Три вокзала
ЕМ — более чем всегда
От автора
Эта книга — вымысел. Имена, характеры, места и события — плод воображения. Любое совпадение с реальными событиями, местами или людьми — живыми и мертвыми — простая случайность.
От издателя
При подготовке перевода мы старались быть как можно ближе к авторскому тексту, несмотря на целый ряд подробностей, в том числе в описании реалий современной России, которые отечественный читатель сочтет за неточности и ошибки.
1
За окном плыла летняя ночь. Деревни, зреющие поля, заброшенные церкви — весь этот немудреный пейзаж мешался со снами Маи.
Она пыталась не спать, но непослушные веки сами собой слипались, двигаясь собственным маршрутом. Иногда она думала о пассажирах, которые дремали в своих купе под одеялами.
В общем вагоне никаких купе не было. «Жесткий» вагон был обычным плацкартным, под потолком горели всего несколько ламп, а храп и приглушенный характерный звук — кое-кто занимался сексом, запахи тел и семейные разборки были общим достоянием. Некоторые пассажиры ехали в этом поезде уже много дней. Их объединяла усталость от пребывания в закрытом пространстве. Рабочие-нефтяники, от которых несло кислятиной, круглые сутки шумно резались в карты, что вызывало общее негодование и жалобы. Цыганка, мотаясь туда-сюда, шепотом предлагала всем свои крашеные шали. Университетские студенты, путешествующие налегке, в наушниках были погружены в собственный мир. Священник смахивал хлебные крошки с бороды. Большую часть пассажиров не возьмешься и описать — все на одно лицо, как вареная капуста… Шатался по проходу пьяный солдат.
Все же Мая предпочла безвкусное общество «жесткого» вагона первому классу. Здесь пятнадцатилетняя девочка чувствовала себя своей. Худая, как карандаш, в рваных джинсах и короткой куртке-косухе на молнии. Волосы выкрашены в ярко-красный цвет. В одной корзине умещалось ее мирское имущество, в другой — скрыт от посторонних глаз младенец — девочка трех недель, плотно завернутая в пеленки. Она спала под мерное покачивание поезда. Последнее, чего сейчас хотелось Мае — ехать в купе под высокомерными взглядами снобов. И совсем не потому, что она не могла позволить себе первый класс.
В конце концов, Мая представила, что поезд — коммуналка на рельсах. Она свыклась с этим. Большинство мужчин оголены до нижнего белья, почти все в шлепанцах. Она внимательно следила за теми, кто был в рубашках с длинными рукавами. Они могли скрывать татуировки — этих, возможно, послали, чтобы вернуть ее назад… Избегая резких движений, она заняла пустую полку. И ехала, ни с кем не разговаривая; никто из пассажиров так и не заметил, что с ней был младенец.
— А что такого? Кто нас здесь знает? Не хочешь? Ну, тогда я один.
Мая любила придумывать истории о незнакомых людях. Но теперь все ее фантазии были связаны с ребенком, — он был немного чужим, но одновременно и частью ее самой. Ребенок, если подумать, оказался самым таинственным человеком, которого она когда-либо встречала. Она была уверена — ее ребенок был самым совершенным, словно сияющим — без изъяна.
Вася решительно сел на скамейку, поставил барабан между ног и уже приготовился поразить мир непревзойденным шедевром, когда Плахов остановил его.
Ребенок зашевелился, Мая пошла в тамбур в конце вагона. Там, стоя под ветром из полуоткрытого окна, под грохот поезда она кормила его, затянувшись сигаретой. Почти семь месяцев Мая не принимала наркотиков.
Полная Луна плыла рядом. От самого полотна простирались моря пшеницы, мелькали водонапорные башни, силуэты уборочных машин выступали в темноте, как потерпевшие крушение корабли. До Москвы было еще шесть часов.
— Ладно, давай сюда,— с мрачной решительностью сказал он— Что будете петь, маэстро?
Глаза ребенка смотрели на нее торжественно. Внимание Маи было так поглощено младенцем, что она не заметила, как в тамбур вошел солдат. Мая встрепенулась, когда услышала, как за ним захлопнулась дверь. Он сказал что-то вроде того, что курение вредит ребенку. Чужой голос вернул ее к действительности.
— Давай «Калинку»,— предложил Вася и откашлялся.— Ее везде поют.
Солдат бесцеремонно вынул у нее изо рта сигарету и щелчком послал в окно.
Игорь на мгновение замер над барабаном, затем принялся ритмично настукивать ритм песни. Рогов принял картинную позу и, отсчитав необходимое количество тактов, затянул:
Мая отняла ребенка от груди и прикрылась.
