— Да, думаю, — подхватила Гюрза. — Хочешь спросить, какие имеются к тому основания?
— Хочу.
— А я отвечу. Их немного. Во-первых, профессионализм киллера в обоих случаях. Во-вторых, одна и та же самоуверенность, граничащая с наглостью. Василий, ты знаешь, что это не пустой звук. У каждого киллера свой почерк, и одна из его составляющих — именно уверенность в себе. У разных убийц она разная, а в наших случаях — совпадает. В-третьих, маскарад. И там, и там можно было, в принципе, обойтись без переодеваний и перевоплощений, ан не обошелся. И, в-четвертых, близость убийств к одному субъекту. Они, заметь, лежат слишком близко от одного человека, человека мафии, чтобы не задуматься, а случайно ли это?
Ты не будешь спорить, Василий, что такое уж бывало на нашем с тобой веку, когда сначала гражданин «заказывал» киллеру кого-то, а потом его самого «заказывали» тому же наемному убийце? — Подполковник спорить не стал. — Это все, Василий, а дальше — нюх. Милицейское чутье. Будешь оспаривать, что оно у меня есть?
— Не буду. И все равно не вижу, какую выгоду из этого можно извлечь. Ну, один и тот же киллер, ну и что?
«Действительно, ну И что?» — согласился с вопросом начальника внимательно слушавший Виктор.
— Мафия-то одна и та же, — удовлетворила любопытство коллеги Юмашева. — Киллер, значит, у нее свой, домашний. Его услугами пользовались, пользуются и избавляться от него после убийства Марьева не стали. Наемник наш ходит вокруг да около этой мафии. Значит, его можно вычислить и достать.
— И доказать причастность? — уточнил Григорцев, скептически хмыкнув и покачав головой. — Работы на год. Для ударной бригады сыщиков. Свободных ото всего остального.
— Год не прошу, — серьезно сказала Гюрза. — Неделю.
— Неделю, — повторил вслед за ней начальник отделения. — Даю неделю. Эх, даже десять дней могу. Если увязнете — значит, увязли. Но учти, Гуля, даю только из любви к тебе.
Виктору показалось, что Василий Данилович произнес «из любви» не совсем уж нейтральным голосом. Похоже, что начальник и сам что-то такое почувствовал, потому что поспешил добавить:
— Из любви к нашей боевой молодости. Ладно уж… Тогда по молодости за считанные дни, бывало, и не такие чудеса творили…
5.12.99, день
«Это называется — пока жареный петух куда-то не клюнет», неодобрительно покачал головой Виктор, однако улыбку сдержал и подчинился требованию охранника: раскрыл краснокожее удостоверение, дабы тот смог сопоставить фотографию с оригиналом и убедиться в их идентичности. Охранник сопоставил и убедился, после чего раскрыл дверцу в металлических воротах и отступил на шаг.
Его напарник стоял возле будки по правую руку.
Курил. Оба стража были в серых полушубках с надетыми поверх бронежилетами и при автоматах: оба скучали неимоверно, до зевоты, однако виду не подавали. Хотя, конечно, поговорка насчет жареного петуха и им приходила в голову — по десять раз на дню.
Виктор спрятал удостоверение во внутренний карман куртки и мимо стоянки, где сиротливо мерзли два «вольвешника» — остальные обитатели дома уже разъехались по своим воскресным делам, — по ухоженной дорожке двинулся к парадному серого здания. И ведь не скажешь, что тут меньше месяца назад застрелили четверых человек.
Здесь он уже был дважды — первый раз в составе группы, занимающейся осмотром места происшествия, и второй — когда вместе со следаком снимал показания с жены Марьева. Пардон, с вдовы. И не было тогда ни бдительных автоматчиков в количестве двух стволов, ни телекамер слежения над воротами, ни наверняка еще каких-нибудь новомодных штучек, которых Виктор пока не заметил, а был лишь бедолага сержантик вот в той будке, напоровшийся на пулю киллера…
Виктор взялся за манерную изогнутую ручку и потянул на себя: массивная дверь с витражным матовым стеклом величественно скрипнула и отворилась. Оказалось, что спрятать удостоверение он поспешил, поскольку в стеклянной кабинке перед лестницей обнаружился еще один страж — мосластый, упитанный сержант лет сорока в форме с иголочки, обстоятельно расположившийся перед экранами трех мониторов, двух телефонов и одной толстой разлинованной тетради, напоминающей гроссбух. Ни будки, ни охранника раньше тоже не наблюдалось. Да уж, насильственная смерть высокопоставленного жильца навела шухер на соседей и домоправителей, считавших свою крепость неприступной. Только вот поздновато спохватились, когда петух уже клюнул.
