Майкл: Вообще-то, я никогда не слышал, чтобы так говорили.
– Что, Петрович, сильно подвернул? Может, «скорую» вызовем?
Лицо его сочувственно сморщилось, и Ивану Петровичу стало неудобно за свое вранье, но он утешил себя тем, что сказать правду было бы еще хуже.
– Да нет, не надо. Пройдет потихоньку. Мне б до дивана добраться, а там пройдет, отлежусь.
Стив: Общаясь со мной, ты каждый день чему-то учишься. Но да, он был большой шишкой в Нью-Йорке и постоянно критиковал нас за то, что мы изображаем итальянцев в плохом свете, а потом – угадайте что? Он обанкротился, на него подали в суд, он задолжал миллионы долларов и в итоге был осужден за лжесвидетельство.
– Ладно. Какую ногу-то вывихнул?
Майкл: Так кто же выставляет итальянцев в плохом свете?
– Какую? Вот эту, левую.
Витя с готовностью подставил плечо, согнувшись (роста он был баскетбольного), и они двинулись.
Стив: Между тем у нас есть самые положительные герои, которые когда-либо появлялись на телевидении: Мелфи – врач, ее муж – врач, родители Кармелы, все это положительные образы итальянцев, каких вы никогда раньше не видели.
– Слышь, Вить, как лифт, нормально работает? – спросил Иван Петрович, добросовестно хромая, но стараясь не переигрывать.
– Да чего ему сделается?
Майкл: Не говоря уже о том, что их должен порадовать тот факт, что один из самых успешных сериалов в истории телевидения – и более того, одно из величайших произведений искусства, – был написан, снят, сыгран и спродюсирован командой преданных, невероятно талантливых итало-американцев.
– Это хорошо. А то я думаю, вдруг еще и лифт сломается.
Стив: И этот Фугази – вот откуда, кстати, происходит это слово.
– Ну, ты даешь, Петрович. У нас же два лифта. Оба одновременно всего-то один или два раза ломались, и то во время заселения дома.
Майкл: Я знаю. Для тех, кто не в курсе, fugazi – итальянское сленговое выражение, обозначающее нечто абсолютно фальшивое.
Они вошли в кабинку на этот раз грузового лифта, и Иван Петрович облокотился о стенку, выставив якобы больную ногу вперед.
– Ну, поехали? – спросил Витя сам себя и нажал на кнопку.
Стив: И этот тип сам лжесвидетельствует, а жалуется на нас. А потом, когда сериал стал грандиозным хитом, он пытался подлизаться к нам. Однажды вечером мы были в ресторане «Элен» – я, Федерико, еще пара парней – ужинали. И он прислал нам бутылку вина. Мы отказались, а Федерико вернул ему подарок и потом еще отправил вторую. Типа, держи свое гребаное вино, приятель. Нам оно не нужно.
Иван Петрович напряженно смотрел на сменяющиеся цифры на табло: 7… 8… 9.
– Все, прибыли, – прокомментировал Витя. – Наша остановка.
Майкл: После выхода этой серии в эфир Доминик и Лоррейн получили приглашение на парад в честь Дня Колумба в Нью-Йорке. И им обоим запретили участвовать, несмотря на то что их позвал мэр Майкл Блумберг. Блумберг так разозлился, что сам отказался от парада и пригласил их на обед. Это был первый случай, когда мэр Нью-Йорка не участвовал в мероприятии в честь Дня Колумба.
Дверь лифта отползла в сторону.
Стив: Знаете, что я думаю? Раньше я был постоянным слушателем ток-шоу Imus
[107]. Однажды я пришел на его радиошоу в понедельник утром. Он сказал: «Я читаю много жалоб на насилие в вашем сериале». Я ответил: «Их отправляет кучка неудачников, которые живут со своими мамашами, обсуждают в чатах, хорошее шоу или нет, и вечно ноют». Когда я вышел из студии, то получил множество сообщений от парня с канала HBO, который отвечал за имидж сериала в соцсетях. Я позвонил ему и спросил: «Пит, в чем дело?» А он: «Ты что-то сказал?» Я ответил: «Да». Он объяснил: «Ну, они, блядь, убивают тебя в сети».
– Вот черт. А почему десятый этаж?
– Лифт глючит, – ответил Иван Петрович, – не видишь, что ли.
Майкл: В чатах.
– Что, проедем вниз на этаж?
– Не надо.
Стив: Он приказал: «Не говори ни слова, дай мне все уладить», – и написал извинения.
Иван Петрович прикинул, что имитировать хромоту лучше спускаясь вниз, чем поднимаясь, а что подниматься придется, он уже почти не сомневался.
Майкл: Всем живущим с мамашами. [Смеется.]
– Ну, как скажешь, – с сомнением сказал Виктор.
Стив: Все прошло, но они добивали меня, говоря: «Твои пятнадцать минут истекли. Ты гребаный неудачник. Ужасный актер. Ты никогда больше не будешь работать». Это было жестоко. Но знаешь что? Ты ведь не можешь угодить всем.
Когда они проковыляли вниз по лестнице и перешли по балкону на площадку лифта, Виктор изумленно выдохнул:
Майкл: Нет. Ты не можешь сделать всех счастливыми, но ты должен быть готов оставаться верным своему делу, избегать самоцензуры, несмотря ни на что, быть изобретательным и выходить за рамки привычного. Дэвид так и сделал.