Солдат спросил, не помешает ли ребенок. Мая молчала… Тогда он велел ей опустить ребенка на пол. Она продолжала прижимать младенца. Теперь он грубо сунул руку под куртку и сильно сжал грудь — так, что проступило молоко. Голос его дрожал, когда он говорил ей в ухо, как он хочет… Но сначала она должна была положить ребенка на пол. Если она этого не сделает, он выбросит его в окно.
Калинка, калинка, калинка моя,
В саду ягода калинка-малинка моя...
Через секунду Мая поняла, о чем он. Если бы она закричала, мог ли кто-нибудь услышать?.. Если бы она начала сопротивляться, он швырнул бы ребенка за окно, словно кулек с отбросами. Она уже видела, как он лежит, словно окутанный листьями. Никто и никогда не смог бы найти его. Она понимала: все это — из-за нее, это — ее вина. Кто она, чтобы у нее был такой красивый малыш?
Пропев этот рефрен несколько раз, он начал импровизировать, придав тексту экзотический оттенок:
Прежде чем она успела положить ребенка на пол, дверь тамбура открылась. Появилась крупная женская фигура в сером, движением мясника схватила солдата за волосы и прижала нож к его горлу. …Она прошипела, что в следующий раз кастрирует его, и в подтверждение своего намерения энергично двинула под зад. …Вряд ли он смог самостоятельно добраться до следующего вагона с такой скоростью.
Когда Мая с ребенком вернулась на место, женщина тут же принесла чай из титана. Потом стала приглядывать, чтобы Маю никто не обидел. Ее звали Елена Ивановна, а проводники на маршруте величали бабой Леной.
Кокосы-мокосы, кокосы мои,
В саванне абрикосы-кокосы мои... Эх!
Измотанная Мая, наконец, позволила себе по-настоящему заснуть, — тихо соскользнула в темноту, обещавшую забвение.
При первых звуках Васиного пения вокруг стали собираться чернокожие граждане, пораженные небывалым зрелищем. Одни удивленно переговаривались, другие широко улыбались и, пытаясь помочь исполнителям, хлопали в ладоши. Однако никто из них не бросил ни монетки в бейсболку, которую Вася предварительно разместил на земле. Чего греха таить, пел Василий Иванович хреново. Не Элтон Джон.
Когда Мая открыла глаза, солнечный свет заливал плацкартный вагон. Поезд стоял на платформе. Пространство вокруг заполняло жужжание мух, носившихся в теплом воздухе. Мая почувствовала напряжение в груди. Часы на руке показывали пять минут восьмого. Поезд должен был прибыть в шесть тридцать. Бабы Лены и след простыл. Исчезли и обе корзины.
Краем глаза Плахов заметил, что напротив них остановился автомобиль, откуда высунулся толстый белый африканец. Он с негодованием посмотрел на невиданное шоу, сплюнул и дал по газам.
Мая поднялась и, пошатываясь, пошла к выходу. Другие пассажиры — буйные нефтяники, университетские студенты, цыганка и священник — ушли. Баба Лена тоже исчезла. Мая была в поезде одна.
Игорь вошел в раж. «Не „Бекстрит-бойз\", конечно, но для аборигенов сойдет»,— подумал он, рьяно выстукивая зажигательный ритм.
— Такого здесь еще не видели!
Она шагнула на платформу и двинулась сквозь толпу ранних пассажиров, они садились на поезд на противоположной стороне платформы. Все вокруг просто пялились на нее. Грузчик саданул по ноге краем тележки. Проводники у дверей вагонов не помнили никого, кто мог бы оказаться бабой Леной с младенцем. Вопрос казался нелепым, ведь его задавала странная девочка — сама совсем ребенок.
— Надо тему сменить! — крикнул певец.— Денег все равно не дают. Давай этих, «татушек»! Их должны знать. В аэропорту крутили.
Люди на платформе прощались. Роились сотнями у киосков и прилавков, где продавали сигареты, диски и пиццу. Масса народа дремала в полузабытьи в зале ожидания. Одни направлялись на просторы Сибири, другие — на Восток — к Тихому океану, третьи — просто ждали и спали.
Игорь сменил ритм, а Рогов монотонно завыл, приплясывая на месте и путая слова:
Ребенка нигде не было. Пропал ребенок.
Мы убежим, все будет просто:
Ночь упадет, крышу уронит,
И что-то там на перекрестке,
И хренота нас не догонит.
Небо уронит ночь на ладони.
Нас не догонят, нас не догонят...
2
Собравшиеся вокруг слушатели начали весело пританцовывать в такт музыке. Сделав паузу, певец подмигнул аккомпаниатору.
Виктор Орлов стоял под душем с закрытыми глазами, наклонив голову. Дежурный санитар в хирургической маске, защитных очках, резиновом фартуке и перчатках поливал его голову дезинфицирующим раствором. Раствор капал с носа и четырехдневной щетины, струился по впалому животу и голой заднице милиционера. Под ним натекла уже приличная лужа. Со стороны Виктор был похож на мокрую, дрожащую обезьяну с пучками волос в разных частях тела, черными следами от ушибов и когтей, — толстых, как рога.