Пришлось показывать ксиву и этому привратнику. Но этим проверка не закончилась.
— Вы к кому? — сдвинул брови сержант. Корочка уголовного розыска на него впечатления не произвела.
— К Марьевым, — по возможности спокойно доложился Беляев.
Служака поднял трубку одного из телефонов, отстукал трехзначный номер и сообщил, глядя на Виктора:
— Ирина Владимировна, к вам посетитель. Из уголовного розыска. Лейтенант Беляков. Слушаюсь, — он положил трубку и сказал:
— Третий этаж, квартира шесть. Покажите еще раз удостоверение, пожалуйста.
В душе закипая, как чайник, Виктор опять достал ксиву. Сержант аккуратно переписал номер в тетрадь, оказавшуюся журналом регистрации посетителей, и только после этого великодушно разрешил:
— Проходите.
Виктор прикусил язык, чтобы не брякнуть: «Мой дом — моя крепость». «В конце концов, у него своя служба, у меня своя». Не торопясь, поднялся по широкой, до блеска вылизанной лестнице и ткнул в кнопку звонка справа от двери с медной табличкой «6». За дверью почти сразу же заклацал замок, и перед Беляковым предстала безутешная вдова…
Да, кроме шуток, похоже, действительно безутешная — до сих пор. Никакой косметики, под глазами круги, брови изогнуты в обреченной безысходности. В безысходной обреченности. Платиново-белые волосы были темными у корней, а над ухом вдовы Виктор приметил седую незакрашенную прядку. Выглядела Марьева лет на десять старше своих тридцати пяти. Неизвестно, как насчет любимого мужа и отца, но уж кормильца-поильца семейство Марьевых лишилось — это точно.
— Здравствуйте, я из уголовного розыска, — представился Виктор, решив в четвертый раз удостоверение не доставать. — Оперуполномоченный Беляков. Мне необходимо задать несколько вопросов…
— Когда я проснулся, в купе было темно. На полу кто-то лежал. Я нагнулся, но ничего не успел рассмотреть. Открылась дверь. Вошел Жохов. Стал кричать. Собрались пассажиры. Только тогда мы увидели, что этот человек мертв.
— Проходите, — Ирина Владимировна отступила в глубь прихожей, пропуская гостя. Голос у нее был низкий, грудной, с легкой хрипотцой. Равнодушный.
— После случившегося вы перенесли свои вещи сюда?
Хоромы семьи Марьевых нельзя было назвать роскошными, однако квартирка впечатление производила ухоженной и небедной. Пять комнат, не банальный евростандарт, но — драпировки на стенах, ковры на полу, на изящных подставочках антикварные штуковины — что отнюдь не диссонировало с неохватным телевизором на автоматически поворачивающейся подставке, с черным лоснящимся музыкальным центром чуть ли не в половину человеческого роста и прочими обязательными атрибутами преуспевающей семьи. Виктору были выданы домашние тапочки с изогнутыми по-восточному носами, и они прошли на кухню.
— Да, я перешел на свободное место.
— Чай? Кофе? — Кофе, если можно.
— До какой станции едете?
«Опухну я от этого кофе когда-нибудь», — подумал Виктор.
— Мне выходить на конечной. Завтра днем.
Марьева включила кофеварку и села напротив.
— Хорошо. Оставайтесь здесь…
Нервно стянула воротник бордового халата на шее.
Я не без облегчения покидаю сильно прокуренное купе.
Халат был под цвет обоев.
В коридоре меня встречает Волобуев.
— Есть новости? — поинтересовалась она бесцветным голосом.
— Ну как у тебя, розыск? С уловом?
— Следствие ведется, — туманно ответил Виктор.
— Пока ничего определенного, — уклончиво отвечаю я.
— Ведется… — невесело усмехнулась вдова. — Значит, нет новостей. Вы их не найдете, да?
— На вот, почитай, — он протягивает мне протокол осмотра. — Эксперт еще там, не закончил, просил подождать. Внутри духотища — не продохнуть.
— Ну почему же, отрабатываются версии…
Мы пропускаем мимо себя понятых, фотографа, криминалиста и возвращаемся к восьмому купе. Стоя у двери, я осматриваю то, что теперь официально называется местом происшествия, читаю протокол. Он составлен подробно и тщательно, как всегда, когда дело ведет Юрий Сергеевич.
— Вы о чем-то хотели спросить? — перебила Марьева.
