— «Невского времени», — не без гордости напомнил подошедший. Милларионов. Это псевдоним. Я вам звонил сегодня утром, вы сказали, что мы сможем поговорить здесь. По делу депутата Марьева.

— Ах да. Ну что ж, можете написать, что следствие располагает подозреваемым, что вы лично присутствовали при следственном эксперименте, который подтвердил версию следствия. Если вы позвоните мне завтра утром, то, может быть, я смогу сообщить еще кое-что. Например, является ли обнаруженное оружие орудием преступления. Если да, то, сами понимаете, скоро дело будет передано в суд. Что еще?

— Только исполнитель?

— Да.

— А на заказчика выйти не удастся?

— Будет трудно.

— Может быть, вы хотите, чтобы, кроме успешной работы вашего отделения, кто-то был отмечен в статье особо, названы чьи-то фамилии?

— Хотим мы? — Григориев, хитро прищурившись под очками, смотрел на подчиненного.

— Без комментариев, — сказал Виктор.

14.12.99, вечер

Василий Данилович выпил больше обычного и, соответственно, задержался дольше за общим столом, чем было у них принято на общих с начальством застольях. «Распития в законе», называли их оперативники.

Сегодняшний повод можно было приравнять к большим праздникам. Тем более поводов было несколько. Первый: баллистическая экспертиза установила, что выловленный в Фонтанке ствол — один из тех двух, что использовались в покушении на Марьева. А это означало — человек по фамилии Вайгалов, который показал, где находится пистолет, и есть убийца. Дело раскрыто, и какое! Отделение разом оказывалось на хорошем счету. Григорцеву, под личным руководством которого проходила операция, намекнули, что он может уже заказывать себе полковничьи погоны.

А Виктор Беляков уходил на Литейный, уже дал согласие, его забрал себе убойный отдел. Это второй повод для капитального возлияния — отвальная (хотя Ермолаев настаивал, что сегодня лишь репетиция отвальной, что не надо смешивать поводы в одном стакане, но под суровым взглядом начальника осекся). Да, недолго оставалось Виктору топтать районную «землю», как и ходить в лейтенантах. От начальника отделения не требовалось больше, чем присутствие, но Григориев еще и «выкатил» четыре двухлитровые «бомбы» кока-колы.

«Данилыч по ларькам прогулялся, дань собрал», — сострил Ермолаев и едва успел увернуться от подзатыльника Григорцева. Все остальные поучаствовали в складчине на закусон. Засели в комнате Ермолаева-Орлова-Белякова. Кроме законных обитателей кабинета и Григорцева, присутствовали еще два опера уголовного розыска. Сдвинули столы, убрали с них лишнее, постелили ведомственную многотиражку «Щит и меч». Сидели хорошо, душевно. Вот Василий Данилович и не только задержался, выпив больше обычного, но его еще и потянуло на воспоминания об историях менее героического характера, чем обычно.

— Помню, раньше гуляли так гуляли. — Подполковник замолчал, явно обдумывая, правильно ли будет в воспитательном отношении продолжать о былых временах. Но алкоголь разрушает воспитательные запреты. — Такие, помню, салюты устраивали. Вываливали из отделения — давай палить из табельного. Вокруг в домах все уже знали — менты гуляют, никто «02» не набирал, милицию на милицию не вызывал. Стресс снимало капитально. Ермолаев! — Григориев сдвинул брови, устремил взгляд на молчащего Ермолаева. — Смотри у меня!

— Да я что? Я ничего. Разливаю вот. — И чтобы снять с себя подозрения, опер Ермолаев потянулся к литрухе «Спецназа».

Выпили по новой.