— Нравится афро-африканцам!
Станционного санитара давно прозвали Лебедем за длинную шею. Начав как карманник и стукач, он гордился тем, что пробился к ответственной должности, наделявшей его властью.
Вася улыбнулся танцующим вокруг неграм, показал пальцем на бейсболку и пропел:
— Я позвонил, как только привели лейтенанта Орлова. Сразу сказал себе — звони следователю Ренко. Это будет ему интересно.
Мани, мани — кидай туда!
Рэнды давай, рэнды!
— Правильно сделал, не забуду, — сказал Аркадий…
Негры наконец стали бросать деньги — мелкие купюры и монетки, которые быстро наполняли бейсболку.
— Мы делаем, что можем.
Неожиданно раздался резкий скрежет тормозов, и на обочине дороги, прямо напротив скамейки, где господа офицеры давали представление, остановился синий микроавтобус с надписью «TV-2 canal» на борту. Дверь машины мгновенно распахнулась, на улицу выскочили молодая высокая женщина в светлом комбинезоне с микрофоном в руках и бородатый оператор с камерой на плече.
— Так… А не принимает ли наш старый друг Виктор что-нибудь новенькое, кроме алкоголя? — Героин, метадон, антифриз?..
Корреспондент что-то прошептала оператору, и тот живо забегал вокруг веселого сборища, снимая с разных ракурсов оперов и их слушателей.
— Нет, думаю, только водку.
Парочка чернокожих полицейских возникла из ближайших кустов и, поигрывая дубинками, встала прямо за спиной у «музыкантов».
— Да, он — старой закалки…
Игорь понизил ритм и проскрипел пританцовывающему Рогову:
— Ну, вот… Дезинфицирующий раствор уничтожит вшей, бактерии и микробы… Это — плюс. Но за здоровье вашего друга я не ручаюсь. Давление слишком низкое… Зрачки расширены. Никаких признаков травмы головы нет. Сейчас ему необходимо одно — детоксикация. Я дал ему валиум, сделал укол витамина В, чтобы немного успокоить. Лучше бы он оставался здесь, чтобы за ним можно было присмотреть.
— В вытрезвителе?..
— Завязывай, Киркоров, пресса приехала...
— Конечно, мы же боремся за трезвость…
«Киркоров» заглох и под аплодисменты, поклонившись благодарной публике, поднял с земли бейсболку, наполненную честно заработанной валютой.
— …Нет, если он может идти… — Аркадий потянулся за полиэтиленовым пакетом с одеждой.
— Понял, что петь надо? — Вася дружески похлопал по плечу владельца барабана и собрался было переместить содержимое бейсболки в карман шортов, как вдруг мускулистая черная рука вырвала кепку из его рук. Полицейские поняли, что их время пришло.
Санитар размотал в душевой кабине шланг и открыл воду посильнее. Виктор невольно отступил назад, когда вода ударила в грудь. Санитар ходил вокруг, поливая из шланга, направляя струю под разными углами.
— Алло, коллега! Осади! Это наши рэнды,— возмутился российский оперуполномоченный, вырывая бейсболку из рук южноафриканского блюстителя закона.
— У вас разрешение есть? — поинтересовался африканский коп на ломаном английском языке.
Было нелегко арестовать за пьянство. Трудно отличить алкоголизм, например, от «…распития бутылочки с друзьями» — для веселого времяпрепровождения, или из-за грустного настроения, дня рождения, 8 Марта, в конце концов — просто желания помочиться под стену… Трудно выяснить, законной ли была выпивка, когда планка закона установлена так высоко. Последствия, однако, могли быть ужасающими. Штраф — небольшой, но семье и коллегам сообщат. В данном случае сообщили бы начальнику Виктора, который и без того угрожал понизить его в должности. Хуже того — упорные алкоголики могли загреметь на 15 суток. А каково менту в тюрьме?..
— Мы их напели! — кричал русский коп, ухватившись за козырек бейсболки и перетягивая ее к себе.
Часы на стене щелкнули на 00:00.
— Слышь, френд,— поддержал Плахов,— кончай беспердельничать. В собственную безопасность стуканем. Кончай, говорю.
Полночь. Виктор опоздал на дежурство уже на четыре часа.
Местному менту надоело играть в тяни-толкая с непонятливым белым, и он наградил Рогова двумя резкими ударами дубинкой. Вася сразу отстал и ухватился за ушибленный филей. Дать сдачи он, конечно, мог, но это было чревато международным конфликтом и разладом афро-российских отношений. Оставалось скромно удалиться с места происшествия.