Слева на полке, застеленной для сна, я вижу чемодан с откинутой крышкой. В нем беспорядочной кучей свалено мужское белье и одежда со свежими бурыми пятнами. Такие же, еще не успевшие высохнуть пятна на наволочке и простыне. Рядом с чемоданом — небрежно брошенный пиджак, из которого в ходе осмотра извлечены документы, принадлежавшие умершему. Из них следует, что фамилия его — Рубин, звали Виталий Федорович. Родился 10 сентября 1939 года, уроженец города Свердловска, русский, не женат, судим в 1965 году за хищение государственного имущества, наказание отбыл, с последнего места жительства выписан три месяца назад.
— Скорее просто побеседовать. Неофициально, без протокола, если позволите… Вы сейчас одна — Алена у себя в комнате. Больше никого.
Этим информация о покойном исчерпывается.
— У вас же, кажется, еще домработница была.
— Уже нет. Пришлось расстаться, сами понимаете… Теперь все на мне, ее веки набухли слезами, но тут очень кстати мелодичным треньком кофеварка сообщила, что кофе готов.
Судебно-медицинский эксперт продолжает осматривать перенесенный на правую нижнюю полку труп. На полу толстой меловой чертой обведен контур тела. Поза нарушила его пропорции, и кажется, что этот след оставил уродливый карлик с короткими кривыми ногами.
Ирина Владимировна наполнила белые толстостенные чашечки Виктору и себе, пододвинула сахар.
Еще раз перечитываю протокол осмотра.
— Друзья помогают? — подпустив в голос побольше участия, поинтересовался опер и подул на кофе.
На вещах Рубина, на двери, столике и полках следов, пригодных к обработке и идентификации, не обнаружено. Дверные ручки полны смазанных отпечатков пальцев, поверхность пола затоптана десятками пар ног.
— Какие друзья, — поморщилась Марьева. — Были партнеры, коллеги, сослуживцы. А теперь мы никому не нужны.
Я возвращаю протокол Волобуеву. Бумагу, которую он, подписав, передает мне, можно и не читать, я уже понял, что теплые носки и телевизор переносятся до лучших времен. Сегодняшнюю ночь мне придется провести здесь, в вагоне.
— Что ж, у Сергея Геннадьевича не было настоящих друзей?
— Юрий Сергеевич, позвони жене, — прошу я. — Прямо из отдела.
Марьева зябко поежилась и принялась мешать ложкой кофе.
— Конечно. Езжай спокойно, я ей все объясню, — обещает он.
— При его загруженности времени на дружбу не оставалось. Нет, ну звонят иногда, интересуются, спрашивают, чем помочь…
В коридор, надевая на ходу плащ, выходит эксперт.
«Кто конкретно звонит?» — едва не спросил Виктор, но вовремя сдержался. Рано.
— Пошли, пошли, товарищи, — торопит Волобуев. — До отправления четыре минуты.
Нет, не была Марьева в курсе мужниных делишек. То есть женским чутьем она, разумеется, понимала, что такие деньги и такие должности исключительно честным путем не зарабатываются, но мудро в этот огород не совалась, а жаль. Может, и помогла бы в чем-нибудь. Остается дочка.
Мы покидаем вагон и вместе с экспертом идем вдоль состава.
— Ирина Владимировна, если позволите, я бы хотел поговорить заодно и с вашей дочерью.
— Что скажете, Геннадий Борисович? — спрашивает Волобуев. Зная щепетильность эксперта, он задает вопрос мягко, без присущей ему напористости.
— С Аленой? — подняла глаза Марьева. — Зачем?
— Итоги подводить рано. — Эксперт поддерживает воротник плаща у горла, бережется от сырого осеннего ветра. — Кое-что можно сказать уже сейчас, но при условии, что мое предварительное мнение будет использовано только в оперативных целях…
— Ну, вам же известно, что дети гораздо наблюдательнее, чем нам кажется. Возможно, она слышала, как Сергей Геннадьевич разговаривал с кем-то по телефону или еще что-нибудь. — Тут Виктор ступил на тонкий лед: догадывалась ли Ирина о чувствах мужа к ее дочери? И осторожно добавил:
Наше молчание принимается им за полное согласие.
— Вы, кажется, говорили следователю, что они были в теплых отношениях?
— Смерть наступила больше часа назад, а точнее — около двадцати двух часов. Не позже. Возможно, даже чуть раньше, в пределах, скажем, пяти — десяти минут. Причина — непроникающее ранение в височной области. Нанесено тупым предметом. Рассечен кожный покров на затылке, кровь оттуда…
— Да. Сережа был очень привязан к Алене, буквально с первого дня, как к родной дочери. Да и девочка, кажется, полюбила его… Без скандалов, конечно, не обходилось — знаете, в таком возрасте все дети считают себя центром земли и во всем правыми…
Геннадий Борисович сверхосторожен в оценках и выводах, но тем надежней полученные от него сведения.
