Лиза, голая, только в резиновых сапогах, прошла к воротам. В дымной тьме она казалась призраком — обнажённая и потому ещё более нереальная. Она открыла калитку, оглянулась и сделала рукой движение, словно приглашала кого-то выйти со двора на улицу. Кого? Кирилл недоумевал. А потом увидел, что по двору друг за другом бегут две собаки, большая и поменьше. Это им Лиза открыла калитку.
Кирилл подскочил на кровати и проснулся. Он всё-таки задремал. Лиза лежала рядом, подперев голову, и легко, почти невесомо, гладила его по лицу.
— Спи-спи! — обеспокоенно зашептала она ему, как ребёнку.
— Кошмар приснился… — пробормотал Кирилл, расслабляясь и закрывая глаза.
Псоглавцы не отпускали его. Они уже были в памяти, в душе.
— Тебе здесь страшно… — печально прошептала Лиза. — Но это скоро закончится. Дома станет всё хорошо.
Это точно, подумал Кирилл. Дома станет всё хорошо. Псоглавцы, карьеры — они будут жуткими и прекрасными воспоминаниями. Он будет рассказывать о псоглавцах девчонкам, и девчонки станут просить свозить их в эту мрачную деревню, чтобы визжать здесь от ужаса и прижиматься грудями к его предплечью. Но подставлять груди можно и без деревни Калитино. И он никогда сюда не вернётся. Не потому, что здесь страшные псоглавцы, а потому, что здесь Лиза.
Ну как он возьмёт её в Москву? Кем она там будет? Москву надо заслужить. Интернатовского ЕГЭ Лизе не хватит, чтобы поступить на учёбу. Лиза стеснительная, неразговорчивая, и останется такой, даже если вылечит заикание. А вылечить — это ходить по больницам, полис, то-сё, прописка, деньги… Лиза, конечно, красивая. Такие сиськи, такая попка. Естественная блондинка. Похожие девочки устраиваются официанточками в рестораны «Ёлки-палки» и выскакивают замуж. Но Лизу не возьмут в «Ёлки-палки»: она не сможет улыбаться чужим людям с оценивающими взглядами, она не запомнит блюда меню, она перепутает все заказы. Да и глупо брать её с собой, чтобы она искала женихов в ресторане. В Москве Лизе место лишь лифтёршей, дворничихой, посудомойкой. Такую даже в подъезд на ресепшн не устроить. А сидеть дома и молча смотреть всю жизнь на Кутузовский… Нет, забирать Лизу в Москву — это жестоко по отношению к ней самой. Кирюша, это несерьёзно…
— Лиза, а ты хочешь в Москву? — спросил Кирилл.
Её лицо не дрогнуло, словно она давно уже всё решила.
— Я была в Москве, — тихо ответила Лиза, будто поездка исчерпала все отношения с Москвой. — Меня папка возил. Там у вас так красиво, столько огней… Я не могла понять, как можно спать в Москве? Надо смотреть, смотреть, смотреть… Ведь Кремль, Третьяковская галерея, Большой театр, всё настоящее… Я говорю папке: давай не будем спать, будем до утра кататься в метро. А он говорит, метро тоже на ночь закрывают. А мы устали уже. Целый день ходили. Видели собор Василия Блаженного, Останкинскую телевышку, часы такие забавные с куклами, Новодевичий монастырь, Музей Андрея Рублёва… Папка меня на корабле катал. Я МГУ увидала, думала, как здорово там учиться, сидишь на уроке, а урок в огромной башне. Но я в тот раз заснула, дурочка, и пол-Москвы своей проспала.
Лиза так и не ответила на его вопрос.
— А кем ты хотела быть?
— Ну, кем-нибудь, потихоньку…
Лиза потянулась за одеялом, но Кирилл остановил её. Голая — она откровенная.
— Учительницей, — сказала Лиза. — В младших классах. Чтобы уроки были как игры, но все научались читать и писать. Это самое важное — читать и писать.
Чтобы стать учителем начальной школы, подумал Кирилл, хватит педучилища где-нибудь в райцентре.
— Лиза… и всё-таки… — настаивал он.
Ему надо было услышать либо твёрдое «да», либо твёрдое «нет». Своего решения он не изменит. Но будет знать, что сделал, приняв это решение. Я правда помогу… Не получилось.
— Кирюша… — жалобно прошептала Лиза, словно просила пощады.
«Кирюшей» его называла Вероника. В этом её обращении Кирилл всегда прочитывал ласковое снисхождение. А пухлые, зацелованные губы Лизы произнесли «Кирюша» как ответный поцелуй.
Хочет Лиза в Москву или нет? Четыре года назад Кирилла поразил фильм «Дьявол носит Prada». Как там в финале фильма беспощадно отчеканила Миранда Пристли, гламурная акула, мудрая и циничная редакторша глянцевого журнала? «Этого хотят все».
— И всё-таки? — повторил Кирилл.
Лиза нежно погладила Кирилла по щеке.
— Кирюша, это не важно — где. Важно — с кем. Ты хороший. Самый хороший. Ты добрый, храбрый, сильный. У меня папка был такой. Я же не умерла, когда его не стало. Нигде — значит, ни с кем. Я всё понимаю. Ты не думай об этом, Кирюша. Ты не виноват. Ты засыпай, я разбужу тебя, когда будет надо.
Кирилл тоже всё понял. Ещё он понял, что Лиза хочет проститься с ним, пока он будет спать. Проститься с ним, но как бы без него.
29
Кажется, над деревней Калитино появилось небо. Кирилл пил кофе и в окошке видел за крышей школы какие-то синие размывы. Лиза собирала постель: простыня, пододеяльник и наволочки — в кучу на пол, одеяло и подушки — аккуратно в шкаф. Бельё всё-таки чужое, его надо выстирать и выгладить, только потом можно положить в хозяйскую стопку.
Лиза разбудила Кирилла в 5.45. Чайник уже кипел, банка кофе и сахарница ждали на столе. Спала Лиза в эту ночь или нет? Кирилл не смог определить, а спрашивать не стал. Лиза хлопотала по дому, ликвидируя следы их ночлега. Ей легче было сделать это при Кирилле. Кирилл знал: когда он уйдёт, Лиза будет реветь над чашкой, над ложкой, над банкой кофе. И Лиза тоже это знала, а потому старалась переделать все необходимые дела и этим сократить количество будущих напоминаний о разлуке.
В халатике, растрёпанная, румяная, она была очень домашней, тёплой, своей. Но Кирилл гнал нежность прочь. Всё. Не судьба.
— Я пойду, — сказал Кирилл, отодвигая чашку. — Спасибо.
Он встал.
— Конечно, — кивнула Лиза, не глядя ему в глаза.
Кирилл поцеловал её в горячую щёку.
— Пока, — сказала Лиза.
— Пока.
Кирилл вышел на улицу. И вправду поддувал беглый ветерок. Может, дым торфяных пожаров отнесёт в сторону от деревни и хоть напоследок он вздохнёт свободно? Хотя и сейчас дышалось уже легко. Но это не из-за ветра, это из-за Лизы. Ведь обошлось без драмы.