Аркадий собирал его одежду в слабо освещенной палате, двигаясь между кроватями с пропитанными мочой простынями, — здесь спали мужчины, накачанные седативными препаратами. Ножки кроватей были отпилены, чтобы при падении никто не поранился. Все фигуры в помещении были неподвижными — все, за исключением одной: кто-то попытался высвободиться из-под ремней и быстро зашептал Аркадию: «…Я — Бог, Бог — дерьмо, я — дерьмо, Бог — дерьмо, Бог — собака, я — Бог…» — и так без остановки.
— Козлы! — дежурно выругался Василий Иванович.— Руку напрочь отсушили, прокуратуры на них нет.
— Вы, видите, у нас здесь всякие, — сказал Лебедь. Перед ним лежали служебное удостоверение Виктора, ключи, сотовый и личное огнестрельное оружие. Он ждал, когда Аркадий подойдет к столу.
Полицейские поигрывали дубинками возле скамейки и, ухмыляясь, смотрели вслед удаляющимся белым.
Они вытерли и одели Виктора, преодолевая его сопротивление.
К незадачливым музыкантам подскочила женщина с микрофоном, подсунула его под нос Васе и что-то бегло залепетала по-английски. Оператор, не прерываясь, снимал оперов.
— Чего она еще хочет? — поморщился Рогов.
— Его не зарегистрировали, надеюсь?.. — Аркадий просто решил проверить.
— Как звать, спрашивает.
— Он никогда здесь не был.
— Нельсон Манделай и екарный бабай!— рявкнул в микрофон Рогов.— Напредставлялись уже по самые помидоры, ешкин кот.
Аркадий выложил пятьдесят долларов и повел Виктора к двери.
— Ноу коммент,— бросил корреспондентше Игорь и увлек раненого товарища через дорогу.
— Я — Бог!.. — доносился голос с кровати.
Представители прессы расстроенно посмотрели им вслед и, о чем-то коротко переговорив, погрузились в подъехавшую машину.
«Бог пьян», подумал Аркадий.
Аркадий сел за руль «Лады» Виктора. «Жигули» Аркадия были в ремонте, все еще не пришла новая коробка передач. А Виктора лишили прав из-за вождения в пьяном виде. Виктор был умыт и чисто одет, но от него разило водкой — словно жаром из печи. Аркадий наклонился и открыл окно, чтобы впустить свежий воздух. Началась пора коротких летних ночей — не таких, как настоящие белые ночи в Санкт-Петербурге. Но все же было светло, засыпать становилось труднее, отношения между людьми портились от бессонницы. Милицейская рация постоянно трещала.
Микроавтобус туристической компании, в которой трудилась Даша, остановился перед перекрестком в районе Констанции. Уже в десятый раз добросовестный гид набирала по мобильному телефону номер отеля, но всякий раз портье ледяным голосом сообщал ей, что джентльмены из России еще не вернулись.
Аркадий сунул Виктору трубку.
— Звони. Пусть на Петровке знают, что ты — при исполнении.
— Вот ведь свалились на мою голову!— Даша нервно захлопнула крышечку мобильника.— Какие безответственные люди!
— Кого это волнует? Может, я сдох…
— Может, плюнем на них и домой поедем? — предложил Володя, который заранее возненавидел нерадивых подопечных жены.— Пускай сами выпутываются...
Виктор все же собрался и позвонил диспетчеру. Удивительно, но в тот вечер никто в его районе не был убит, изнасилован, никто ни на кого не напал.
— Нет, Вова, так нельзя,— строго ответила Даша.— Я за них отвечаю, и мы должны их найти. Обязательно.
— Красота! А где моя пушка?..
— Хорошо,— пробормотал Володя.— Я им фюзеляжи-то намылю, путешественникам...
— Держи. Не хотелось бы узнать, что она попала в чужие руки.
— Что? — не расслышала Даша.
Аркадию показалось, что Виктор стал засыпать, но нет, временами он что-то бормотал… «Жизнь будет прекрасна без водки, но так как мир ужасен, то людям водка нужна. Водка — в нашей ДНК. И это — факт. Ведь русские — перфекционисты. И это — наше проклятие. Из нас выходят великие балерины и шахматисты, а остальные превращаются в ревнивых алкоголиков. Вопрос не в том, почему я не пью меньше, вопрос в том, почему ты не пьешь больше?..»
— Нет, ничего — так, песенку одну вспомнил.
— Милости прошу.
— Во, и я об этом. Спасибо.
Время приближалось к полудню. Измотанные африканским гостеприимством российские «бизнесмены» устало перемещались в душном пространстве жемчужины Африки — Кейптауна. Кругом высились высокие заборы, поверху затянутые несколькими рядами колючей проволоки, сверху жарило беспощадное солнце. Жемчужина, она и есть.