Виктор перевел дух — не догадывалась! — и продолжал наступление:
— Скажите, а могли образоваться такие повреждения при падении с верхней полки? — спрашиваю я, но в этот момент из вагона выносят носилки с трупом.
— Вот видите. Может быть, он обмолвился случайно Алене о чем-то таком, чего не знали вы. Какой-нибудь пустяк, который, однако, сможет добавить нелишний штришок.
— Ну, не знаю… Допрашивать девушку, когда она едва оправилась от потери…
Эксперт ждет, пока санитары установят их на тележку, а я тем временем замечаю, как занавески на нескольких окнах вагона раздвигаются. За стеклами видны размытые белые пятна — лица пассажиров. Наконец тележка отъезжает, и я повторяю свой вопрос. В ответ эксперт демонстрирует свои способности по части дипломатии.
— Помилуйте, никаких допросов! — Виктор был само обаяние. — Мы же просто беседуем!
— Знаю я эти беседы… — вздохнула Ирина Владимировна и поднялась, выглянула в коридор. — Алена! Выйди на минутку!
— В данном случае утверждать это я бы не стал, но и полностью исключить такую возможность было бы ошибкой.
— Ну че, мам? — донеслось откуда-то из глубины квартиры. — Я же собираюсь!
Мне приходится менять тактику:
— Выйди, пожалуйста! — немного повысила голос Ирина Владимировна.
— По показаниям свидетелей, смерть наступила от падения с верхней полки в двадцать три часа. Из ваших же слов получается, что на час раньше.
— Щас… — бросила недовольно.
— Хотите сказать, что с полки в одиннадцать часов упал уже труп? Едва ли такое возможно.
— Я с самого начала была против, чтобы Сережа совался в политику, вернулась на свое место Марьева. — Как чувствовала…
— Почему? Это очень важно.
— Да, жизнь наша паршивая, — поддакнул, вздохнув, Виктор. Беспредел… — И отхлебнул кофе. Как в присутствии матери говорить с Марьевой-младшей, он пока представлял себе смутно.
— Дело в том, что под труп натекло много крови. Такое количество могло излиться только сразу после падения, а смерть наступила в десять. Повторяю, в десять, а не в одиннадцать. Ошибка в шестьдесят минут исключена. Если он и упал, как утверждают ваши свидетели, то только в двадцать два часа.
А как бы действовала на его месте Гюрза? Дала бы поиграться пистолетом? Начала бы с обсуждения шмоток?..
— Как быстро наступила смерть?
По коридору прошаркали быстрые шажки, и на пороге кухни нарисовалась Алена Марьева.
— Мгновенно, — не задумываясь, отвечает эксперт.
— Вах, у нас гости! — она уставилась на Виктора, распахнув темные, как у матери, глаза. И взгляд этот был по-взрослому оценивающим. — А я не слышала…
— Это из милиции, — пояснила Ирина Владимировна, и взгляд дочери погас, потерял что-то эдакое. Чисто женское. Стал равнодушным. Следователь хочет задать тебе несколько вопросов.
— Оперуполномоченный отдела уголовного розыска Дзержинского района, поправил Беляков. — Виктор Иванович меня зовут. Здравствуйте, Алена.
— А кровь на вещах?
— Не-а, ничего не выйдет, — тряхнула черной челкой Алена. — Опаздываю, сил нет. Здравствуйте. И, извините, до новых встреч.
Я понимаю, что сморозил глупость и что Геннадий Борисович не замедлит этим воспользоваться.
— Ты куда? — нахмурилась Ирина Владимировна.
— А это, извините, уже в вашей компетенции, — ехидно щурится он. — По-моему, ясно, что человек, получивший смертельную рану, за которой последовала мгновенная смерть, не может копаться в собственном чемодане. Или у вас другое мнение?
— Куда, куда, на тренировку! Сегодня же пятое, зачеты ставить будут, и в подтверждение своих слов она повернулась боком, демонстрируя увесистую спортивную сумку с надписью «Reebok» на плече. — Забыла?
Я признаю свое полное поражение.
— Забыла. Может быть, стоит отменить на сегодня, раз у следствия есть вопросы?
— А пусть следствие меня повесткой вызовет, правильно? — Алена глянула на Виктора. — Тогда я всегда готова.
— На сегодня, к сожалению, все. — Он разводит руками. — Добавить мне нечего. Остальное завтра — после вскрытия.