— Или твоя Гюрза, — прожевав колбасу, снова заговорил начальник отделения, когда они выпили еще по одной, — тоже умела погулять. Ха! Ребята рассказывали… с Ленинского района ребята… Шепелева знаете? Вот! Вот они с Гюрзой приехали к ней домой после удачного задержания. Взяли они, кажется, группу сбытчиков и изъяли полно наркоты, ну и «заквасили» на радостях. Куролесили, колесили по городу и очутились у Гюрзы дома. Она жила тогда в коммуналке. Продолжили там. Говорят, Гюрза в этот вечер под этим делом особенно озлобилась на коммунальный быт и предложила устроить в комнате тир. Сначала позвонили в отделение, мол, не приезжайте, если что, по такому-то адресу. Потом постреляли по бутылкам. Потом бутылки кончились. И тогда Гюрза поставила себе на голову кофейную чашку да давай подзуживать оперов, не попадете, мол, слабо. Ну, два оперативника расстреляли чашку… Не промахнулись… Во дает баба, да? Эх, это все от нервов на нашей работе… — Григориев замолчал, погрузившись в задумчивость. Потом сказал:

— Давно это было… — И сам себя этими словами вверг в состояние грусти, которая не развеялась даже очередной стопочкой «Спецназа».

— А мистер Сальветер?

Может, по этой причине начальник отделения вскоре покинул своих подчиненных, предупредив их с порога:

— Он спустился минут через двадцать и тоже вышел.

— Если кто завтра поутру похмеляться будет…

— Сказал он вам что-нибудь?

Или это… Разить от кого, как из бочки… Глядите!

— Только «вернусь к завтраку».

Вэнс вздохнул и посмотрел на часы.

Ермолаев! Смотри у меня!

— Завтрак! Честное слово, я совершенно умираю с голоду. Почти три часа, и я ничего не ел, кроме булочек к утреннему чаю. Разве моя обязанность умирать с голоду потому, что совершено нелепое преступление.

И ушел. А «Спецназ» остался в достаточных количествах. После ухода начальника паузы между приемами внутрь стали значительно короче.

— Я могу вам что-нибудь подать… — начал Браш.

— Витя, — Ермолаев положил Белякову руку на плечо и заговорщически склонился к нему, — ну как, ты с ней перепихнулся?

— Отличная идея. Чай и бутерброд подкрепят нас. Но раньше вызовите нам Дингль.

— Что? — не понял Беляков.

— Трахнул ее, спрашиваю? Или она тебя?

Браш вышел и вернулся с полной благодушной женщиной лет пятидесяти.

— Да пошел ты… — и Виктор объяснил Ермолаеву, куда тот должен пойти, во всех подробностях…

— Вот Дингль, сэр. Я позволил себе сообщить ей о смерти мистера Кайля.

15.12.99, утро

Дингль спокойно глядела на нас, упершись руками в свои широкие бока.

Она ждала этого телефонного звонка, знала, что он рано или поздно раздастся. Да нет, была уверена, что долго ждать не придется, от силы день.

— Добрый день, Дингль. Браш сообщил вам, что в доме произошел серьезный несчастный случай.

И ожидала, что в трубке зазвучит голос с грузинским акцентом.

— Гюзель Аркадьевна?

— Случай, сэр? Может быть. Меня это не удивляет. Меня больше удивляет, что этого не случилось давно. Тут этот молодой Сальветер живет в доме, и молодой Скарлетт все бродит кругом, а доктор день и ночь возится со своими мумиями. Но, я, конечно, не думала, что случится что-нибудь с мистером Кайлем — он был всегда такой милый и щедрый господин.

— Да.

— А как же вы думали, Дингль, с кем могло что-нибудь случиться?

— Это была его личная инициатива. Поверьте, я не имел понятия. Я бы не допустил.

— Я не знаю, это не мое дело, но если бы у меня была красивая молодая племянница, которая хотела бы выйти замуж за человека лет пятидесяти, я бы сказала ей…

Она усмехнулась. Он знает, что она все равно не поверит, а ей придется сделать вид, что принимает его версию. Дипломатия, едренть!..

— Я уверен, что вы дали бы ей отличный совет, Дингль, — прервал ее Вэнс. — Но мы хотели знать ваше мнение насчет семьи Блиссов.