Кирилл шагал к школе. В проулке он увидел двух коров.
Гугер сидел на крыльце школы и курил.
— Нормально ты, Кир, — хмыкнул он. — Успел всё-таки?
— Успел, — кивнул Кирилл.
— Везёт. У тебя тут сразу и триллер, и эротика. А у меня что?
— Рекламная пауза.
Гугер сплюнул, и вдруг лицо его застыло.
— Так, — сказал он, слезая с крыльца. — Только ничего не говори.
Кирилл не понял, о чём это он. Гугер пристально смотрел куда-то за плечо Кирилла. Кирилл оглянулся. Всё тот же двор школы. Бурьян. Вкопанные автопокрышки. Забор Токаревых. Угол школы. Угол сарая. В воротах сарая, в скобах, цепь висела с отомкнутым замком.
— Я его не открывал, — сказал Гугер. — Но я его закрывал.
— Может, Валерий открыл? — тревожно предположил Кирилл.
— Ключа я ему не давал.
Гугер бросил окурок, принялся рыться в карманах и вытащил ключ от замка, который Мурыгин дал Кириллу. Гугер долго глядел на ключ, а потом вдруг опять полез по карманам. Кирилл наблюдал.
— Брелока от «мерса» нет… — мёртвым голосом произнёс Гугер.
— Пойдём посмотрим, — предложил Кирилл.
Вдвоём они молча подошли к воротам сарая. Гугер взялся за скобу и потянул створку ворот на себя. Сарай был пуст. Автобус исчез.
— Блядь, — тихо сказал Гугер и заорал, топая ногами: — Блядь! Блядь! Блядь!
— Гугер, ты чего? — раздалось с крыльца. — Это уже чересчур…
Валерий вытаскивал из школы большую хозяйственную сумку.
— А ты посмотри, — мрачно предложил Кирилл.
Валерий поставил сумку на крыльцо и подошёл. Он долго смотрел в пустой сарай и жевал губами.
— Я правильно понимаю, что автобус угнали? — наконец спросил он и посмотрел на Гугера и Кирилла так, словно они были виноваты.
— Правильно, блядь.
— А кто?
— Дед Пихто.
— Нелепый вопрос, конечно, — задумчиво согласился Валерий.
— Я догадываюсь, — сказал Кирилл. — Лёха Годовалов или Саня Омский. Больше некому. И незачем.
— В деревне есть и другие мужики.
Есть, подумал Кирилл. Но на такую крупную кражу надо решиться. А решиться можно только по личным мотивам. Без личных мотивов пороха не хватит. Другие просто ограбили бы автобус.
— Надо разобраться логически, — сказал Валерий. — Замок на сарае открыт или сорван?
— Открыт. — Гугер брякнул цепью, показывая замок.
— Замок принёс ты, Кирилл. У кого ты его купил?
— Есть тут кулак местный… Мурыгин фамилия.
— У него мог быть второй ключ?
Ещё бы, конечно, имелся, подумал Кирилл. Без вопросов. Такой уж человек Мурыгин. Но зачем он отдал ключ Сане и Лёхе? Он в доле?
— Он не сознается про второй ключ, — предупредил Кирилл.
— А мог он сам угнать автобус?
— Нет.
Мурыгин осторожный. Мурыгин и так хорошо живёт, рисковать не будет. Но свой бонус с кражи он получит.
— Значит, считаем, что автобус угнали эти двое. Или кто-то из них.
— Саня Омский — это старпер с палкой? — спросил Гугер. — Вэл, это он ночью к нам ломился.
— Зачем? — удивился Кирилл.
— Да бухой. Сначала дружка своего искал, потом тебя, потом денег на выпивку просил.
— Гугер, а как они автобус завели? — осторожно спросил Валерий.
— Брелок спёрли.
— Где? Когда?
— Откуда я знаю?
— Он же всегда при тебе был.
— Вэл, я не знаю! Я не карманник, я не в курсе, как это делают!
— Не нервничай.
— А ты вопросы дурацкие не задавай!
— Гугер, мы все попали. Надо решать, чего делать. С автобусом ясно. Угнали эти двое. Ключ взяли у этого… Мурыгина. Брелок украли. Теперь давайте сядем на крыльцо и подумаем. Но сначала пять минут будем молчать.
Кириллу понравилось, как Валерий взялся руководить процессом: деловито, по-американски. Да, мозги у него работали отлично. После чтения ЖЖ Кирилл преисполнился уважения к Валерию.
Валерий вернулся к крыльцу и демонстративно сел. Кирилл тоже подошёл к крыльцу и сел с другой стороны, спиной к Валерию. Гугер потоптался у открытых ворот сарая и ринулся к Валерию и Кириллу.
— Надо прямо щас… — начал он.
Валерий зажал уши и сказал:
— Пять минут.
Гугер ожесточённо плюхнулся задом на ступеньку и закурил.
Кирилл смотрел через забор школы на обшитый белым сайдингом соседский дом. Несколько часов назад за теми окнами он занимался сексом с Лизой. Сейчас всё это стало страшно далеко и совершенно не важно. Важен — автобус. Дело не в том, что без автобуса они застряли здесь надолго. Дело в том, что автобус «мерседес» стоит огромных денег, и выплачивать конторе проката придётся из своего кармана.
— Что ты хотел сказать? — спросил Валерий у Гугера.
— Уже ничего.
— Понятно. С чего начнём? Позвоним в милицию?
— Ближайшее отделение только в посёлке, это сорок километров, — сообщил Кирилл. — Если кто и приедет, только завтра.
— Менты ни хера не будут искать, — горько сказал Гугер. — Потому что ни хера никогда не находят. Внесут в базу данных угона, и всё.
— Уже неплохо, — осторожно заметил Валерий.
— Да ни тепло ни холодно. Чего мы в прокат сдадим? Справку? Что с ней, что без неё, — нас на бабло поставят.
— Н-да, ты прав, — согласился Валерий.
— Надо найти автобус самим, — сказал Кирилл.
Валерий и Гугер долго обдумывали его слова.
— А почему ты считаешь, что его уже сегодня вечером не продадут в Нижнем так, что концов не отыскать?
— Саня и Лёха пьяные. Им надо протрезветь.
— Сомнительный аргумент.
— Пожалуй, согласен, — неохотно признал Кирилл. — Но есть ещё одно соображение. Саня и Лёха не знают, кто мы. Кто за нами стоит. Может, мы позвоним в Москву дружкам, и завтра здесь будет фургон с ОМОНом нам на выручку. Тогда Сане с Лёхой хреново придётся. Омоновцам не нужны доказательства. На кого мы укажем, того они и вывернут наизнанку. А укажем мы на Саню с Лёхой.
— У меня нет таких знакомых. А у вас?
— И у меня нет, — сказал Кирилл.
Гугер молчал, но было понятно, что он тоже без поддержки.
— Продолжай, — попросил Валерий.
— Но Саня и Лёха не знают, есть ли за нами сила. Потому сначала проверят. Ворьё всегда так поступает. Если силы нет, если никто не приедет, тогда спокойно продадут автобус. Но у нас фора пару дней.