— Как же ты поедешь? — покачала головой Ирина Владимировна.
Последние его слова перекрывает дребезжащий удар гонга, за которым следует объявление об отправлении поезда. Пассажиров просят занять свои места. «Будьте внимательны и осторожны», — советует диктор. «Постараюсь», — мысленно отвечаю ему я.
— Тачку поймаю. — Алена была одета в свободный серый пушистый свитер, белые джинсы в обтяжку и белые высокие кроссовки.
— Ну, с богом, — говорит Волобуев и пожимает мне руку.
— Алена, ты же знаешь, как я…
Я хочу напомнить о звонке домой, но он уже подталкивает, обещает, что будет поддерживать связь по поездному радио.
— Мама!
— Нет, послушай…
Состав плавно трогается.
— Мам, да прекрати ты каждого куста бояться, честное слово! Что ж мне теперь, под домашним арестом сидеть всю жизнь, так, что ли? Ничего со мной не случится. Не трясись.
Вместе с сержантом из дорожного отдела милиции мы прыгаем на подножку пятого вагона.
— Я вообще-то на колесах, — вставил свое слово Виктор. — Если хотите, могу подбросить.
Двадцать три часа пятьдесят минут
Гаврилыч — проводник пятого вагона — сидит напротив меня и разливает свежезаваренный чай. Темно-янтарная жидкость заполняет тонкостенные стаканы, ее верхняя кромка покачивается в такт движению поезда, превращается поочередно то в правильную окружность, то в эллипс: окружность — эллипс, окружность — эллипс…
Алена вновь посмотрела на опера с интересом.
Мы молчим уже несколько минут. Мне необходимо собраться с мыслями и привести в систему противоречивые данные, которые успел собрать за время стоянки.
— Правда, что ль? А какая у вас машина?
Итак, первое: смерть Виталия Рубина наступила не позже двадцати двух часов. Это установлено.
— «Шестисотый», как полагается.
Второе: труп обнаружен в двадцать три часа, то есть спустя час после смерти Рубина. Обнаружили его двое с разницей, по их словам, в пределах минуты. Возможно, часы Янкунса отстают? На целый час? Но даже если это действительно так, часы Жохова не могут отставать тоже ровно на один час. Да и сообщение о случившемся поступило в милицию сразу после одиннадцати.
— Ага, щас! — Она опять тряхнула челкой, убирая с глаз непослушные локоны. Симпатичная.
Стройная. Аккуратненькая. С чистой кожей. Но, скорее всего, не от природы, а от правильного питания и образа жизни. — Так я вам и поверила. Ну так поехали, что ль? Опаздываю ведь.
— Нет, я против, — твердо сказала Марьева-старшая, глядя прямо в глаза Виктору. — Если вы хотите поговорить с моей дочерью, то извольте только в моем присутствии.
Третье: смерть наступила мгновенно. Однако на вещах Рубина, на подушке, простыне и наволочке — следы крови.
— Мама! — зазвенел возмущенно голосок.
Четвертое обстоятельство: и Жохов, и Янкунс, обнаружившие труп, утверждают, что непосредственно перед этим слышали шум. Эта версия не выдерживает критики: кровь на полу под трупом свидетельствует, что покойник лежал там с двадцати двух часов.
— Дело ваше, — пожал плечами Виктор, внутренне ликуя: удача сегодня на его стороне. Он не сомневался, что дочка уговорит мать, чтобы поехать с ментом. — Просто предложил помочь.
Но если Рубин не падал с полки в двадцать три часа, то какой шум могли слышать Янкунс и Жохов?
Могу и в другой раз зайти.
Если Станислав Иванович ослышался — зачем тогда он заходил в восьмое купе? В то же время, если Янкунс в самом деле спал, то почему он не проснулся в десять, почему не дал знать о случившемся несчастье?
— Мама! — теперь укоризненно.
И главное: кто рылся в чемодане и постели погибшего? Что там искали? Из протокола осмотра видно, что ничего особенного, заслуживающего внимания среди вещей покойного нет. Может, потому и нет, что кто-то успел взять?
…В общем, доводы дочери были убедительнее: чем опасаться потенциального насильника за рулем и возможных ДТП, куда безопаснее проехать с милицией; чем тратить полтинник на мотор, дешевле доехать даром, чем заставлять молодого человека приходить еще раз, удобнее на все его вопросы ответить по дороге. Да просто побеседовать.