— Хорошо, — сказала она. — Считаем, дело прошлое. — И замолчала.

— Вы его слышали. — Челюсти женщины сомкнулись, щелкнули, и было ясно, что ни угрозами, ни лестью больше из нее ничего не выманишь.

— Я помню ваши условия, — мужской голос был густой, тягучий, говоривший, видимо, привык обдумывать каждую фразу. — Мы можем поговорить об этом лично?

— Ну, что же, великолепно. — Вэнс как бы игнорировал ее отказ. — Но вот о чем вы могли бы нам еще рассказать. Не слышали ли вы, чтобы кто-нибудь заходил в эту комнату, когда миссис Блисс и мистер Сальветер пошли наверх сегодня утром, т. е. пока вы поджаривали хлеб для доктора?

— Можем, — ответила она и подумала: «Сейчас я тебя удивлю, дядя Ося». — С точностью до наоборот.

— Не понимаю.

— Ах, вот оно что, — Дингль прищурилась и несколько мгновений молчала. — Может быть, да, может быть нет; я не обращала особенного внимания, — сказала она, наконец. — А кто же мог тут быть?

— Мы встретимся на том же месте, где в первый раз с вашим, этим… Но вы будете стоять на тротуаре, а я подъеду на машине, и вы сядете в нее.

— У меня ни малейшего представления, — поощрительно улыбаясь, сказал Вэнс.

В трубке зависла пауза. Видимо, со всех сторон прокатывает, что кроется за таким вариантом. А ничего, дядя Ося, женский каприз, не более.

— Ну, раз уж вы меня спрашиваете, — сказала кухарка с недоброжелательством, непонятным для меня в то время, — скажу вам, что мне показалось, будто я слышала, как кто-то наливает чашку кофе.

— Я согласен, — наконец прозвучал ответ.

— А что вы подумали?

— Я думала, что это Браш. Но в ту же минуту он вышел из передней и спросил меня, как поживает поджаренный хлеб. Поэтому я знаю, что это не он.

— На кого же вы тогда подумали?

— Я совсем не думала.

Глава 8

Вэнс кивнул и обернулся к Брашу:

15.12.99, день

— Дайте нам теперь чаю и хлеба.

Грузная фигура, запакованная в желтую куртку тонкой кожи. Одна из тех вещей, по одному взгляду на которую видно, что стоит она немерено. Как и толстая золотая цепь на запястье руки, лежащей на спинке переднего сиденья. Южные люди, наверное, не могут избавиться от привычки к показушным атрибутам достатка, даже забравшись высоко и не нуждаясь ни в какой показухе. Осман дышит тяжело, похоже, у него начинает развиваться одышка. Сколько ему? Пятьдесят два. Конечно, уже не мальчик.

— И принесите еще какой-нибудь маленький сосуд, — крикнул вслед лакею Маркхэм. — Я хочу слить в него остатки кофе из этого кофейника.

Гюрза на заднем сиденье молчит. Осман тоже.

— Там кофе больше нет, сэр, — перебила его Дингль. — Я вычистила его и отполировала еще в 10 часов утра.

Его явно тяготило присутствие Виктора, хотя он и согласился, чтобы молодой опер участвовал в их разговоре. Верно, отвык Османчик и от таких машин. Все «мерсы», «Чероки» да «Форды», уж он и забыл, как выглядит изнутри «Жигули» шестой модели. А что чувствовала Гюрза, находясь рядом с человеком, который хотел ее смерти и заказал ее убийство? Не то, что вроде бы должна. Ненависти не было. Да и почему она должна ненавидеть его больше, чем какого-нибудь там Креста, Болека, Цыгана, Черта и прочих? Почти все они в душе желают ей смерти, а этот решился. Только за это?

— Благодарение небу! — вздохнул Вэнс. — Знаете, Маркхэм, если бы у вас еще остался кофе для анализа, вы бы оказались еще дальше от истины, чем теперь.