Другие автомобили, мордатые иностранные монстры, оказавшись позади, начинали гудеть, но надолго не зависали — обгоняли. Выхлопная труба и глушитель «Лады» болтались под кузовом, иногда чиркали об асфальт, пуская фонтаны искр. Все старались держаться подальше.
— Однако как все поменялось,— изрек Вася, потирая ушибленное полицейской дубинкой предплечье.— Сколько лет их здесь белые долбали, а теперь за заборами попрятались и сидят дрожат, как зверьки какие-то.
«Лада» была настоящей развалиной — такими же были и ее пассажиры, двое мужчин, — невольно думал Аркадий. Он мельком глянул на себя в зеркало заднего вида. Кто этот стареющий мужик, которого он поднял с кровати? — он взял одежду Аркадия и занял его рабочее место в прокуратуре.
— Это урок.— Плахова потянуло на философские обобщения.— Никогда никого нельзя загонять в угол. В результате все оборачивается именно так — заборами и проволокой.
Виктор ожил.
— Похоже, нас тоже загнали,— вздохнул Рогов.
— Я читал как-то в газете о двух дельфинах, они пытались утопить какого-то мужика в Греции или где-то там еще. Мы всегда слышим о благородных дельфинах, приносящих утопающих на берег. Но на этот раз они толкали его в открытое море. Я задумался, что было не так с этим несчастным сукиным сынком? И понял — он был русским и, конечно, немного выпил. Почему с нами всегда происходит что-то не то? Возможно, до этого дельфины уже десять раз его спасали. А потом решили — хватит. Как ты думаешь?
Из-за поворота вынырнул оранжевый таксомотор и остановился возле одного из домов. Из салона машины вышла шикарно одетая чернокожая дама, направилась к воротам своего дома. Следом за ней вылез водитель, открыл багажник и принялся доставать сумки с покупками. Он ставил их прямо на дорогу рядом с автомобилем.
— Возможно. Мы должны сделать официальное заявление по этому поводу, — отшутился Аркадий.
— О чем это мы должны заявить официально?
— Погоди-ка, Вася, я сейчас— Игорь быстро подскочил к машине. Он выхватил сумки из-под носа растерявшегося от неожиданности водителя и потащил их к открытым воротам.
— О том, что Россия давно перевернулась вверх дном…
Улыбаясь, Плахов пронес свою ношу в ворота мимо хозяйки, от неожиданности потерявшей дар речи. Изумленный Вася замер на месте и глядел, как его напарник исчезает в глубине большого колониального дома, стоящего посреди густых зеленых зарослей.
Плахов вернулся из ворот минуты через три. Лик его сверкал торжеством, а правая рука сжимала несколько разноцветных купюр.
— Вот, Вася, подхалтурил. Ты рот-то закрой, а то малярийный комар залетит.
Аркадий понимал, что не смог закрепиться — ни внизу, ни вверху. Он был следователем, который никакими делами сейчас не занимался. Прокурор постарался сделать так, чтобы Аркадий просто выполнял приказы, не давая ему возможности чему-то сопротивляться. Никаких дел означало — никаких выездов на расследования. Аркадия просто игнорировали, разрешали в рабочее время читать романы и поливать фикусы.
— Ну, ты даешь, Игорюха, не ожидал,— обалдел Рогов.
— А у меня, кстати, появилась одна идея,— щелкнул пальцами опер-носилыцик,— по поводу даниловского приятеля.
Да, теперь у Аркадия появилось свободное время, но он не мог проводить его с Женей. В свои пятнадцать лет мальчишка был на пике угрюмой юности. Женька пропускает школу?.. Ну и что… У Аркадия, все равно, не было права голоса. Его опека не была зарегистрирована официально. Изредка он мог предложить Женьке только чистую постель, чтобы безопасно и в тепле скоротать ночь. А потом не видеть его неделями, и вдруг случайно напороться на него в другой жизни. Обычно он устало тащился по улице, спрятавшись под капюшоном. Если Аркадий пытался приблизиться, Женька останавливал его ледяным взглядом.
Плахов подошел к водителю такси и вложил в его черную длань деньги:
Директор детского приюта, из которого сбежал Женя, утверждал, что между мальчиком и Аркадием существовали особые отношения. Когда-то отец Жени стрелял в Аркадия. И если эти отношения не были особенными, то какими они могли быть?..
— Ту тиви сентре.
Накануне рокового дня друзья принесли шампанское и торт, чтобы отпраздновать день рождения Аркадия. Потом произносили такие яркие и многословные речи о ценности дружбы, что женщины плакали. Аркадию и некоторым уже пьяным мужчинам прошлось напомнить, что он еще не умер.
— О\'кей, гайз,— ответил тот, пересчитав деньги.
На следующий день он написал прошение об отставке.