— Думаешь, наш «мерс» где-то рядом с этой деревней спрятан? — с надеждой спросил Гугер. — И будет стоять там?
— Думаю, да.
Валерий и Гугер размышляли.
— Мы сами не найдём, — наконец подвёл итог Валерий. — Огромная территория. Заповедник. Здесь столько закоулков.
— Это так кажется. Дорог-то ведь тоже нету.
— Автобус не танк, — подтвердил Гугер. — Городская машина. Он по просёлкам не пройдёт. Его не так-то легко спрятать.
— Автобус можно спрятать в двух местах, — размышлял Кирилл. — На карьерах или на каком-нибудь отвороте с грейдера. Больше негде.
— Предлагаешь побегать поискать? — Валерий оглянулся.
— Да.
Гугер закурил. Валерий достал из кармана конфетку, развернул фантик и положил леденец в рот.
— Думаю, ты прав насчёт форы, — сказал Валерий Кириллу. — Но не прав насчёт того, что мы сами сможем найти автобус. Мы не знаем местности. Мало ли чего тут может быть. Да что угодно. Пока мы по лесу бегаем, время потеряем, фору свою.
— Надо не лес прочёсывать, а воров тряхнуть.
Кириллу ужасно не хотелось вновь встречаться с Лёхой и Саней. Вчерашней драки ему хватило. Второй раз Ромыч его не выручит.
— Давайте возьмём пистолет и потрясём их поодиночке, — сказал Кирилл. — Вы умеете бить человека, которого держат двое?
— Почему сразу бить? — напрягся Валерий.
— А потому, что по-другому они не понимают. Как животные.
— Припугнуть можно и без мордобоя.
— Чем?
— Ну, не знаю…
— Когда мы явимся трое на одного, это будет значить, что никакие омоновцы за нас не впрягутся. Какая угроза исходит от нас сейчас — такая и есть вся возможная наша угроза. А чем мы сами по себе опасны? Заявление в ментовку подадим? Это ерунда. Дом подожжём? Нет. Только мордобой и можем устроить. Но до полусмерти. А как оклемается — надо повторить, и так бить, пока не сдаст автобус.
— Пытку напоминает… — пробормотал Валерий.
А ты сам всё про это в ЖЖ и написал, подумал Кирилл.
Валерий и Гугер молчали. В их молчании Кирилл уловил какое-то согласие друг с другом, но не с собой.
— Есть ещё способ, — проскрипел Гугер.
— Какой?
— Ты иди один.
— То есть? — обомлел Кирилл.
Валерий заёрзал.
— Гугер прав, — осторожно сказал он.
— Вы о чём?! — почти закричал Кирилл.
Он уже догадался о мыслях Гугера и Валерия, но до последнего надеялся, что Гугер и Валерий не сделают неизбежных выводов.
— Угнать у нас автобус — это месть персонально тебе, — сказал Валерий. — Извини, Кирилл. Но это так. Иначе бы они просто нас ограбили. Но ты увёл у того парня девушку, а он увёл у нас автобус.
Кирилл слетел с крыльца. Валерий и Гугер сидели спинами к нему и не оборачивались.
— То есть это я во всём виноват?!
— Мы-то с Гугером ведь с ними не ссорились.
— То есть это я всех подставил?!
— Кир, не психуй, — буркнул Гугер.
Кирилла переполнила ненависть. И Лизу, значит, приплели? Не могут справиться с проблемой сами — перевалили решение на него!
— Нет, погодите, давайте разберёмся! — Кирилла подбрасывало. — Значит, вы такие белые и пушистые, а я тут со всеми разосрался, отбил девчонку, и в отместку они угнали нашу тачку?
— Да! — крикнул Гугер. — Да, Кир! Не хер было тут для них своего корчить! Не хер за их баб хвататься! Ты чужой здесь! Полез в свои — получи как свой! Ты по их правилам начал играть! Забыл, что наше дело — сторона! Расхлёбывай теперь!
Значит, по мнению Гугера, у Кирилла выбор был такой: или Годовалов насилует Лизу, или угоняет автобус. Кирилл выбрал спасти Лизу. Ушёл от своих, ввязавшись в разборки внутри чужого лагеря.
— Не орите! — крикнул и Валерий. — Гугер, замолчи! Кирилл, выслушай! Выслушай!
— А чего я ещё от вас не услышал?!
— Кирилл, тебе надо поговорить с этим парнем. Один на один. Без драки. Скажи, что мы уезжаем. Что у тебя нет видов на эту девушку. Просто отдай ему её. Это их жизнь, их отношения, понимаешь? Скажи, что мы заплатим. Пусть вернут автобус, и всё закончится.
В общем, Кирилл и так уже сделал всё это, когда час назад сказал Лизе: «Пока!» — и поцеловал в горячую щёку. В чём проблема-то?
Проблема в том, что, сказав «Пока!», он, Кирилл, стал подлецом для… Нет, не для Лизы. Лиза его простила. Для деревни Калитино. И на это ему плевать. Он здесь не живёт. Но если он поговорит с Лёхой Годоваловым, то будет подлецом для Валерия и Гугера.
Лично на них ему тоже плевать. Но они — свои. Они представляют не себя, а всех своих, вместе взятых. И пускай они никому ничего не расскажут. В душе Кирилл всё равно признает, что для своего мира, который он любил, он — подлец, бросивший девчонку, как собачонку.
Нет, он не пойдёт к Лёхе Годовалову с предложением забрать Лизу и отдать автобус, потому что этим предаст весь свой мир: все кафешки у Нескучного, Кутузовский и толстый, трогательно-могучий космический самолёт «Буран» возле Пушкинской набережной.
30
Пускай Валерий и Гугер прутся пешедралом восемь километров до карьеров, чтобы искать там автобус. Кирилл был уверен: автобус спрятан где-то вблизи дороги. Раиса Петровна говорила, что раньше недалеко от деревни стоял кордон заповедника, куда дважды в день приезжала вахтовка. Туда и шла Лиза, когда возле промоины на неё напал Годовалов. Кордона сейчас уже нет. Но его площадка-то осталась. Там и можно спрятать автобус. И недалеко, и возле трассы.
Мятая грейдерная дорога, засыпанная белёсым гравием, казалась вымощенной сохлой рыбьей чешуёй. Вдоль боковых канав плотной стеной стояли пыльные кусты. Над ними поднимались лохматые шапки осинников или высокая арматура сосновых боров. Небо шевелилось под ветерком, который перемешивал загустевшую дымную мглу, и от этого по зелени кустов и по гравию дороги перетекали тени, словно кто-то менял резкость изображения.
Ритм ходьбы успокаивал, и вскоре Кирилл перестал психовать из-за Валерия с Гугером и автобуса. Валерий с Гугером просто хотели перевалить проблему на него, это понятно. А вот автобус…
Наверное, пьяный Лёха завалился к Лизе — а её нет. Мать вряд ли выдала, где находится Лиза, но Лёха сообразил, с кем она. И взбесился. Днём Кирилл швырял в него кирпичи, а вечером увёл любовницу. Тогда в отместку Лёха ночью угнал автобус. Всё логично.