Как всегда, любое дело начинается с вопросов. Они кажутся сложными, неразрешимыми. Правда, в конечном счете ответы, как правило, найти удается, но в том-то и особенность, что гарантий нет никогда, каждый раз начинаешь с ноля: ждет ли тебя удача или ты потерпишь сокрушительное фиаско — этого не знает никто, в том числе и ты сам…
Проводник достает горсть пакетиков с сахаром. Я вскрываю один из них, опускаю в стакан два белоснежных кирпичика и жду, когда они растворятся и осядут на дно, — пить чай, не размешивая сахара, научил меня один знакомый медик: никакого вреда и полная иллюзия, что ни в чем себе не отказываешь.
Вас, кстати, как зовут, напомните, пожалуйста.
— Гаврилыч, — спрашиваю я, отхлебывая обжигающую пахучую жидкость, — а правду говорят, что вы в заварку соду добавляете? Для цвета.
Виктор Иванович? А меня Алена. Ну поехали, время же!
— Ежели кто экономит, так и добавляет, — философски отвечает Гаврилыч, — особенно в общем вагоне. — И уточняет: — Не сомневайтесь, я вам хороший заварил — «Бодрость» называется. В Москве для себя покупаю.
Марьева проводила их недовольным взглядом.
— Ну, спасибо. А что так мало пассажиров в вагоне?
— Да уж, «шестисотый», — протянула Алена, плюхаясь на переднее пассажирское сиденье Викторова «жигуленка» и зашвыривая сумку на заднее.
— Ну, извини, — Виктор повернул ключ в замке зажигания.
— Так ведь южное направление. Да и октябрь уже на излете, — охотно объясняет он. — Это летом вся страна на колесах. Студенты, школьники, детишки с родителями. Солидная публика — та в сентябре отзагоралась, ну, может, октябрь чуть зацепила. А теперь вот почти порожняком гоняем — последних с курортов развозим. Так, середняк в основном, неудачники. Большому начальству поздно, а крестьянству рановато вроде, те зимой в основном.
— А, ерунда. И не на таких каталась. Не переживай.
— Куда едем?
Любопытные наблюдения, но пора переходить к делу.
— На Лиговку, напротив БКЗ. Там шейпинг-клуб, знаете?
— А что, все ваши пассажиры сели на одной станции?
— Не знаю, но найдем.
Немного прогрев мотор, он тронулся с места и выехал с набережной.
— Да, как сели вместе, так и едут: от конечной до конечной. Если интересуетесь, билетики могу показать.
— Ты куришь?
— Не-а, на фиг? — Алена по-простецки закинула ногу за ногу, чувствуя себя как дома. — Здоровый образ жизни. Новое поколение выбирает. Тренировки, шейпинг, бегаю, если не очень холодно. — Она прищурилась и хитро посмотрела на Виктора. — А также не пью и не ширяюсь. Вы об этом?
Он вытаскивает из ящика раскладную парусиновую сумку с множеством маленьких карманчиков и отдает ее мне. Я поочередно рассматриваю прямоугольники билетов, потом возвращаю в сумку. Все сходится.
— Да не-а, — в тон ей ответил Беляков. Ему опять повезло: девица оказалась разговорчивой и незамкнутой. — Просто если хочешь — кури.
— Постарайтесь вспомнить, что происходило в вагоне с девяти до одиннадцати часов.
— Не хочу и не буду… Так о чем у нас спич будет? — В общем-то ни о чем конкретном, — сказал Виктор. И выдал напрямик:
Общительный и контактный Гаврилыч как-то сразу скучнеет, теряет интерес к разговору:
— Ты, я смотрю, не очень-то убиваешься из-за смерти Сергея Геннадьевича?
— А ничего особенного не происходило. Кто чай пил, кто спал, кто что…
— Почему не убиваюсь, убиваюсь… — Она немного посмурнела. — Мужик ниче, нормальный.
— Так и запишем в протокол? — спрашиваю я.
При деньгах и все такое… Хотя и с тараканами…
— Протокол, протокол, — бурчит он, — чуть чего — сразу протокол. Я и так расскажу, скрывать мне нечего… Видно, скучно им было, пассажирам-то. Так они карты затеяли. Сели играть. Не положено, конечно. Азартные игры. Я им замечание сделал раз-другой, а им как с гуся вода.
А что?
— Ну вот, а говорите, ничего. Кто же играл в карты?
— Ничего, просто спросил… Как жить-то теперь думаете?
— Да все и играли.
Алена промолчала, глядя в окно.
— А где?
— Друзья Сергея Геннадьевича помогают?
— В восьмом купе. До девяти резались. Ну да, до девяти, а потом разошлись.
— Ну, звонят какие-то. Дядя Толя приезжает, дядя Ося… Егор Денисович… Всякие, короче. Типа не забывают.