«С полудня сегодня прошу освободить меня от обязанностей по службе в Прокуратуре Российской Федерации.
Аркадий Кириллович Ренко,
старший следователь».
Но доставить Зурину такого удовольствия он не мог. Подумав, Аркадий сжег заявление в пепельнице.
— Куда это мы, Игорек?
И жизнь понеслась дальше.
— На телевидение.— Плахов многозначительно посмотрел на брата по несчастью.— Используем нашу популярность в служебных целях.
На лестничной площадке напротив его квартиры появился новый сосед — молодая женщина. Ее почти всегда не было дома. Но иногда требовалась помощь — например, найти ключ в бездонной сумке. Выяснилось — очень молодая журналистка… Жила — жгла свечу сразу с двух концов. Однажды ночью она нарисовалась у его двери с огромным синяком под глазом, а в затылок ей дышал какой-то малый. Свет на площадке, как обычно, не горел. Аркадий не смог как следует рассмотреть его лица. Однако мужчине в открытую дверь был хорошо виден Аркадий — с пистолетом в руке. Неизвестный тут же исчез, скатившись вниз по лестнице.
— Все хорошо. Ничего не было, — сказала Аня. — Правда-правда. Спасибо, большое спасибо. Вы — настоящий герой. Я, должно быть, ужасно выгляжу.
Оранжевое такси растворилось в лабиринте улиц, а мимо того места, где оно стояло буквально три минуты назад, проехал белый микроавтобус, управляемый флегматичным Клаусом.
— Куда же они могли подеваться? — Даша задавала этот вопрос в десятый раз.
— Кто это был?
— Куда-куда, на кудыкину гору,— ответил ей хмурый Володя.— Забурились, поди, в какой-нибудь кабак и отвисают там по полной.
— Друг.
— Они вроде непьющие.
— Друг?..
— Ах, они еще и непьющие! Не иначе сволочи,— ругнулся Володя и полез в карман за очередной сигаретой.— Может, в полицию заявим?
— Да.
— Больше ничего не остается,— вздохнула Даша и повернулась к водителю: — Давайте в ближайший полицейский участок...
— Вы собираетесь сообщать об этом в милицию?
— В милицию? Вы, должно быть, шутите. Ах, да, вы, ведь, следователь, что ли. Я о вас слышала, — сказала она и отшутилась: — Я свято верю в честность и храбрость наших доблестных милиционеров в борьбе с преступными элементами в обществе.
Клаус безразлично кивнул.
Он расслышал, как она расхохоталась, как только вошла в свою квартиру. На следующий день вечером она постучалась к Аркадию сама… Бутылки и тарелки, не убранные со вчерашнего дня рождения, хаотично располагались повсюду.
Сыщики-бизнесмены-певцы-носильщики покинули таксомотор на автостоянке перед кейптаунским телецентром.
— Вечеринка?
— Ну, и где их искать? — задал резонный вопрос Василий Иванович.
— Ну, так, не Лукуллов пир — просто собрались несколько друзей.
— Второй канал. Я на автобусе прочитал,— ответил внимательный Игорь Сергеевич.
— В следующий раз зови. — Она достала из сумки две банки икры и штуку баксов.
Они уже направились ко входу в здание, когда рядом с ними затормозил синий микроавтобус, и из него выпрыгнула суетливая молодая женщина с микрофоном.
Она представилась корреспондентом второго канала кейптаунского телевидения Софи Мартен и полюбопытствовала у российских путешественников, кого они ищут. Оператор с телекамерой маячил за ее спиной, с интересом разглядывая гостей из Северного полушария.
— Не-е-т, не надо.
— Ви фром Раша,— пояснил Игорь.— Ви а лукинг фор ю...
— Мы квиты. Мне ее все время суют, а я терпеть не могу икру. А где женщина, что с тобой жила?
— Раша? — удивилась Софи.— Фор ми?
— Она ушла.
— Йес,— подтвердил Плахов.— Только ви инглиш так, соу-соу...
— Ты уверен, что не разрезал ее на мелкие кусочки и не разослал почтой по всей стране?.. Шутка. Да, кстати, тебе удалось выбить дерьмо из моего дружка. Это пошло ему на пользу.
…Ее звали Аня Радыкова, Странно, но, увидев ее неделю спустя по телевизору, он заметил все тот же синяк. Она говорила о насилии в кино и рассуждала об этом непредвзято, как настоящий профи…
Софи кивнула и обернулась к оператору:
— Герт, надо найти Иржи. Он, кажется, знает русский.
Позвонил диспетчер. Аркадий снял трубку.
Оператор кивнул и достал из кармана мобильный телефон.
— Орлов слушает.
— Вэлком,— пригласила Софи загадочных иностранцев, и те проследовали за ней в здание телецентра.