Годовалов, конечно, идиот, но ведь не до такой же степени, чтобы продавать автобус. Нет. Это уголовка, ясная как божий день. Статья и срок. Значит, Годовалов скоро объявится и, шантажируя автобусом, станет что-нибудь вымогать. А вымогательство — ситуация понятная. В общем, автобус всё равно вернётся. Чёрт его знает каким образом, но вернётся. Если Кирилл вообще не отыщет его сам до начала торга.
Кирилл дошёл до промоины. Никаких отворотов по пути он не встретил. Лишь в одном месте показалось, что отворот есть, но через десять шагов Кирилл понял, что здесь какой-то пьяный тракторист просто съехал с дороги, проломился сквозь кусты и врезался в дерево.
Промоина оказалась руслом лесного ручья, даже небольшой речки. Сейчас речка пересохла. Сквозь насыпь грейдера для неё были проложены трубы, но их давно забило гнилым мусором. Весной речка не могла протиснуться сквозь пробку из веток, палой листвы и смытых кусков дёрна и ломилась поверху, прямо через дорогу.
Вот здесь остановился их автобус, когда они ехали в деревню. На том рыжем обрывчике Кирилл увидел двух собак, когда Лиза сбежала из автобуса. А вот за обрывчиком и отворот. В тот раз Кирилл смотрел на собак, на Лизу, и не обратил внимания на неприметный съезд.
Кирилл свернул на узкий просёлок. Узкий, но довольно ровный. Автобус по нему проедет, это точно. Через сто метров просёлок вывел на большую, укатанную автомобилями поляну. Видимо, место кордона.
Издалека поляна выглядела идиллически: травка, очаг из кирпичей, навес на столбах, под навесом — вкопанный длинный стол и лавочки, мангал, поодаль — зелёный вагончик. Автобуса не было.
Кирилл направился к вагончику, и вблизи идиллия лесного лагеря развеялась. В траве валялись пожелтевшие сигаретные пачки и смятые колёсами пластиковые бутылки. Вокруг очага рассыпались ржавые и обгорелые консервные банки. Навес соорудили из листов фанеры, рваного полиэтилена, полос рубероида. Доски стола были покрыты выцарапанными надписями: «Сёма Саратов», «Оля Анжела», «Лысый Нижний», «Надька жёпа», «УНТ Толик», «2009 Серый 2009», «Вика дала Киту». Взгляд Кирилла зацепился за четыре слова, написанные в столбик: «Кирьян Лера Дэн Москва». Кирилла продрало ознобом по спине. Словно намёк. Хотя наверняка совпадение. Кирьян — может, какой-нибудь Кирьянов. Лера — похоже, девушка. Дэн — не Денис, как Гугер, а Данила. А в Москве пятнадцать миллионов. И всё равно очень неприятно. Будто бы кто-то ждал его здесь.
Но ещё неприятнее выглядел вагончик. Некогда синий, сейчас он был грязно-ржаво-облупленный. Окошки заколочены. Все четыре колеса спущены. Под днищем чернели кучи мусора. И самое главное — вся стенка была густо издырявлена. Похоже, по вагончику в упор лупили дробью, лупили долго и зло, десятками выстрелов.
Под дверкой на земле вместо приступочка лежал пластиковый ящик из-под бутылок. Кирилл встал на ящик, взялся за ручку и увидел на двери выцветшую надпись фломастером. Сначала Кирилл подумал, что надпись сделана по-английски, но потом понял, что по-русски, только в зеркальной проекции. Все буквы — наоборот, а слова — справа налево. Кирилл нагнул голову, читая, и его снова продрало по хребту. «Месяц Золотые Рожки обрати зверя в человека пролить мне ножом булатным его руду горячую».
Да что здесь творится? Что за проклятая деревня, не отпускающая его от себя? Что произошло на этой поляне, что видели эти деревья и птицы? Кирилл оглядывался. Пусто. Серый дым вместо неба. Навес. Трава. Мусор. Тишина. Но здесь вовсе не выморочный мир, нет. Этот мир оскорблён. И у него ещё есть сила отомстить.
Кирилл открыл дверь. Внутри вагончика оказалось не так уж и страшно. Даже довольно чисто. Два клеёнчатых топчана. Откидной столик. Печка-буржуйка с трубой, выведенной сквозь крышу, а рядом — горка поленьев и старый топор. Только все стены исписаны и разрисованы, но это уже неизбежно. Кирилл повертел головой и выбрался обратно.
Что теперь делать? Он стоял посреди поляны. Автобуса здесь нет. А просёлок?.. Кирилл вернулся к краю поляны и увидел, что просёлок на поляне не заканчивается, а уходит дальше в лес. Пойти дальше?..
Кирилл колебался. С одной стороны, страшно. Все эти оборотни, псоглавцы. С другой стороны, автобус-то нужен. А с третьей стороны… «Руду горячую», «нож булатный»… Какие-то сказочные, древние выражения. Здесь, в Калитине, Кирилл встретил настоящую Тайну. Быть может, единственную настоящую тайну в своей жизни. Пусть она перемешана с грязью и скотством, но всё равно — Тайна.
Кирилл двинулся по просёлку в лес. Он решил, что сразу повернёт обратно, едва встретится первый же буерак, через который автобусу не проехать. Но пока просёлок бежал по лесным прогалинам двумя ровными колеями в пожухлой траве.
Погода была непонятно какая, мерцающая, неверная. Где-то сверху ветер крутил дымные толщи, а в лесу мгла оплетала деревья, будто рыбацкая сеть запуталась в донных корягах. Вокруг то светлело, то темнело. Кириллу казалось, что краем глаза он ловит какие-то движения, перемещения, точно кто-то крадётся за ним по лесу, но прячется всякий раз, как только он повернёт голову. Или это деревья шевелятся, будто живые, но застывают под прямым взглядом?..
И ещё было чувство, что он не один. Что на него смотрят — искоса или в спину. Что кто-то обнюхивает его следы, подаёт знаки, ждёт какой-то его ошибки или сигнала от собратьев. Так в школе на уроках на виду у учителя ученики сидят тихо и смирно, а по сторонам — шепчутся, передают записки, беззвучно толкают друг друга.
Леший шалит? Кирилл, озираясь, вытер лоб. В детских мультиках леший — старичок с моховой бородой.
Но в безжалостных преданиях народа леший — оборотень. Он может быть и карликом, и серой лесной мышью, и великаном до неба, и чудищем с головой зверя. Про леших Кирилл вспомнил, когда читал ЖЖ Валерия. Вот и аукнулось.
Они, эти исконные владыки земли, не добрые и не злые. Они не награждают за правду и не мстят за преступление. Они соблюдают законы своего мира — леса, поля, реки. Но ведь человек не знает этих законов. Он может ошибиться, не желая ничего плохого, но всё равно его настигнет кара, и он не поймёт за что, не успеет приготовиться к обороне. Чужаки погибают. Кто найдёт его в этих лесах, если здесь трудно найти даже автобус, который не умеет перелезать через буреломы, забираться на пригорки, прыгать по веткам?..