– Восьмой этаж, – и замер, уставившись на надпись.
Стив: Как ты упомянул в начале подкаста, Майкл, многие зрители высказывали свои мнения, а вы заявили: «Здесь не Burger King. Вы не можете делать все по-своему».
– Что за хрень, Петрович? Мы ж только на один этаж спустились. Как мы здесь оказались?
Майкл: Именно так.
– Не хотите ему объяснить, как вы здесь оказались? – поинтересовался голос.
Стив: Но вернемся к сериалу – Джоуи Пэнтс, Джо Пантольяно, получил «Эмми» в этом сезоне – за эту серию и за ту, что вышла позже, «Кто бы это ни сделал». Он был хорош в обеих. Но в этом эпизоде он меня действительно разозлил.
Иван Петрович не ответил. Ему было страшно. Значит, это не сумасшествие, не бред.
Майкл: Почему? Что случилось?
Но как можно доверять тому неизвестному и непонятному, поселившемуся в тебе, даже если оно дает ответ на любой вопрос, делает все, чтобы ты в него поверил, и ведет себя тактично и дружелюбно.
Стив: Речь о начальной сцене серии «Кристофер». Мы все перед рестораном Satriale\'s, за длинным столом, в холодный день.
Что живет там, внутри? Может быть, в глубине его тела сейчас прорастает нечто страшное, какое-нибудь гигантское насекомое, и с каждым днем оно будет становиться все больше, пока из-под кожи не полезут острые зеленые шипы, и тогда мясо, уже ненужная и отслужившая свое оболочка, лопнет и отвалится, обнажив гладкие суставчатые конечности космического монстра.
Майкл: Кстати, мы все время забываем упомянуть, что ресторан Satriale\'s был одним из немногих мест, которых на самом деле не существовало.
А что, если, пока не поздно, сигануть с балкона на асфальт? Спасти человечество от грядущей катастрофы…
Стив: И еще не было магазина, торгующего свининой.
– Ну, что делать будем? – спросил Витя. – Опять пешком пойдем?
Майкл: Для пилота они снимали в настоящей мясной лавке. Но как только сериал взяли на канал, реквизиторы нашли пустую витрину в Керни и превратили ее в магазин, торгующий свининой.
– Да нет. На лифте поедем, вызывай.
Стив: Его снесли после окончания съемок. Люди были в бешенстве, как будто мы разрушили достопримечательность.
– Он же глючит.
– Уже нет.
Майкл: В каком-то смысле так и было. Итак, что случилось с Джоуи Пэнтсом?
– Откуда ты знаешь?
– Знаю, и все тут. Вызывай. Ладно, – сказал он голосу. – Поехали домой.
Стив: Мы все находимся перед рестораном Satriale\'s. Там Бобби читает газету о том, что касается Дня Колумба. Я все время спотыкался на одной реплике. Когда я ее заучивал, то понял, что завалюсь на ней. Один из немногих случаев – стучу по дереву, – и Джоуи Пэнтс продолжал смеяться надо мной. Помнишь?
– Я вас убедил?
Майкл: Да. Это было не круто.
– Да. Теперь я верю, что вы существуете.
– Это ты сейчас с кем разговаривал? – спросил Витя.
Стив: В сцене были Бобби Фунаро, который играл Юджина, и Дэн Гримальди, по их глазам было видно, что они пытаются мне помочь, потому что именно им я адресовал реплику. Они болели за меня.
– Потом объясню.
Лифт остановился точно на девятом этаже. Витя что-то удивленно пробормотал, типа, ну, ты Иван Петрович просто экстрасенс, тебе по телику выступать, и они, один согнутый в три погибели, второй отчаянно хромающий, направились к квартире двести пятнадцать.
Майкл: Я болел за тебя.
– Витя, мне надо с тобой поговорить, – сказал Иван Петрович, усевшись на кухонный табурет. – Чай будешь?
Стив: Да. Все, все болели, кроме Джоуи. Он мне нравится, хотя иногда может быть придурком.
– Буду. А о чем?
Майкл: Зануда.
– Ты в инопланетян веришь?
Стив: Он вел себя как мудак, я встал и попытался его догнать.
– Это в зависимости от обстоятельств, – ответил Витя.
Майкл: Ты разозлился на него, психанул.
Он налил в электрочайник воды из-под крана и поставил его на тумбочку.
Стив: Я начал оскорблять его. Это точно. На глазах у всех я называл его ублюдком, а он просто смеялся. Я бросил в него чем-то. Позже Дэвид сказал мне: «Знаю, что вы с Джоуи не ладите». Я ответил: «Нет-нет, мы ладим. Это был просто единичный случай, я очень разозлился на себя, а он заставил меня чувствовать себя в десять раз хуже. Я бы никогда так ни с кем не поступил».
– Когда я все это по телику смотрю, то верю даже в то, что гаишники на дорогах деньги перестанут вымогать, не то, что в инопланетян. Зато на работе, как на склад приду и заказы комплектую, не верю уже никому, пару раз пролетел, потом такие бабки выплачивал! Теперь каждую счет-фактуру по три раза проверяю. Какие тут инопланетяне. А чего ты спрашиваешь?
Майкл: Забавно, но в той серии у вас были и самые серьезные моменты. Сцены, когда Бобби и Дженис говорят о Карен, его жене, которая погибла в автокатастрофе, невероятно трогательны.
Стив: Ты дал мне отличный материал для работы. Расскажи о написании сцен для Бобби. Как ты их писал?