— Виталий Рубин тоже играл?
— Что-то ты не больно ласково о них.
— Это который того?.. — Проводник хмыкает: — А как же. Без него не обошлось. И парень этот, как его? Эрих, сосед, тоже, значит, там был. И грузин из четвертого, и муж дамочки из седьмого — фамилии, извините, не знаю — лысый такой.
— А мне они на фиг? У меня свои проблемы.
— Жохов?
Логично. У родичей своя жизнь, у нее своя. Дело известное. Ростом Алена была почти с Белякова, а уж фигура у девчонки… «Эх, понимаю я вас, Сергей Геннадьевич, очень хорошо понимаю».
— Во-во, Жохов. Они вместе с Эрихом и пассажиром из пятого купе после карт в ресторан пошли ужинать.
— Я-асно… А в универе как отреагировали на это… Ну, что твой отчим погиб?
— А остальные?
Алена передернула плечиками под кремового цвета дубленкой.
— Остальные по местам своим разошлись, куда ж тут еще денешься. У нас ведь не погуляешь, тесно.
— А че там… Посочувствовали, конечно. Венок такой прислали от ректора. Отчима там уважали.
— И когда эти трое вернулись из ресторана?
А у Кольки Петрова, мы в одной группе учимся, тоже брата загасили год назад, он в Приморском районе магазины держал, так там круче было: из гранатомета.
— Поздненько. — Гаврилыч пожевал губами, вспоминая. — Около одиннадцати. Как раз перед тем, как бедолагу этого, Рубина, значит, обнаружили.
Виктор фыркнул.
— Давайте посчитаем, кто оставался в вагоне с девяти до одиннадцати, — предлагаю я и начинаю перечислять: — Рубин Виталий — раз, Тенгиз из четвертого купе — два. Кто еще?
— Ну, вы, ребята, даете.
— Жена этого лысого, — подсказывает Гаврилыч.
— А че?
— Жохова — три. Еще?
— Да ниче. Типа, весело живете.
— Ну и Родион. Вообще-то билет у него в седьмое купе был, с Жоховыми то есть, но он с самого начала попросил меня перевести его в свободное: неудобно, мол, с супругами, зачем мешать. А мне что — жалко? Если есть свободные места, я не против, пожалуйста. Открыл ему второе купе, постель выдал, там он и лег.
— Дык жизнь веселая… — философски заметила Алена и вдруг нахмурилась.
— Давайте-ка еще разок, что-то я совсем запутался. Значит, во втором купе едет Родион. В четвертом Тенгиз. В пятом кто?
Виктор уловил перемену в ее настроении и после тщательно выдержанной паузы негромко, но внушительно произнес:
— Веселее некуда, тут ты права. Того мужика, который Стаса зарезал, нашли?
— Не знаю, как его кличут. Тихий такой. Он в ресторан вместе с лысым и Эрихом ушел. В девять.
— Не-а. — Алена отвернулась и принялась тереть запотевшее стекло. — И вряд ли вообще искали — бомжа-то.
Играя сомнение и смущение, Виктор несмело произнес:
— Так, дальше. В седьмом — муж и жена Жоховы, — продолжаю я. — В восьмом — Эрих и Рубин. Правильно?
— А вот что… Я, конечно, не в свое дело лезу… но… ты ведь не маленькая, многое про жизнь должна понимать. Ты же знаешь: где большие деньги вертятся, там и бандитов много. Вот Сергей Геннадьевич, отчим твой, наверняка был знаком с каким-нибудь авторитетом. Что ж он, через эти каналы не смог тебе помочь? Отыскать того, кто убил Стаса?
— Правильно. Больше никого. Посторонних в вагоне с самого отправления не было, только свои.
— Это вы под дядю Сережу копаете? — насторожилась Алена.
Я допиваю остатки чая и прошу проводника позвать ко мне Эриха Янкунса.
— Упаси бог. Просто интересуюсь. Он же не чужой человек тебе был, да и связи у него — будьте нате.
После разговора с Гаврилычем я окончательно убедился, что этот человек говорил мне неправду. Во всяком случае, не всю правду…
Алена вздохнула.
Ноль часов семь минут
— Не знаю. Может, и нажимал на какие-нибудь кнопки. Я ведь тогда, после Стасовой смерти, сама не своя была, думала, что отчим его и мочканул, отравиться даже хотела… — она хохотнула.
Через столовую с открытой планировкой я вижу Куинн, которая взгромоздилась на табурет у кухонной тумбочки и радостно болтает ногами в розовых носках. Джеб стоит за плитой в моем белом кухонном фартуке, повязанном на поясе. Он берет сковородку из литого чугуна и подбрасывает блинчик в воздух. Он точно падает обратно на другую сторону. Куинн смеется. Я чую запах масла для жарки и кленового сиропа. Свежего кофе в кофейнике.