Ноги дрожали от напряжения, живот поджало, кулаки сжимались, но Кирилл без суеты, как хозяин, прошёл сотню шагов дальше и лишь тогда оглянулся. Никого. Он никогда никого не видит, но кто наводит этот морок?.. Надо было взять из вагончика топор.
Просёлок вывел к ручью, точнее, к высохшей долинке с берегами-обрывчиками. Наверное, это всё тот же ручей, что размыл грейдерную дорогу. Автомобильные колеи теперь змеились по дну долинки. Куда, чёрт возьми, ездил этот водитель?
Почему-то идти по ручью было не так страшно, как по лесной дороге, хотя над обрывчиками стоял прежний спутанный лес. Кирилл почувствовал себя бодрее. Ручей гладко вылизал своё ложе, а колеи виляли справа налево оттого, что берега осыпались: корни леса не держали пересохшей почвы. Они торчали из земли, будто костлявые и волосатые руки бессильно тянулись к путнику, но не дотягивались.
В одном таком земляном вывале Кирилл увидел грязно-жёлтый шар, облепленный глиной. Кирилл подумал, что это какая-нибудь окаменелость, какой-нибудь ископаемый трилобит, фиг его разберёт, как он называется.
Кирилл остановился и повернул шар ногой. На него уставились две чёрные дыры человеческих глазниц. Это был череп.
Кирилл отпрыгнул назад, словно кошка. Череп лежал на виске и глядел на Кирилла, точно подмигивал. Только не бежать! — сказал себе Кирилл. Ни в коем случае не бежать. Побежишь — освободишь свой страх, а страх убьёт раньше любого хищника, любого чудовища. Если кто-то наблюдает сейчас за ним, то, как собака, бросится вслед, едва он побежит. Нужно двигаться медленно и спокойно.
В земляной осыпи, которая вынесла череп, Кирилл разглядел остатки сгнившей бревенчатой кладки. Похоже, здесь было что-то вроде сруба, заполненного грунтом. В грунте желтел второй череп, торчали изогнутые кости. Над ямой со срубом в зарослях кустов, покосившись, стоял деревянный крест: высокий, тёмный, с треугольной кровлей. Это старая раскольничья могила, понял Кирилл. Он же читал, что от скитов оставались только кладбища. А у староверов в дебрях Чёрной Рамени было много разных почитаемых погребений святых и мучеников. Наверное, это — одно из них.
Могила, вскрытая ручьём, исчерпала возможности самообладания. Кирилл повернул бы обратно, но впереди сквозь кроны леса белело небо — там находилась какая-то большая поляна. Может, автобус стоит на ней? Кирилл пообещал себе: он только посмотрит поляну и пойдёт назад, хватит натягивать нервы.
Поляна оказалась обширной луговиной, по краю которой и бежал ручей. Видимо, луговину деревенские жители использовали как покос, здесь громоздились два прошлогодних стога, изопревшие и бурые. Потому сюда и вёл просёлок — вывозить сено.
На свободном пространстве страх угас. Кирилл вертел головой, удивляясь сам себе. Да, в лесу нет обзора, кажется, что за любым деревом прячется нечисть, подкрадывается близко-близко. Но ведь для защиты лес предоставляет больше возможностей. Сучья — оружие, залезешь на дерево — будто забаррикадируешься в крепости, и вообще в лесу можно укрыться от врага так же, как и сам враг укрывается от человека. А на поляне? Враг виден издалека — это да, но тебе не убежать от него, и отбиваться нечем. Почему же в лесу страшнее? Потому что враг непобедим и единственный способ уцелеть — это увидеть его раньше, чем он увидит тебя? Или потому что тысячелетия назад твои предки были степными всадниками, владыками простора, и лес для них являлся неведомым и смертельно опасным миром?
Кирилл решил обойти луговину по опушке и возвращаться. В то, что автобус где-то здесь, он уже не верил. Просто в пути ему стало не до автобуса, и самовнушение развеялось.
Кирилл шагал, заплетаясь ногами в траве, и смотрел в зелёную глубину леса как в глубину омута, в котором живут таинственные твари. Лес шумел, дышал, чирикал, на поляне неистово стрекотали кузнечики. Пахло смолой, листвой, пылью, жарой, дымом далёких пожаров. Почему с этим прекрасным миром нельзя жить в согласии?
Обходя маленькую ёлочку, Кирилл поймал краем глаза какой-то тёмный промельк на поляне и быстро оглянулся. Ничего. Только посреди поляны стоял ещё один старинный крест. С других точек Кирилл его не видел. Кирилл пошёл к кресту. Он успокоился, ему было интересно. Ведь это же настоящий раритет раскольничьих времён. Хотя простоит ли деревянное сооружение, вкопанное в землю, целое столетие? Нет, вряд ли. Значит, какие-то последователи вкопали здесь этот крест лет 20-30-40 назад.
Крест был высотой метра два. Мощный тёсаный брус совсем сгнил у основания. Две перекладины — маленькая косая и большая прямая — были вставлены в пазы, место стыков обросло плесенью. Треугольная кровля из двух треснувших досок держалась на ржавых гвоздях.
В теле креста была вырезана ниша для иконы, и сейчас нижняя полочка нежно зеленела тонким мхом. Крест потихоньку умирал.
Удивительно, подумал Кирилл. Мировая архитектура — каменная, один раз построил — и навеки запечатлел свою идею, свою мысль. А русская архитектура — деревянная. Три-четыре десятилетия, и всё разваливается. Три-четыре десятилетия — срок одного поколения. Мысль, идею сохраняет в себе общество, бесконечно воспроизводя недолговечные и тленные формы. И с таким способом существования мысль всегда живая, всегда — гребень волны, а не глубины океана, всегда отбирается лучшее, максимально насыщенное информацией. Выходит, что деревянное зодчество — это архивация усложняющегося мира каждым новым поколением. Если в Европе её наследие — огромное множество файлов от разных поколений, то в России — один и тот же файл, который вечно в работе. Приходит поколение, этот файл разворачивает, правит, немного дополняет, архивирует. Потом следующее поколение опять разархивирует тот же файл, опять правит, опять дополняет, опять архивирует. И так далее. Такое количество работы над одним и тем же файлом превращает этот файл во что-то вроде намоленной иконы, которая способна творить чудеса.
Только вот сейчас чудес не надо, подумал Кирилл.
Он уже спускался с луговины в русло ручья и ещё раз оглянулся. Крест стоял в двух десятках шагов от него.
Кирилл попятился.
Он встретил крест у разрушенной могилы. Там и оставил его. Вышел на луговину — креста здесь не было. Обошёл луговину по кругу — и крест оказался посреди поляны. Спустился на русло — крест стоит на берегу. Крест идёт за ним, как живая тварь?..