– Тебе не показалось странным, что мы сейчас не могли на свой этаж попасть? Сначала лифт, потом лестница. Как ты это объяснишь?
– А черт его знает. Мистика. О, чай закипел. Где у тебя пакетики?
Майкл: Для меня это было проникновение в личность Бобби. О нем говорят, что у него никогда не было любовниц. Бобби – верный муж. Он очень, очень любил свою жену. Она для него незаменима. Так что вы подходите к ситуации с этой стороны. Бобби переполнен эмоциями после смерти Карен – прежде всего, чувством вины. Потому что она погибла на шоссе, а он застрял в пробке из-за аварии, сигналил, был раздражен, немного зол на нее, потому что она заставляла его ехать в магазин. Я должен был представить, как такое чувство вины реально влияет на парня вроде Бакалы.
– В шкафчике.
Но еще, Стив, к тому времени я уже хорошо знал тебя и как сценариста. Ты старался играть на сильных сторонах актеров, давать им то, что они действительно примут, а не то, что будет им против шерсти. И ты в этом преуспел. Ты прекрасно показал горе Бобби. В таких сценах можно зайти как угодно далеко в плане эмоций, потому что ставки уже не станут выше. И ты, без сомнения, справился с этой задачей, мой друг.
Иван Петрович смотрел, как Витя наливает в чашки кипяток, бросает туда по пакетику чая, пододвигает поближе сахарницу, и думал, как бы ему половчее начать разговор.
Стив: Мы снимали ту сцену, когда Карен умирает, а Бобби идет на похороны, и еще тяжелый отрывок, один за другим. Так что эмоциональных эпизодов было много. У меня произошел нервный срыв, я плакал в первой сцене у гроба на глазах у всех пришедших, а потом в другой – за кухонным столом. Я впал в такое уныние. Тим Ван Паттен, режиссер, очень сочувствующий, очень понимающий, в отличие от того, второго, который вечно орал. Все было спокойно. Все отнеслись ко мне очень уважительно. Когда у вас есть съемочная группа и пятьдесят или сто статистов, этого нелегко добиться, но все очень поддерживали меня. Я никогда этого не забуду.
– Это не мистика, Витя. Это самая настоящая реальность.
И будто прыгнул с обрыва в воду:
Майкл: Нелегко создать такую атмосферу.
– В меня инопланетный разум вселился!
Стив: Да, непросто. Знаете, о чем я еще думаю? О бедной девушке, которая играла Карен. Ее зовут Кристин Педи. Она думала, что ее ждут долгие съемки, но в итоге снялась только в двух сериях. Она пришла на читку, но никто не предупредил, что ее убьют, и она не видела сценария.
Витя вздрогнул и опасливо посмотрел на чашку с горячим чаем в руках Ивана Петровича.
Майкл: О боже. Как грубо.
– И давно вселился-то?
Стив: Актерам, исполнявшим эпизодические роли, не давали сценарий. Она ничего не знала. Кристин Бернштейн, которая тогда была помощником режиссера, поняла, что ее никто не предупредил, вывела Кристин Педи на улицу и сказала: «Я просто хочу, чтобы ты знала, что в этом фильме ты будешь в гробу».
– Сегодня вечером. В трамвае.
– И что ему от тебя надо?
Майкл: Да, такое шокирует. И то, как вы сыграли сцену у гроба, было действительно замечательно. Хочу спросить: в этой и следующих сериях Бобби проходит через все стадии горя – сначала отрицание; гнев на Дженис; торг, как будто я должен был быть там, обменять свою жизнь на ее. Депрессия, сцены, когда ты лежишь в постели, не можешь встать, а потом принятие, когда Бобби наконец съедает последнюю порцию пасты, которую Карен оставила в морозилке. Расскажи, как ты этого добился.
– Говорит, что ничего. Пожить во мне немного, пока он не придумает, как из меня выбраться. Ты мне веришь?
Стив: Я очень, очень много работал над этим. Мне нравится думать, что я стал лучшим актером в четвертом сезоне. Во втором сезоне – для меня он первый – я подпортил некоторые из сцен, скажу честно. Удивительно, что они держались за меня, потому что я очевидно был незрелый. Наверное, Дэвид что-то во мне разглядел.
Витя пожал плечами.
Также как и Аида. Она была потрясающей. Знаете, Дженис – большой манипулятор как персонаж. А Аида была само очарование. Если вы играете с актрисой, которая не дает того, что нужно, или отвлекает вас, вы можете готовиться сколько угодно, и это ни к чему не приведет. Но она была великолепна – в роли каждый миг.
– Как-то не особенно.
– Но ты же со мной вместе видел, как лифт глючил, как мы на свой этаж на лестнице не могли попасть. Если хочешь, можем повторить.
Майкл: Еще мне очень понравилась твоя сцена с ней, когда Бобби сердится на Дженис на фуд-корте. Это первый раз, когда мы видим, как он по-настоящему злится. В тот момент я почувствовал, как в Бобби прорывается Стив Ширрипа, сердитый Стив.
– Нет, Петрович, лучше не надо. Там все стопудово было, по-настоящему. И что ты теперь с этим делать собираешься?
– Не знаю, Витя. Страшно мне. А вдруг он во мне каким-нибудь монстром прорастет? Я с ним один в квартире боюсь остаться, понимаешь?
Стив: Я сердитый парень, Майкл? Я?