Диспетчер насторожилась. Выяснила, в порядке ли он, и действительно ли на службе.
Щуплый лысоватый чех Иржи зашел в студийное помещение, поздоровался с Гертом и Софи, протянул руку оперативникам:
— Да, — ответил Аркадий.
— Меня звать Иржи. Я из Праги. Здесь делаю кино для Чехии.
— Вы же звонили уже, и голос был не таким бодрым. Люди-то о вас разное поговаривают.
— Хрен с ними. Что там?..
— А мы из Петербурга. Это в России,— на всякий случай пояснил Плахов.— Сотрудники Эрмитажа. Это такой музей. Очень большой.
— Ладно, вроде вы живой там. Можете взять дело, кажется, передоз?.. Скорая подъедет позже.
— Я знаю. Ви приехали отдохнуть?
— Где?..
— В командировку. По заданию нашего руководства.
Аркадий слушал и одновременно разворачивался на 180 градусов прямо перед накатывающим на него потоком машин.
— Только нас черножо... черные ограбили,— вступил в разговор Вася.— Документы, деньги — все забрали. Вот мы и пришли сюда за помощью.
То, что на туристических картах обозначено как Комсомольская площадь, москвичи называют площадью Трех вокзалов или просто Три вокзала. Здесь заканчивались железнодорожные пути трех направлений дальнего следования, здесь же были пересадочные станции двух линий метро, поверху проходил с десяток маршрутов наземного транспорта. Снующие всюду пассажиры прокладывали себе путь, как плохо организованные армии, сквозь ряды торговцев цветами, майками с Путиным и Че, дисками, меховыми шапками и всякой галантереей. В продажу шли плакаты, военные медали и прочий советский китч.
Иржи сочувственно покачал головой и сказал что-то Софи, которая согласно закивала в ответ.
Днем Три вокзала плыли в постоянном движении — настоящий Римский Колизей, грандиозный круг забит автомобилями. Однако ночью, когда схлынет толпа, а площадь освещается прожекторами, на свет летит масса паразитов… Аркадию казалось, что вокзалы похожи на оперные декорации. Ленинградский вокзал — на венецианский дворец, Казанский вокзал казался восточной мечетью, а Ярославский был похож на лицо клоуна в колпаке. К вечеру появлялась публика, которую скрывала дневная суматоха: воры-карманники, мальчики-зазывалы, раздающие флаеры в стрип-клубы, сауны «для досуга» и казино, стайки подростков, ищущих приключений, медленно бредущие простаки. Мужчины с неопределенными намерениями и неизменной банкой пива в руке держались небольшими группами, наблюдая за проститутками. Женщины стреляли хищными взглядами. Видно, что они готовы дать клиенту прямо в ближайшей подворотне.
— Вот все, что осталось.— Игорь достал из портмоне календарик с изображением Эрмитажа.
Пьяные были всюду, но их было трудно заметить — они были серыми, как тротуар, на котором валялись. Одни были перевязаны, у других сочилась кровь, третьи висели на костылях — как раненые, бредущие с войны. В каждом дверном проеме примостились один или два «жильца» — бездомные, для которых Три вокзала — их ночлежка. Широкоплечий безногий нищий толкал свою тележку мимо цыганки — она рассеянно кормила грудью ребенка. У Трех вокзалов собирались калеки, изгои и прочие, обычно невидимые, члены общества, — как на Поле чудес — только никаких чудес не предвиделось.
Иржи взял календарь и, поднеся его к близоруким глазам, внимательно рассмотрел, а потом передал Софи.
— А зачем ви пели в парке? — спросил он.—
Аркадий выскочил на тротуар у Ярославского и направил машину через небольшую площадь в направлении рабочих вагончиков. Они так долго стояли на одном месте, что шины полностью спустились.
Ведь это небезопасно...
Он спросил Виктора:
— На такси зарабатывали, чтобы в отель вернуться.
— Хочешь остаться в машине? Я могу прикрыть тебя…
— Ви просто сенсация,— улыбнулся Иржи.—
— Да нет, надо идти…
Такого никогда не видели здесь.
Рабочие бытовки были для местных родным домом: четыре двухъярусных кровати и буржуйка. Туалета, душа и прочих удобств не предполагалось. Летом там можно было свариться, зимой — замерзнуть. Единственное, что напоминало о том, что здесь живут — дверь и окно. Ну, что делать, рабочие — сплошь мигранты, все они приехали из Средней Азии. Таджики, узбеки, киргизы, казахи… Впрочем, для москвичей все они были лицом одной национальности — таджиками.
— Слушай, Иржи, помоги нам, если можешь,— попросил Плахов.
Как в театре. Где русские — актеры, а таджики — необходимые, но невидимые рабочие сцены. Они выполняли самую низкооплачиваемую и слишком опасную для любого москвича работу.