Кирилл принялся тереть руками лоб и лицо. Крест не двигался. Да как он может двигаться, он же вкопан!.. Кирилл стал вытирать потные ладони о майку на животе и снова заметил что-то неладное… Его майка с чёрнокрасным Че Геварой… Майка была надета наизнанку.
Нет, он не смотрел на себя в зеркало, когда утром одевался… Но его видели Лиза, Валерий, Гугер… Они бы сказали, что он надел майку наизнанку… Не мог же он за целый день не обнаружить этого!
Или в раскольничьем лесу он сам медленно и незаметно превращается во что-то противоположное себе? И начинает видеть то, что в обычном мире не может существовать?
Кирилл почти бежал по руслу ручья в обратную сторону. Уже знакомый изгиб пути… За ним должна быть развалившаяся могила с черепами… Рыжая глинистая осыпь по-прежнему пересекала русло. В глине желтели два черепа… Но теперь поверх них громоздился огромный деревянный крест с кровлей домиком. Одна доска кровли оторвалась и лежала на отлёте, как сломанное крыло. Откуда крест взялся? Он упал со своего места над могилой, пока Кирилл ходил по луговине, или это тот же крест, что шёл за ним по лугу, а сейчас как-то обогнал его и лёг здесь поперёк дороги?..
Кирилл перепрыгнул через крест, ожидая, что деревянное чудище схватит его за ноги чёрными лапами… Отрубить лапы… Топор. Топор остался в вагончике.
— Кирюша! — окликнул Кирилла девичий голос за спиной.
Кирилла затрясло. Он не оглянулся, а вжал голову в плечи. Это не Лиза нашла его, как тогда на торфяных карьерах. Это не Вероника. Это кричат раскольничий лес.
Кирилл пролетел по руслу ручья, взвился на берег, помчался по просёлку. Кажется, он даже метался из стороны в сторону, как заяц.
Поляна с вагончиком и навесом выглядела точно так же, как и прежде. Никаких крестов. Кирилл остановился, перевёл дыхание и медленно двинулся к вагончику, словно по тонкому льду. Ящик вместо крылечка. Дверь.
Та же надпись фломастером: «Месяц Золотые Рожки обрати зверя в человека пролить мне ножом булатным его руду горячую». Кирилл потянул дверь на себя. В вагончике — пусто. Низкий потолок, разрисованные стены, заколоченные окошки, топчаны, печка.
Кирилл вошёл, прикрыл дверь и бросился к печке, схватил топор и оглянулся. Никто не появился, никто не ломился в дверь. Сквозь щели между досками ближнего окна Кирилл видел поляну. Пустая.
Что не так? Что, чёрт возьми, не так?!
Один из двух топчанов был изодран в лохмотья. Куски клеёнки и клочья поролона валялись на полу на бурых пятнах… бурых пятнах… высохшей крови. Кровью была измазана стенка над топчаном. Поверх рисунков и надписей Кирилл увидел глубокие царапины, по четыре в ряд. Будто кто-то царапал стену когтистой лапой.
Картинка встала перед глазами, как в кино. Псоглавец. Кто-то подстрелил псоглавца. Раненое чудовище кинулось в вагончик. А стрелок не стал заходить. Он изрешетил дробью убежище оборотня сквозь тонкие стенки. Дробины рвали тело оборотня, чудовище ревело и билось на топчане и на полу, искромсало когтями лежанку, исцарапало стену и сдохло в луже собственной крови. А стрелок так и не вошёл, но словно запечатал вагончик заговором, написанным фломастером на двери.
Этого не могло случиться, пока Кирилл ходил до луговины. Такие лужи крови за час не высохнут… Это всё было давно. И эти следы уже были, когда он заходил сюда час назад. Только он их тогда не увидел. Он не мог их увидеть, они были по другую сторону мира, лишь в зеркальном отражении. Как надпись на двери, которую он только что прочитал свободно, правильно…
Но он-то, Кирилл, живой! Он не псоглавец! Он на этой стороне! Его не остановит заговор! Кирилл топором рубанул по дверке — дверка отлетела. Кирилл выпрыгнул в траву.
Конечно, никого вокруг. Здесь всегда вокруг — никого.
Кирилл побежал к просёлку, побежал по колеям и не успел даже задохнуться, как очутился на грейдерной дороге. Гравий, обочины, пыльные кусты, лес шумит под ветром, в небе тает дым пожаров.
Он выбрался. Вырвался. Вырвался, хотя там никого не было и никто на него не нападал. Но всё случилось по-настоящему, вот в руке ржавый топор… Кирилл поглядел на топор и увидел, что на нём самом майка надета уже как обычно. Правильно. Романтичный красавчик Че Гевара с его груди смотрел в великие дали мировой революции.
31
Школа была пуста, Гугер и Валерий куда-то ушли. Их вещи лежали на виду, неспрятанные, словно после такой грандиозной кражи, как угон автобуса, прочие возможные потери перестали пугать.
Электричества у Кирилла больше не было, даже бутерброды не разогреть, кофе не выпить. Чем заняться? Не бегать же по деревне за Гугером и Валерием. Кирилл вытащил ноутбук.
Он открыл ещё не прочитанные IMG-копии «Доношения» Павла Мельникова и перечитал резолюцию начальства: «Во исполнънiе Указа Синода отъ лъта 1722 отнъсти к съкретнымъ дъламъ». Кто он такой, этот Павел Мельников? Кирилл поколебался, но свернул IMG-файлы и вытащил Google.
Павел Мельников оказался личностью неординарной. Обедневший дворянский род, Казанский университет, подозрение полиции, ссылка в Зауралье, учитель гимназии — обычный путь тогдашнего интеллигента. С такой биографией прямая дорога в пламенные литературные критики или в террористы, что мечут бомбы под колёса императорской кареты. А Мельников неожиданно оказался в Нижнем Новгороде чиновником особых поручений по искоренению церковного раскола при Министерстве внутренних дел.
Ему всего-то 30 лет, и у него нет воинского сопровождения, а он вторгается в глушь Чёрной Рамени, в дремучие дебри керженских скитов. Просто Кортес от МВД. И там, точнее, тут, на Керженце, Павел Мельников добирается до скита Старый Шарпан, твердыни раскола. В Шарпане, в кондовой бревенчатой часовне, он бесстрашно достаёт из киота чудотворную икону Богоматери, которую принёс соловецкий инок Арсений. Главную святыню Керженца, без которой, как гласит предание, Керженцу конец. И доставляет икону в Нижний Новгород церковным властям. Это 1849 год. Значит, «Доношение» Мельникова — приложение к отчёту о той роковой экспедиции.
С неё началась керженская «выгонка», в которой Мельников сыграл ключевую роль. Он действовал жёстко, вплоть до того, что отбирал у раскольников детей, пока родители не отрекутся от раскола. И в то же время внимательно изучал тот мир, который уничтожал.
Лично для Мельникова «выгонка» скитов завершилась почётной отставкой в 1866 году и орденом Святой Анны. К тому времени Павел Мельников давно заматерел, стал редактором столичной газеты «Русский дневник» и писателем Андреем Печерским.