– Понимаю, Петрович. Попал ты конкретно. Может, ученым сообщить?
Майкл: Это было уместно, потому что Бобби – гангстер. Он не просто приятный, эмоциональный, милый парень. Когда доходит до дела, если он должен совершить что-то неприятное, он так и поступит. Вы видите его гнев. Он не собирается демонстрировать безразличие, а намеренно отчитывает Дженис за бесчувственность. Приятно видеть Бакалу в такой момент.
– Да какие там ученые, – тоскливо сказал Иван Петрович. – Отправят в психушку, вот и все.
Они помолчали, со звоном помешивая ложечками чай.
Стив: Это просто, Майкл. Злость не проблема для Стива Ширрипы. Я разгоняюсь от нуля до шестидесяти за три секунды. Не проблема. Злость – одна из эмоций, с которой у меня не возникает сложностей. Это не то же самое, что заплакать по требованию. Если понадобится, я могу разозлиться прямо сейчас.
Иван Петрович вдруг отодвинул от себя чашку.
– Я думаю, мне надо подписать с ним договор.
Майкл: Значит, тебе не требовалось слушать музыку, создающую гневное настроение?
– О чем?
Стив: Нет, никакой агрессивной музыки или фильмов. Злость – это просто.
– О том, что он не собирается захватывать меня навсегда и обязуется в кратчайшие сроки оставить меня в покое. Что он не будет выращивать внутри меня какую-нибудь сволочь, питающуюся моими же внутренностями.
Майкл: В твоем утверждении нет ничего удивительного.
– Допустим, – сказал Витя. – А что это тебе даст?
– Уверенность. Все-таки договор.
Стив: Еще один нюанс. В конце серии мы слышим, как Фрэнки Валли поет строчку из песни Dawn [«Рассвет»]: «Girl we can\'t change the places where we were born» [«Нам не дано изменить место нашего рождения»]. Одну из тех строк, которые идеально соответствуют эпизоду и всему, о чем вы писали в сценарии. Это ты придумал?
– А вы разумнее, чем я предполагал, – с одобрением произнес голос. – Только как я этот договор буду подписывать? Вашей же рукой? Тогда юридически это будет соглашение вас с вами же.
Майкл: Хотел бы я приписать себе эту заслугу. Но нет, это придумал Мартин Брюстл, продюсер, подобравший много музыкальных фрагментов вместе с Дэвидом. Но ты прав, эта строчка подошла идеально, потому что в серии речь идет о том, что наша идентичность связана с наследием, с тем, откуда мы родом. И песня прямо говорит об этом.
– Ну и пусть, – упрямо сказал Иван Петрович. – Я предпочитаю иметь дело с документами, а не с голыми словами. Лучше плохие правила, чем вообще никаких.
Стив: Ты написал еще один эпизод для четвертого сезона, «Все несчастны». Это первый раз, когда ты создал сценарий серии, режиссером которой был Стив Бушеми. Расскажи, как это происходило.
Поминутно поднимая глаза к потолку, будто надеясь там обнаружить подсказку, и беззвучно шевеля губами, он принялся сочинять документ:
Майкл: Было прикольно, потому что Стив Бушеми, я и Джонни Вентимилья дружили еще до «Сопрано», так что это была совместная работа нас троих и в ней было много уморительного. У Бушеми действительно хорошее чувство юмора. Он очень смешной и как актер, и как сценарист-режиссер. У Джонни Ви в этой серии крупная сюжетная линия: он явно увлечен своей новой домовладелицей, одалживает деньги ее брату, но все идет наперекосяк, он возвращается домой и заканчивает передозировкой алкоголя и таблеток. Ему приходится играть очень сильные эмоции, и это отлично удается. Но у него также много забавных моментов, а он отличный комедийный актер и действительно может быть смешным и физически своеобразным.
«Договор о намерениях
Стив: Расскажи зрителям, что ты подразумеваешь под словом «своеобразный».
Майкл: Он акцентирует мелкие нюансы в коротких жестах, которые говорят о многом. Например, в четвертом сезоне есть момент, когда он добавляет черный перец в еду одного из клиентов и, делая последний взмах, по-настоящему сильно шлепает по перечнице. Такие мелочи он постоянно творит из ничего, постоянно. Так что настоящим удовольствием от написания сценария этой серии была наша совместная работа втроем.
Настоящий договор составлен между представителем земной цивилизации Лосевым Иваном Петровичем и представителем цивилизации, уничтоженной катастрофой…»
Стив: Одна из самых известных реплик из сериала также звучит в этом сезоне: «Дон не носит шорты». Есть история о том, как она появилась.
– Как ваше имя? – спросил Иван Петрович.
Майкл: Тони услышал это от Кармайна и обеспокоился, что кто-то о нем болтает. Совершенно очевидно, что проговорился Джонни Сэк, которого пригласили в дом. Он жалуется Кармайну, что Тони носит шорты.
В его мозгу раздался хруст, напоминающий топтание сапог на битом стекле.
– Понятно, – пробормотал Иван Петрович и продолжил:
Но история выглядит так: Джиму Гандольфини позвонили посреди ночи на мобильный телефон с неизвестного номера. Он отвечает на звонок: «Алло», и парень на другой линии говорит: «Алло», а потом они оба молчат. Звонящий не представился. Наконец он произнес: «Слушайте, вы отличный актер, нам нравится то, что вы делаете, но вы должны знать одну вещь: дон никогда не носит шорты». И – щелк – парень повесил трубку. Вот и все. Джим так и не узнал, кто это был и как этот человек заполучил его номер. Джим рассказал о случившемся сценаристам, и эпизод попал в сценарий.