— Чем я могу помочь — ведь я не детектив. Вам надо в полицию.
Виктора и Аркадия ждал капитан железнодорожной милиции по кличке Коль. Тот резал сырой лук и один за другим поглощал кольца, чтобы даже летом не подхватить простуду. От лука у него текли слезы, и он постоянно утирал их.
— Да нет, ты не так нас понял,— включился Вася.— Нам надо человека одного разыскать. Игорь, покажи ему фотку.
— Слишком много шума из-за мертвой шлюхи.
Плахов достал фотографию седого джентльмена и протянул ее чеху.
Электропроводка у бытовки была оборвана, но удлинитель, пропущенный через окно, дотягивался до крюка на потолке. Голая лампочка тускло горела. У задней стены была настоящая помойка: упаковки от гамбургеров, пустые банки из-под содовой, одноразовые стаканы. На низкой койке на грязном матрасе лицом вверх с широко открытыми глазами лежала женщина. Аркадию показалось, что ей не больше восемнадцати-девятнадцати лет. Кожа у нее была светлая, мягкие каштановые волосы и светло-голубые глаза. На ней был дешевый стеганый пиджак, отделанный синтетикой. Одна рука была поднята вверх, как будто она произносила тост, другая — уперта в бок.
Иржи перевел просьбу музейных сотрудников кейптаунским телевизионщикам и рассмотрел фото.
— Кто это?
Ниже пояса женщина была голой, ноги — скрещены, на внутренней поверхности левого бедра можно было разглядеть модную татуировку — бабочку — любимый сюжет проституток. Полупустая литровая бутылка водки стояла на полу рядом с джинсовой юбкой, трусами и блестящими сапогами с высокими каблуками. Аркадию захотелось ее прикрыть, но по правилам ничего нельзя было трогать, пока судебно-медицинские эксперты не закончили свою работу.
— Миллионный посетитель Эрмитажа,— без запинки соврал Плахов.— Со дня юбилея города.
На матрасе было разбросано содержимое черной сумочки из лакированной кожи — помада, румяна, расческа, дезодорант, зубная паста и щетка, носовой платок, спрей с перцем и открытая банка аспирина, из которой на матрас просыпался порошок. Среди всех этих предметов Аркадий не обнаружил паспорта.
— О да, триста лет! — закивал чех.
Коль занял позицию в двери бытовки. Гашиш и героин текли здесь рекой, и отношения между городской и железнодорожной милицией напоминали дела в воровском мире.
— Мы привезли ему приглашение,— медленно продолжил загрузку опер, давая Иржи возможность перевести его слова Софи и Герту— От директора музея. А у нас ему чек вручат на триста тысяч долларов. И памятную медаль. Прикинь?
— Кто обнаружил тело? — спросил Виктор.
Рогов внушительно кивнул, подтверждая слова товарища.
— Не знаю. К нам поступил звонок от случайного прохожего, — ответил капитан.
— И сколько таких «случайных» будет?..
Софи и Герт принялись живо обсуждать полученную информацию. Было заметно, что они очень заинтересовались. Журналистка что-то сказала Иржи, и тот перевел ее вопрос:
— Кого? Людей у «трешки» в средний день?.. Приблизительно миллион. Я не обязан знать каждого в лицо.
— А ее ты знаешь?..
— Почему вы думаете, что он здесь?
— Нет, такую татуировку я бы запомнил, — Коль не мог отвести от нее взгляда.
— Кто поставил сюда бытовку? — спросил Аркадий.
— Он в группе туристов был. Как раз из Кейптауна.— Плахов забрал фото и ткнул в него пальцем.— Это камерой слежения снято.
— Откуда я знаю?..
— Отличный сюжет! — улыбнулся Иржи.
— Классный нож…
Софи и Герт думали точно так же. Они, перебивая друг друга, стали что-то говорить Иржи, и тот кивал им в ответ. Наконец обмен мнениями закончился.
— Очень острый.
— Они согласны поговорить с редактором.— Иржи указал на Софи и Герта.— Но у них есть одно условие...
Кроме того факта, что женщина была мертва, она, казалось, некогда обладала хорошим здоровьем. Аркадий не увидел очевидных следов порезов или ушибов. Температура тела, тонус мышц и отсутствие синевато-багровых полос от смешивающейся после смерти крови указывали на то, что умерла она не больше двух часов назад. Он посветил фонариком на радужную оболочку и увидел, что она уже ослабела. На роговице следов кровотечения не было — никаких указаний на травмы головы. Не было ни разбитого носа, ни содранных щек или следов игл — ничего. На предплечьях и руках также не было ран от борьбы, не было стертой кожи на суставах. Под ногтями — грязь, но никакой выцарапанной в борьбе ткани. Казалось, будто она умерла во сне…
— Какое еще?