Наверное, писатель Печерский родился тогда, когда чиновник Мельников составлял своё «Доношение». Слишком странным, слишком удивительным был опыт «выгонки», чтобы он вместился в мемуары чиновника. И десять лет Андрей Печерский создавал пудовую эпопею о раскольниках Керженца: огромные романы «В лесах» и «На горах». А потом можно стало умереть, и Мельников-Печерский умер.
Кирилл рассматривал дагерротип Мельникова-Печерского. Этот человек знал то, до чего Кирилл никак не может докопаться. Или хотя бы видел то, что у Кирилла мелькает на краю зрения, но ускользает от прямого взгляда. Кирилл развернул файлы «Доношения».
«Ваше Высокопревосходительство.
Как я уже уведомил Вас, предприятие моё завершилось вполне благополучно и образ Богоматери Казанской древнего письма обрёл достойное место в древлехранилище Пророко-Ильинской обители под неусыпным попечением отца Никодима. Однако некие обстоятельства экспедиции моей не могут быть отражены в рапорте по службе в виду невозможности истолковать их иначе, нежели Божье попущение, а сие не входит в круг вопросов, подведомственных нашему Министерству. Я же считаю должным поставить Вас в известность о печальной, если не сказать ужасной, участи тех двух крестьян Калитина скита, что изъявили желание оказать мне посильную помощь и в ответ получить от меня таковую же для перехода в единоверие. О подлинности излагаемых мною событий могут свидетельствовать г-да офицеры Терешников и Траубе, что сопровождали меня в экспедиции.
Напомню Вашему Высокопревосходительству, что, видя опасность нападения на экспедицию со стороны раскольников, я решил вывести своих спутников к городу Семёнову не привычным трактом, а старой дорогой от Калитина скита. В ските встретили нас с изрядной неприязнью, поэтому я предпочёл иметь ночлег в лесу под открытым небом. После моего посещения скита на дороге меня догнали калитинские насельники Трофим Л-ов и Авдей В-ин. Они покинули скит тайно и сообщили, что давно ожидали какой-либо оказии для выхода из пределов керженских лесов. Также Л-ов и В-ин сообщили, что дорога, которую я избрал, много лет оставлена без присмотра и заросла, а потому неопытный путник может легко потерять верное направление и заблудиться. Я не усмотрел причин сомневаться в искренности желания этих людей оставить раскол и вернуться в лоно Православной Церкви и вполне доверился Л-ову и В-ину. К на ступлению темноты они вывели мою экспедицию к поляне, замечательно пригодной для ночлега.
Далее, Ваше Высокопревосходительство, я должен сделать некий экскурс в область преданий, чтобы картина произошедшего с нами произвела на Вас такое же впечатление, какое она произвела на меня и моих спутников. Калитин скит, который мы миновали днём, в среде местных раскольников известен историей своих основателей псковских бояр Калитиных. Двое братьев во времена Петра Великого приняли монашеский постриг и были названы Иафетом и Христофором. Они основали пустынь, в которой и поселились как два схимника.
Некоторое время спустя Христофор заметил, что брат его Иафет стал небрежен к молитвам и послушаниям, рассеян и смущён. На расспросы отвечал он уклончиво и неохотно. Ревностный Христофор в своих подозрениях начал слежку за братом и открыл, что на берегу лесного ручья Иафет встречается с девицей, что имела жительство в недалёкой Корельской обители. Иафет покаялся перед братом в том, что вопреки всем обетам уступил соблазну и полюбил девицу, которая ответила ему взаимным чувством. Христофор поклялся спасти брата. Он вознёс Господу молитву о том, чтобы Всевышний отвратил девицу от Иафета и тем избавил несчастного от сердечных страданий. Но девичья любовь оказалась сильнее Христофорова рвения. И тогда Христофор преступил предел и потребовал от небес собачьей головы для брата Иафета. Никакая любовь не преодолеет ужаса пред таким чудовищем, и девица избавит возлюбленного от своего чувства. И чудо свершилось, но путём неисповедимым. Собачья голова увенчала плечи самого Христофора, а не его смущённого брата. Обнаружив своё страшное преображение, Христофор бросился к ручью, где грешный Иафет обнимал свою суженую, и как пёс растерзал обоих насмерть».
Стоп-стоп! Кирилл даже прикрыл экран ладонью. Там, в Москве, в армянском ресторане Лурия рассказывал эту легенду совсем иначе! В его варианте было вероломство и безумие, а в варианте Мельникова — стратегия жизни скита и деревни на три столетия вперёд! И конечно, Мельников был ближе к первоисточнику.
Может, он, Кирилл, не случайный свидетель странностей деревни Калитино, а сам и порождает эта странности? Пусть теперь не монахи и чужая девушка, пусть теперь чужак — он, а Лиза в команде местных, от перемены слагаемых сумма, как известно, не меняется… Это за ним рыщут псоглавцы?.. Это его они ищут ощупью в торфяном дыму? Но тогда прошедшая ночь будет ему смертным приговором!
Кирилл вперился в экран: что дальше?
«Ваше Высокопревосходительство, подобных басен в этой среде рассказывается великое множество. Происходят они от грубых нравов народных, от невежества, от огромных творческих сил, пропадающих в расколе втуне, и от искреннего желания служить Господу. Предание, которое я изложил, без сомнений, есть простодушное переложение еретической легенды о святом Христофоре, осуждённой как богопротивная ещё Указом Синода от 1722 года от P. X. Но в Калитином ските предание это послужило причиной уверенности, что вокруг скита в лесах живут стражники веры, псы Божьего гнева, убивающие вероотступников. Поляна, на которой разбила лагерь моя экспедиция, была той самой, на которой, в предании, пёс Христофор растерзал брата Иафета и его любовницу. Неширокий ручей, что протекал вдоль опушки леса, называется Фетов ручей. О важности этой поляны для раскольников свидетельствует деревянный крест, по-раскольничьи — „голбец“. Я опрометчиво пренебрёг этим знаком, а несчастные Л-ов и В-ин, видимо, не знали предания Калитина скита».
У Кирилла заторкало где-то слева в груди. Поляна. Крест. Фетов ручей — это он оставил промоину на грейдере… Кирилл только что побывал в самом логове псоглавцев… Или на их лобном месте?
«Интересно, что с этой поляной связано и предание о проклятом архиепископе Питириме. Обитатели скита уверены, что здесь Питирим встретился с пёсьеголовыми стражниками веры. Случилось это, судя по всему, в 1717 году. Питирим, сам в прошлом своём расколоучитель, пришёл в Калитин скит с проповедью, призывающей уйти из раскола, но был встречен бранью и угрозами как изменник и вероотступник. На обратном пути у Фетова ручья Питирима догнали пёсьеголовые люди. Только истовая молитва помогла архиепископу уцелеть, чудовища в страхе отступили. Этот случай укрепил владыку в вере, но сподвиг на деяния, которые получили название „Питиримово разоренье“. Не смею судить о правоте „разоренья“, жертвою которого стали тысячи людей, но в психическом смысле жестокие поступки архиепископа были продиктованы местью за тот ужас, который владыка перенёс у Фетова ручья. Ваше Высокопревосходительство, замысленное нашим Министерством приобщение раскольников Керженца к утверждённым канонам, безусловно, в здешних местах будет истолковано как второе „разоренье“, в роде Питиримова. Посему мне представляется, что моя история имеет не только сказочный, но и деятельный интерес».