«…в дальнейшем именуемым Аноним, в том, что:
1. Аноним не претендует на постоянное проживание в теле Лосева И. П. и обязуется в кратчайший срок покинуть тело последнего.
2. Аноним не будет пытаться вырастить в теле Лосева И. П. какие-либо инопланетные формы жизни.
3. Договор считается действующим с момента его подписания.
Стив: И мы так и не узнали, кто звонил.
Майкл: Так и не узнали. Но это правдивая история.
Лосев И. П. подпись Аноним подпись»
Стив: Ты помнишь реакцию Джима?
Майкл: Думаю, Джим встревожился. Кто бы ни звонил, но вторжение в частную жизнь определенно беспокоит.
Подписавшись за себя и Анонима, Иван Петрович пододвинул листок Виктору:
– Все! Читай.
Витя пробежал по договору глазами:
Животные играют большую роль в «Сопрано», начиная с уток в первой серии и заканчивая медведем, появившимся на заднем дворе Кармелы после переезда Тони. Популярнее остальных лошадь Пай-О-Май [Пирожок], любимица Тони. Сценаристы Робин Грин и Митч Берджесс рассказывают подробности.
– Майкл
– Законно! Это дело надо обмыть. У тебя водка есть?
– В холодильнике. А зачем ты три стопки достал?
Робин: Серия «Мой Пирожок» была замечательной. Ради нее мы путешествовали в ночь перед 11 сентября, летели в самолете из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. У моего биржевого брокера в то время были лошади в Санта-Аните.
– Ну, ты даешь, Петрович. Нас же трое, значит, и стопок три должно быть. Будешь пить одну за себя, а одну за этого инопланетянина. Заодно и его напоим.
Митч: Мы все равно собирались на вручение премии «Эмми», которое отменили.
– Как ты его напоишь, это же просто голос?
– Но ведь он пользуется твоим телом. Стало быть, у него и мозги твои, и кровеносная система, и печень, короче, все твое. То есть, если ты будешь пить, то и он забалдеет. А пьяный он быстренько расколется, кто такой и зачем сюда прибыл.
Стив: Потому что «Эмми» должна была состояться через пару дней после 11 сентября.
– Я не хотел вмешиваться в ваш диалог, – сказал голос, – но не могли бы вы мне объяснить, что такое водка и что значит «забалдеть»?
Робин: Мы едем на машине, в Лос-Анджелесе рассвело, и мы посетили конюшни при ипподроме и увидели там коз!
– Сейчас вы все поймете! – пообещал Иван Петрович. – За что пьем, Витя?
Митч: Лошадям нужны были друзья. Они не могли просто участвовать в скачках, им нужны были приятели, поэтому для них завели коз.
– За встречу двух цивилизаций!
– Ну, поехали!
Робин: Та сцена, когда Тони находится там и входит козел с глазами дьявола. Это было так удачно, ведь если бы мы не поехали туда, то не увидели бы эту животину. Такова часть процесса – здесь все строго, не так ли? Если вы собираетесь писать о лошадях, вам лучше знать, о чем вы говорите.
Митч: Чистая удача.
Утром Ивана Петровича разбудил сотовый, выставленный на половину восьмого. Иван Петрович лежал одетым на диване, в глубине комнаты бормотал не выключенный телевизор, и горела лампа на журнальном столике.
Голова после вчерашнего раскалывалась на части.
Как мы уже говорили выше, Тони Сирико не участвовал в действии на протяжении первых шести серий сезона, но его возвращение было победным. С самого начала стало очевидно, что Дэвид и сценаристы собираются уделить ему больше внимания. Мой любимый момент – первая сцена, когда он возвращается.
– Стив
Иван Петрович сполз с дивана и медленно побрел в туалет.
Стив: Мы уже говорили о его первой реплике, «Что слышно, что говорят?» – реплике Кэгни. Но в этой первой сцене есть еще одна забавная фраза. Поли слышит песню Фрэнка Синатры Nancy (with the Laughing Face) / «Нэнси (со смеющимся лицом)». И он говорит: «Моя песня».
Он встал над унитазом, расстегнул молнию на джинсах и обмер.
Майкл: На самом деле ее написал Фил Силверс, игравший сержанта Билко. Он создал ее для своей дочки Нэнси. Все думают, что это песня о дочери Фрэнка Синатры, но на самом деле она о девчушке Фила Силверса, которую тоже зовут Нэнси.
Вместо чаши белого фаянса перед ним была точная ее копия из желтого блестящего металла.
Стив: В любом случае, Поли говорит: «Это моя песня». Бобби Баккальери спрашивает: «Какого хрена это его песня?» – но никто ничего так и не объяснил. Я всегда переживал по этому поводу, хотя сам придумал фразу. Вы знаете, о чем она? Сценаристы говорили?
– Это что? – спросил он севшим после водки голосом.
