатам, которых стремится сосватать в коммунистический лагерь).
— Нет. За пьяницу я никогда бы не вышла.
— Часто выпиваю?
Можно немало сэкономить, заказав дешевое жилье. Вам предложат на выбор «люкс» и туристские классы А и Б. Одинокий путешественник может рискнуть остановиться в туристском Б, если он не возражает против общественного туалета, ванной сомнительной чистоты и койки с соседом в своем номере. Пара путешественников может испробовать туристский А, предположительно (но не на самом деле) равный первому классу во всем остальном мире. Но, положа руку на сердце, я никак не могу рекомендовать вам категорию «люкс», потому что даже лучшее в России потрясающе скверно по нашим стандартам – ванные комнаты без ванны, даже целые гостиницы без ванн, отсутствие горячей воды, «эксцентричные», если не хуже, туалеты, невкусная еда, грязная посуда, сводящие с ума ожидания. Помещение класса «люкс» обычно огромно и обставлено фантастической мебелью, но двухкомнатный номер с ванной в любой другой стране гораздо комфортабельнее.
— Нет, редко.
«Люкс» стоит 30 долларов в день с человека (по кремлевскому курсу 1979 года это составляет 182 доллара 40 центов, по мировому курсу – 370 долларов 29 центов) и включает проживание, купоны на еду и три часа услуг автомобиля с шофером на человека (то есть шесть часов на двоих) – если вы сможете это выбить. Сюда не входит стоимость любых билетов – на поезд, самолет или автобус. Сложите эти деньги, приплюсуйте стоимость полета от Нью-Йорка и обратно, и окажется, что месяц пребывания в Советском Союзе обойдется американской чете как минимум в 4500 долларов (по кремлевскому курсу 1979 года – 27360 долларов, по мировому курсу – 55543,5 долларов), не считая карманных расходов.
— Даже не каждый месяц. Может быть, раз в три месяца.
В любой прочей части Европы вы получите за свои деньги как минимум вдвое больше, но настоящая проблема всегда в том, чтобы получить от «Интуриста» то, за что уже уплачено и что он обязан предоставить согласно контракту.
— Что же тогда с тобой?
— Со мной ничего не было бы, не смотри ты на меня как на последнего подонка всякий раз, когда мне хочется хоть на один вечер вырваться из привычной колеи.
Начните с осознания того факта, что «Интурист» самом деле не является бюро путешествий, каким привыкли видеть агентство Кука или «Америкэн экспресс». Это бюро коммунистического правительства, функция его заключается в том, чтобы выкачать из янки доллары авансом, прокатить по ограниченной со всех сторон дорожке и дать пинка на другом конце, оставив пребывать в том же неведении о стране пребывания, что и вначале. Знаменитый лозунг цирка Барнума «На выход – туда» предвосхитил главный принцип «Интуриста»: сперва вытянуть из простака денежки, а затем избавиться от него с минимальными хлопотами для начальства.
— Она тебя тяготит?
Поэтому относитесь ко всему как к игре и не огорчайтесь, когда проиграете. Попробуйте хорошенько выспаться – кровать может оказаться ужасной, зато будет тихо, потому что движение на улицах небольшое, и сыграйте заново на следующий день.
— Я этого не сказал… Возьми, к примеру. Дика. Дня не проходит, чтобы он не лег спать в лучшем случае полупьяным. А ты все-таки считаешь его интересным парнем. И разговариваешь с ним всерьез, даже когда он под мухой.
Пример: гид здесь не для того, чтобы вам помогать, а чтобы заставить вас осмотреть стадион – поэтому попробуйте извернуться и не попасть ни на один из стадионов в Советском Союзе. Разумеется, тут есть стадионы, раз уж люди столь стремятся к «единству» – где еще можно полюбоваться на десять тысяч человек, синхронно выполняющих упражнения? (Это называется «Спартакиада».) Но помните, что вы уже заплатили 20 долларов только за то, чтобы взглянуть на стадион (там в это время даже не будет футбольного матча), и что, уволакивая вас на стадион, «Интурист» лишает вас возможности увидеть нечто действительно интересное – фабрику, район трущоб или школу.
— Во-первых, он мне не муж…
С той поры как римляне построили Колизей, стадионы мало изменились; если вы уже видели стадионы «Янки», «Солдатское поле» или «Розовую чашу», считайте, что вы насмотрелись пустых стадионов до конца своей жизни. Поэтому отказывайтесь!
— А во-вторых?
— Перед нами грузовик.
Но гид получает приказ заставить вас осмотреть стадион; никакая другая теория не может объяснить ту настойчивость, с какой все гиды «Интуриста» настаивают на том, чтобы вы осмотрели местный стадион. Если вы ухитритесь вернуться из Советского Союза, не побывав ни на едином стадионе, можете наградить себя орденом Героя-путешественника по СССР первой степени.
— Вижу.
(Мы вдоволь насмотрелись стадионов – нас-то никто не предупреждал.)
— Помолчи минутку. Мы подъезжаем к перекрестку, и я хочу прочесть, что написано на указателе.
В каждом отеле «Интуриста» есть так называемое «Бюро обслуживания». «Обслуживание» в данном случае есть пример коммунистической семантики, сравнимой с «сосуществованием», «миролюбием», «демократией» и т. п. Здесь обычно и проходит большая часть ваших схваток с «Интуристом». Если не считать валяющегося на улице пьяницы, наиболее типичным зрелищем в Советском Союзе можно считать американского туриста, сидящего в бюро обслуживания, причем с каждой утекающей драгоценной минутой выражение его лица становится все более жестким.