«Питиримово разоренье»… Кирилл уже читал о нём, но как-то вскользь. Кирилл свернул лист «Доношения» и полез в Google.
«Питиримовым разореньем» раскольники Керженца называли жуткие репрессии нижегородского архиепископа Питирима. Этот мститель веры выявил в лесах Керженца 47 тысяч староверов — четверть всех раскольников России. 9 тысяч Питирим сумел загнать в никонианство, 19 тысяч обложил двойным налогом, а сколько тысяч ушло в тюрьмы и на каторги — никто не считал. Мало того: Питирим сжигал староверов заживо. Оказывается, и во времена Петра I, и ещё долго после Петра в России вероотступников жгли живьём. Это была редкая казнь, но официальная. Жертву засовывали в сруб из смоляных брёвен, заколачивали, обкладывали хворостом и на площади при всём честном народе устраивали огромный костёр.
Кирилл торопливо бегал по ссылкам.
Дата рождения Питирима не известна — примерно те годы, когда патриарх Никон впал в немилость, был низложен и осуждён. Питирим вырос на Керженце в раскольничьих селениях, энергия и дар речи сделали его расколоучителем. Но в чём-то он не сошёлся с владыками Чёрной Рамени и бежал с Керженца, покаялся, принял никонианство и жил в монастыре в Переславле. А здесь на Плещеевом озере был «морской полигон» молодого Петра. Пётр познакомился с Питиримом, монастырским строителем, и не забыл бывшего раскольника.
Много лет спустя Пётр озаботился тем, что в его керженских лесах сидят староверы — пропадает такая сила! Пётр вспомнил Питирима. И Питирим был направлен туда, откуда сбежал, чтобы вернуть под руку державы упрямых тамошних жителей.
Питирим явился на Керженец с миром. Явился как проповедник. В руке его была книга «Пращица». Для этой книги Питирим собрал 240 самых острых вопросов, которые на прениях раскольники задают никонианам, и написал свои разъяснения. Но зря он стал тягаться со златоустами Чёрной Рамени. Раскольничий диакон Александр написал другую книгу — «Керженские ответы». От аргументов Питирима диакон не оставил камня на камне. Через несколько лет Питирим озвереет, а его солдаты выловят в лесах диакона Александра. На торгу в Нижнем Новгороде ему отрубят голову, останки сожгут, а пепел бросят в Волгу. Дискуссия кончится так же, как с Никитой Пустосвятом.
Перелом в настроениях Питирима произошёл, видимо, в 1717 году. Мельников был нрав, датируя встречу Питирима с псоглавцами на Фетовом ручье 1717 годом. В 1718 году Питирим обратился к Петру с пространным планом разгона скитов, в котором чёрным по белому было сказано: непокорных «поведено убивати». И Пётр утвердил этот план своим указом чуть ли не слово в слово.
В 1719 году на помощь Питириму была прислана армейская команда гвардии капитана Ржевского, а нижегородские чиновники и священники получили приказ всеми силами содействовать миссии епископа. И началось кровавое и огненное «Питиримово разорение».
Раскольников просто выгоняли в города, конвоировали толпами. Скиты сжигали. Если жители не хотели уходить, их сжигали вместе со скитами. Расколоучителей рвали на пытках. Поля вытаптывали. Даже из почитаемых могил выкапывали гробовые колоды и высыпали на землю кости праведников: смотрите, это не мощи, и праведники ваши — не святые! Староверы побежали с Керженца на Урал и в Сибирь, где получили прозвище «кержаки». А Питирим получил от Петра звание «равноапостольного». Керженец пылал и кричал до смерти государя.
Потом новая власть одёрнула инквизитора. Размах Питиримовых деяний сократился, хотя Питирим не сводил взгляда с Керженца. В 1738 году императрица Анна Иоанновна назначила архиепископа непременным членом Синода — и почти сразу Питирим умер.
«Поведено убивати», — повторил себе Кирилл и снова развернул файлы с «Доношением» Мельникова.
«Ночлег наш у Фетова ручья воистину можно было бы назвать безмятежным. Мы разожгли очаги, для меня и для господ офицеров были поставлены шатры, ночь выдалась ясная и звёздная. Никто не мог и подумать, что из лесной чащи за нами следят нечеловеческие глаза наших преследователей.
В третьем часу пополуночи я проснулся от звука торопливых шагов и звона амуниции. Я выглянул из своей палатки и увидел господ офицеров, которые взволнованно разговаривали с перепуганным караульщиком. Торопливо надевая одежду, я услышал, как солдат прерывающимся голосом докладывает, что разбудил господ офицеров потому, что крестьяне Л-ов и В-ин, что были оставлены поддерживать огонь, удалились в лес за хворостом, и потом из леса донеслись леденящие душу человеческие стоны и звериное рычание. Господа офицеры поспешно проверили пистолеты, вынули из костра ярко горящие ветви для освещения местности и устремились к лесу, где скрылись Л-ов и В-ин. Я присоединился к военным не столько в рассуждении помощи, сколько из ответственности перед своими проводниками. Мы пересекли поляну и углубились в заросли.
В двух десятках шагов от опушки леса нашим взорам открылась жуткая картина. Пять или шесть существ терзали мёртвые тела несчастных крестьян-раскольников. В первое мгновение мне показалось, что я вижу отощавших медведей или очень крупных волков, но я понял, что меня подводит мой опыт. Это были люди с головами собак. Я не могу сказать, имелось ли на них человеческое платье, но я совершенно уверен, что собачьи головы не были масками или же какими-либо личинами, сооружёнными из голов животных, ибо маска не способна двигать челюстями без усилия рук ряженого, а руки этих существ были у меня на виду.
И я, и господа офицеры застыли словно поражённые громом, забыв о нашем оружии. Мы были просто потрясены и не верили своим глазам. А одно из этих существ повернуло к нам морду, почерневшую от крови жертвы, и пролаяло так, что в его собачьем лае мы разобрали людскую речь.
— Заповедано! — сказало существо.
Господа офи».
Всё. Документ Мельникова закончился.
Кирилл растерянно пересмотрел файлы заново, потом подумал, что, возможно, забыл скопировать до конца, но потихоньку понял, что он действительно прочитал всё, что сохранилось от «Доношения» Мельникова. Несколько последних страниц отсутствовали даже в архиве. Во всяком случае в том его фонде, что был оцифрован и выложен в доступе.
И в этот момент зазвонил телефон.
32
Откуда телефон? Ведь Кирилл не забрал его у Сани Омского! Но телефон звонил. Кирилл вылез из-за парты, пошёл на звук и увидел аппаратик, лежавший на вещах Гугера и Валерия. Под аппарат была подсунута записка: «Кир, тебе для связи. Г.».
— Кир, это я, — сказала трубка голосом Гугера.