Майкл: Думаю, это просто для смеха, вроде как в конце третьего сезона, когда дядя Джуниор поет песню Core \'ngrato. Дэвид просто использовал ее, чтобы поговорить о сентиментальности и поп-музыке в целом. Он использует ее в сцене, чтобы сказать: «Эй, у меня есть кучка гангстеров, плачущих над песней, которая на самом деле ничего для них не значит. Они не связаны ни с Италией, ни с итальянской музыкой. Просто сентиментальные мужики». Я думаю, именно для этого и понадобилась песня Фрэнка Синатры в сцене с Поли. Кто знает, почему это его песня? У него нет детей, он не женат. Почему его так трогает песня о молодой девушке, «сорванце в кружевах»? Он вспомнил кого-то из прошлого? Просто забавно, что его так тронула именно эта песня, и никто не знает, почему.
– Золото.
– Золотой унитаз?!
Стив: И это наводит на мысль о другой сцене в том же эпизоде. Тони слышит песню Chi-Lites «Oh Girl» и начинает плакать. Вы никогда прежде не видели, чтобы такое случалось, но Тони рыдает из-за песни.
– Ну да. Вы вчера с Витькой решили, что все эти штучки с лифтами и лестницей ерунда, и потребовали от меня настоящего доказательства, такого, чтобы пощупать можно было. Вот я и сделал вам такое доказательство. А ты что, не помнишь?
– Нет, не помню… – пробормотал Иван Петрович, чувствуя себя так, словно вчера, оказавшись в палате для смертельно больных, с горя напился до беспамятства, а наутро узнал, что совершенно здоров, мало того, лечащий врач еще и сообщил ему, что он стал наследником миллиардного состояния.
В седьмой серии есть сцена, символичная для Джеймса Гандольфини, всегда прикрывавшего наши спины, всех нас. Питер Ригерт, который играл сенатора Зеллмана, рассказал нам все, когда узнал то, что мы уже знали.
– Майкл
– Он что, весь золотой?
Майкл: Есть эпизод, где Тони узнает, что Зеллман спит с его бывшей девушкой, напивается и решает избить его. Каково было играть эту сцену с Джимом?
– Конечно. И крышка, и сливной бачок. Это что-то для тебя значит?
Питер: Как вы, ребята, знаете, никто, кроме постоянных участников, не получает сценарий заранее. Поэтому я узнал, что мне предстоит делать, только придя на пробы. В эпизоде Тони избивает меня ремнем до полусмерти, но в тексте написано, что он еще и срывает с меня нижнее белье. После читки я был не в восторге от этого.
– Да. Что-то значит.
Иван Петрович нажал на кнопку слива и посмотрел, как по сверкающей золотом поверхности бежит вода.
Майкл: Никто бы не захотел такого делать.
– Слушай, а что ты там решил со своим переселением из меня, это как, скоро будет?
– Могу прямо сейчас, Петрович.
Стив: То есть он стягивает с тебя трусы и шлепает по заднице?
– Знаешь, я тут подумал, ты ведь можешь и не спешить. Мы с тобой сейчас в магазин сходим, пивка разливного возьмем. Ты как себя чувствуешь?
Питер: Именно. Предполагалось, что я буду голым. Считаю, что меня надо было предупредить. Дэвид всегда был милым, и я очень высоко ценю то, что он создал, но это реально застало меня тогда врасплох.
– А как ты сам думаешь? Говорил же тебе, не надо больше пить, так ты все равно Витьку в магазин еще за одной бутылкой отправил.
После читки за столом я сидел там один. Джеймс подошел и спросил: «Как тебе такое?» Я признался: «Не в восторге от этого, приятель, не думаю, что нужно оскорблять актера, чтобы унизить персонажа. Я немного расстроен».
– Вот мы пивком и подлечимся. Лещей вяленых возьмем, такая вещь, я тебе скажу!
– Как же договор, пункт первый?
Он позвал Дэвида и объяснил, что я чувствую. Тот сказал: «Ну, я так написал сцену». Я заявил: «Дэвид, я думаю, что могу сыграть эту роль на все сто, и обещаю, что зрители будут в ужасе от увиденного, но тебе не обязательно унижать меня, чтобы я смог это донести». Дэвид ответил: «Ну, хорошо» – и ушел.
– Да черт с ним, с договором, – махнул рукой Иван Петрович. – Забудь!
– А работа?
Я не знал, уволят меня или нет, но Джимми пообещал: «Что бы ты ни решил, я обещаю, что прикрою тебя». Я сказал: «Хорошо», зная, что не собираюсь снимать трусы, и Джимми тоже не собирался их срывать. Потом пришел режиссер, Джон Паттерсон, очень обаятельный парень. Он пытался убедить меня, но я сказал: «Джон, я не могу этого сделать».
– Тебе что, охота целый день проторчать в моем кабинете? Слушать, как я инструктажи провожу? Я тебе лучше мир покажу, Южную Америку, Австралию. На Гаваи слетаем, на серфинге научимся кататься. Кстати, о договоре. Та ручка, которой мы его подписывали, ты ее можешь золотой сделать, на память?
– Конечно, могу, Петрович. Так что, все нормально?
Мы стали готовиться к съемкам. Я подошел к реквизитору и спросил: «Какой ремень вы используете?» Он ответил: «Ну, знаешь, пояс из пенопласта». Я снял рубашку и попросил: «Ты не ударишь меня им?» Он сказал: «Что?» Я объяснил: «Хочу знать, каково это, ударь меня ремнем». Я ничего не чувствовал и повторял: «Сильнее, сильнее», но снова полный ноль.
– Нормально? Да все отлично!
– Я же говорил, что тебе еще понравится, а ты сомневался. Плесень какую-то мозговую придумал.