В дверном проеме появляется Эрих.
— Отчим? — поднял брови Виктор. — С чего это вдруг?
Моя кухня наполнена домашними звуками и запахами. Я продолжаю смотреть, ухватившись за перила для верности.
Некоторое время мы молча смотрим друг на друга. Проносящаяся за окном цепочка огней отбрасывает на его фигуру резкие блики света, и, будь у меня фантазия побогаче, я назвал бы эту немую сцену зловещей… Его лицо трудно назвать красивым: узкий лоб, прямой крупный нос, капризно сжатые губы. Ему не больше тридцати — тридцати трех. Чисто выбрит, аккуратно подстрижен. Я не большой физиономист, но о таких людях почти безошибочно можно сказать, что они скрытны, самолюбивы, обидчивы и легко ранимы.
— А вы у него сами спросите, — ехидно посоветовала Алена. — Мало ли у кого какие тараканы в голове шуршат.
Джеб сдвигает готовый блинчик со сковородки в тарелку Куинн и ласково улыбается.
Однако молчание затянулось, и я приглашаю его войти.
— Да ладно, не злись, — примирительно сказал Беляков, делая заметку на память: знала, ох знала Алена про сексуальные склонности дяди Сережи.
– Дай догадаюсь: ты любишь действительно большие порции.
— Проходите, Эрих, садитесь. — «Электроника» на моей руке показывает семь минут первого. Начались новые сутки. — Расскажите, пожалуйста, чем вы занимались между девятью и одиннадцатью часами.
Да, наверное, трудно было не заподозрить… Спросить об этом в лоб? Глядишь, и расскажет что-нибудь интересное на тему «Педофилы среди нас»…
Она энергично кивает.
— Спал, как все нормальные люди, — отвечает он с вызовом, давая понять, что беседа в столь поздний час не доставляет ему удовольствия.
Нет, нельзя, замкнется, уйдет в себя, и больше он из нее ничего не выжмет. — Я ж ничего такого не имел в виду. Не хочешь — не будем об этом.
– Ага. Папа всегда делал по восемь штук.
Что ж, мне тоже.
— Да давно это уже было, — поморщилась Алена. — Два года назад… Я ж тогда совсем еще соплюшкой была. Да, дядя Сережа, кажется, звонил в милицию, кричал, что всех тамошних мудил построит, что он баллотируется в народные депутаты и найдет управу на ленивых ментов, которые не могут арестовать одного странного бомжа… Виктор Иванович, — вдруг повернулась она к оперу, — а если честно: вы зачем про это спрашиваете?
Джеб ерошит ей волосы. Этот жест исполнен трогательной отцовской нежности, от которой у меня перехватывает дыхание. Я сглатываю и кашляю, чтобы прочистить горло.
— Если я вас правильно понял, вы легли в девять и спали все это время?
– Что ты делаешь? – хрипло спрашиваю я.
— Извини, Алена, не могу пока ответить, — честно ответил Виктор. Следствие еще не закончено. Одно скажу: напрасно ты думаешь, что убийцу Стаса не ищут. Ищут до сих пор.
— Не совсем так.
Куинн разворачивается на табурете; Джеб замирает на месте и поднимает голову. Он обводит взглядом мое дезабилье, и на его губах медленно появляется соблазнительная улыбка.
И снова это была правда. Точнее, полуправда.
— Уточните.
– Спешила присоединиться к нам, да? – спрашивает он.
Ну и что с того? Алена задумалась на несколько мгновений и вздохнула:
— До девяти мы играли в преферанс. Вас это тоже интересует? Могу рассказать о ходе игры.
Я окончательно запихиваю руку во второй рукав и плотно завязываю пояс махрового халата.
— Не знаю… Я, когда Стаса убили, действительно психовала по-черному, в «Скворешник» даже хотели положить на обследование, да мама не дала. Так что плохо помню, чем там отчим занимался. Ну, приходили люди всякие, причитали: «Такое горе, такое горе!.. Сережа, чем помочь надо, ты только скажи!.. Вах, вах, бэдный девочка!»
— Пока в этом нет необходимости, — говорю я и, чтобы он не обольщался, повторяю: — Пока нет. Когда вы сели за карты?
Виктор засмеялся: ничего, смешно она передразнила, на разные голоса. А потом, смеясь, спросил невзначай:
Кажется, он сообразил, что от него требуется.
– Иди наверх, Куинн.