Теперь я знал, как могу выиграть эту сцену. Я сказал Джимми: «Слушай, этот пояс – из пенопласта, я попросил реквизитора ударить меня им и ничего не почувствовал. Можешь меня отлупить». И знаете, что он сделал? Пошел к реквизитору попросил: «Ударь меня этим ремнем». Потому что ему важно было убедиться, что я все это не выдумал.
Выйдя из туалета и щелкнув по выключателю, Иван Петрович заметил, как что-то упало на пол. Он нагнулся – это был его ноготь.
Стив: Так вот как ты заставил его унизить тебя, не снимая трусов. Умно.
Иван Петрович поднес к глазам правую руку и оцепенел – из указательного пальца торчал острый коричневый шип.
Питер: Мы закончили около трех тридцати утра. Я вышел на улицу, там стояла машина, чтобы отвезти меня домой. Джимми встал рядом со мной. Я просто сказал: «Спасибо за отличный вечер» – все действительно прошло потрясающе, и он очень хвалил меня.
Крис Альбов Слово поэта (Рассказ)
Я спросил его: «Вы знаете слово «mensch»?» Он ответил: «Думаю, я знаю, что оно означает». Я пояснил: «Оно значит “человек”». Вот что оно означает на самом деле. Это самый большой комплимент, какой только можно сделать. Я сказал: «Вы – человек», потому что он действительно кое-что сделал. Дело в том, что во время читки за столом я не осознал, но Джим по моему лицу понял, что у актера проблемы. Он обеспечил мне возможность выбирать. И я знаю, что это не единственный раз, когда он так поступил.
Стив: Нет, он точно был именно таким парнем.
Один из самых крупных сюжетов четвертого сезона связан с Фурио и Кармелой. Между ними существует невысказанное притяжение – ничего никогда не говорится, они даже не целуются, но на их лицах это отражается каждый раз, когда они снимаются вместе. Я думаю, что Федерико Кастеллуччо, который играл Фурио, проделал потрясающую работу в том сезоне. Многие не знают, что Федерико – восхитительный художник. И одна известная картина, которую он написал, выросла из сцены в четвертом сезоне.
– Стив
Век поэтов мимолетен —недолет, пролет, полет,Побываешь в переплете —встанешь в книжный переплет,По стихам узнаешь думы,по страданию – талант.Дескать, жнем свою беду мыи не требуем наград.А. Градский
Стив: Федерико, в четвертом сезоне есть сцена, где вы разговариваете со своим дядей. Это было снято в Италии?
1
Федерико: На самом деле там, да. Мы вернулись назад. Интересно, что в сериал искали актеров, не желая постоянно просматривать одну и ту же картотеку. Джорджанн Уокен звонила мне время от времени и говорила: «Эй, Федерико, ты знаешь кого-нибудь, кто мог бы подойти на такую-то роль?» И вот я вернулся в свой старый район в Паттерсоне, и там было несколько интересных персонажей. Я привел трех человек, того, кто прошел пробы на роль моего дяди Маурицио в Италии, звали Нино ДельДука. Очень интересный персонаж, неаполитанский поэт. Он познакомился с Дэвидом Чейзом в тот день, когда мы пошли на прослушивание, и признался [с итальянским акцентом]: «Должен сказать вам, что я не актер». А Дэвид Чейз говорит: «Но вы артист. Вы проделали феноменальную работу». И его приняли прямо на месте. Он также работал со мной над серией «Неаполитанец»
[108], той сценой в Италии, где Фурио признается, что влюблен в Кармелу. И Нино говорит: «Из всех глупостей, которые я делал в своей жизни, я никогда не трахал жену босса». Это отличная сцена.
Плохо поставленный голос дребезжал под аккомпанемент старенькой, как ее владелец, гитары. Человек с тренированным слухом легко бы заметил, что голос поющего иногда словно бы застревает на одной ноте, иногда делается очень уж высоким. Впрочем, в большинстве своем не искушенные люди останавливались, прислушивались, проходили мимо. Имелась и постоянная аудитория. Две-три бабульки шушукались, поправляя платки и качая головами и крыльями.
Стив: Теперь он скончался, да?
– Это он про Кормильцева!
Федерико: К сожалению. Но это был самый яркий момент в его жизни. Мы вместе ездили в Италию, и все было просто замечательно. Его семья, дочь и зять, не переставая говорили об этом. Они были так счастливы видеть своего отца на шоу.
– Его, его самого. Вот упырь-лиходей! Хозяйство разорил, а какая птица прежде водилась! Какое стадо было! А после него ничего не осталось, за сущие копейки пошло…
Стив: Мы знаем, что вы художник, феноменальный художник, и одна известная картина, которую вы написали, Тони и Кармела, появилась после той поездки, верно?
– Себе зато хоромы… дворец ишь возвысил!
Федерико: Да. Она написана по мотивам картины Пьеро делла Франческа пятнадцатого века «Герцог и герцогиня Урбино». После поездки в Италию я взял пару недель и поехал на север, чтобы посетить галерею Уффици во Флоренции. И знаете, там были некоторые картины, которые я всю свою жизнь видел в книгах по истории искусства. И одна из них напомнила мне Джеймса Гандольфини и Иди Фалько. Объясню вам почему: они изображены на двух отдельных панелях, и их разделяет линия. Они смотрят друг на друга, но как бы мимо, этакий взгляд на тысячу ярдов вдаль. И мой персонаж, очевидно, как бы разделяет их в четвертом сезоне. Так что для меня это был интересный вариант, просто мимолетная мысль: я сказал, что хотел бы написать картину с Джеймсом Гандольфини и Иди Фалько и назвать ее «Герцог и герцогиня из Северного Колдуэлла». Уверен, что никогда бы не взялся за это, но когда я сел в самолет, чтобы вернуться в Джерси, мне позвонили из журнала TV Guide и предложили написать картину со всем актерским составом.
Старички бойко принимались вспоминать былое. Иной закипит вдруг: мол, будь я помоложе, как в надцатом году, спуску бы не дал, самую-то харю начистил да выволок за бороденку на площадь перед народом ответ держать…
Стив: Но вы так этого и не сделали.
Слушателей было немного, но певца это не стесняло. Когда он впервые вышел на площадь, их было еще меньше, да и те – тыкали пальцами, скалились. Но нет, приучил. Пускай старики, но теперь-то хоть слушают. А там, глядишь, подросток застынет, разинув рот, или кто из молодых – косматый и черный или раскрашенный и лысый– подойдет, бросит монетку, подбодрит: «Так держать, папаша!»
Федерико: При моем реалистичном стиле это заняло бы много времени, а у них была всего пара недель. И я сказал: «Слушайте, у меня есть идея. Поскольку, знаете, в шоу много шекспировских сюжетных поворотов и это очень античный сериал, что вы думаете о портрете Джима и Иди? Он объединит классическое искусство и историю искусств с поп-культурой». Идея им понравилась. Сотрудник TV Guide пришел ко мне в студию, пока я рисовал, а потом они опубликовали фото картины в журнале.
Стив: Получилось здорово, правда. Но вам следовало написать еще одну с Бобби и Дженис. Было бы неплохо. Верно?
В этот раз народу собралось больше обыкновенного и волнение людей прибывало сверх обычного. Возмущение, разбуженное едкими словами песни, подогревалось. Старики припоминали обиды, а среди прочих и вовсе не старики находили что-нибудь обидное. Например, всплыло, что недостача, которую недавно с неплательщиков переложили на крылья порядочных граждан, – вовсе дело скверное, или новый порядок расчета зарплаты, сокративший вдруг последнюю вдвое, потому что премии, положенные компенсировать уменьшение ставки, выплачиваются не всем и не всегда, и не в полном объеме. Да и мало ли чего случается в жизни простого человека?!
Майкл: Герцог и герцогиня Бакала.
На этой волне певца охватил азарт, и он грянул новую, позавчера присочиненную частушку о главвраче Здравине, собирающем ежедневный процент с отделения деньгами и натурой, а при отсутствии – и анализами. Кто-то засмеялся, кто-то даже зааплодировал.
Еще один потрясающий персонаж четвертого сезона – Светлана, одноногая русская в исполнении Аллы Клюки. Впервые она ненадолго появилось в конце второго сезона, но проделало настолько выдающуюся роботу, что ее персонажа включили и в четвертый сезон.
– Майкл
Стив: Могу поклясться, были сцены, когда я думал, что у вас действительно одна нога.
В самый разгар концерта на площадь шлепнулась серебристая машина с эмблемой охраны правопорядка. Из машины выбрались пятеро крепких парней с недобрыми взглядами и квадратными кулаками. Формы на них не было. Люди бросились кто куда, и площадь опустела раньше, чем мрачные фигуры успели приблизиться. Один только артист, закрыв от усердия глаза, бренчал что есть сил.
Опомнился он, когда стало совсем поздно. Пятеро окружили его. Стали задавать разные вопросы больше для порядку, нежели всерьез желая получить ответ. Он насупился и, поскольку бежать было некуда, а отвечать – бессмысленно, стоял молча, уставившись на трещины в асфальте и редкие пучки травы, пробивающиеся наружу.
Майкл: Когда вы ходили, они что-нибудь делали с помощью компьютерной графики?
Крепыши еще походили вокруг да и стали охаживать бедолагу. Били хоть и сильно, но тактично. Из уважения ли к возрасту, по другой ли причине лица не разбивали, костей не ломали. Повалили, попинали, сколько положено, связали крылья узлом за спиной, сильно при этом вывихнув, но опять же – не поломав. Хоть и могли. На деньги не позарились: помочились в шляпу и водрузили неудачливому артисту на перепачканную седую макушку – монеты желтыми слезами побежали по щекам. Собрались разбить гитару об голову, но опять отчего-то передумали. Забрались в махолет и умчались восвояси.
Алла: Нет, но была особая связь между мной и человеком, который стоял за камерой. Чтобы мне было удобнее ходить, у нас был пояс с петлей сзади, и я продевала в нее ногу, чтобы расслабиться и просто двигаться. Потом, это был своего рода танец с камерой, так что, когда аппаратура перемещалась, оператор поворачивался в нужную сторону, чтобы зрители не видели мою ногу. Мы обошлись без трюков. Только один раз использовали одноногого дублера, когда Дженис украла мой протез. Я прыгала в коридоре и проклинала ее по-русски – эту сцену исполнила дублерша.
Майкл: Каким образом вам удалось ее сыграть? Как вы подходили к персонажу?
Между тем завечерело, и прозрачный воздух подернулся дымкой. Стало свежо. Певец кое-как поднялся на ноги. Со стонами и бранью попытался распутать крылья – тщетно, подобрал гитару и побрел, опираясь на нее, прочь с площади.