Так ведь преступник, что с него возьмешь. В его природе ненавидеть «ментов поганых», и разве в том дело, в какую степень возведена эта ненависть?

Все гораздо хуже: она испытывала к нему нечто вроде уважения как к противнику, равному себе.

ГЛАВА 12

Вот кого она по-настоящему не переносит, так это тех, кто предает своих — подставляет, сдает, унижает, продает, бросает, да просто подводит. Таких гнид хватает и в мире Османа, но там с ними решают быстро, без снисхождения, отстреливают, как пакостных крыс. Уж кому, как не Осману, знать об этом.

Жестянка с опием



Грузин медленно обвел взглядом салон «Жигулей», словно этот осмотр мог ему что-то дать. Можно себе представить, как он себя чувствует в такой ситуации. Он, восточный мужчина, вынужден признать свое поражение от мента и вдобавок от женщины.

Гюрза не торопилась говорить. Она знала, что начинать придется ему. Нет, не начинать, а заканчивать. Заканчивать их разговор, который уже состоялся. Им не хватало точки, ее и предстояло сегодня поставить. А так они наговорились под завязку.

Через несколько минут Браш подал нам чай.

Их «диалог» начался тогда, когда они определились, кто на какой стороне. С тех пор для того, чтобы их противостояние нашло выход, им необходимо было пересечься. Пересеклись. Схлестнулись на Марьеве. И рано или поздно должна была начаться схватка. Гюрза плела сеть вокруг Османа Болек, Тенгиз, падчерица Марьева Алена…

— А что же миссис Блисс и мистер Сальветер? — спросил Вэнс. — Они тоже не завтракали?

Играла в открытую и не скрывала, что больше интересуется заказчиком Марьева, нежели исполнителем.

— Я отнес им недавно чай. Они не хотели ничего другого.

Заключительная часть их «игры» шла на нервах.

— А доктор Блисс?

Горячий мужчина Осман выразил свое несогласие с поставленными Гюрзой условиями и заслал наемного убийцу. А она выразила свой протест с его взглядами на жизнь и смерть, переиграла его и задержала киллера.

— Он не звонил, сэр. Но он часто обходится без завтрака.

Сегодня им предстояло ставить точку.

Через десять минут Вэнс вызвал Браша из кухни и сказал ему привести Хани.

Гюрза посмотрела на грузина. Мясистый нос, лишенный пресловутой горбинки, скорее напоминающий славянскую «картошку», но оказавшуюся почему-то на смуглом лице. Тяжелый взгляд или только кажется таким из-за нависающих густых бровей.

— Мне нужно еще выяснить два-три пункта, — объяснил Вэнс Маркхэму, когда лакей вышел. — Хани может нам в этом отношении помочь. Убийство Кайля еще наименее дьявольская часть этого плана. Я очень рассчитываю на то, что мы многое узнаем от Сальветера и миссис Блисс. Поэтому, я хочу заранее собрать как можно больше боевых припасов.

— Повторю еще раз, что уже говорила вашему «засланцу», Роману свет Павловичу, — растягивая слова, произнесла Гюрза. — Меня ваш бизнес не касается. Меня интересует только стукач на Литейном. Который сливал вам информацию про подвижки в деле Марьева. Из-за которого меня ушли из Главка, тот самый, который настучал, что Гюрза даже в ссылке не оставит депутатика в покое. За что его, собственно, и убрали.

— Как-никак, — вставил Хис, — молодца уложили, и, если мне удастся поймать типа, который это сделал, я не буду проводить бессонные ночи, разбираясь о всяких планах!

— Вы мстительны? — с трудом повернулся к ней Осман. Ему было тесно в салоне «жигуленка».

— У вас слишком упрощенное мышление, сержант, — найти убийцу просто. Но нам от этого будет мало проку. Вам пришлось бы извиняться перед ним через сорок восемь часов. Если бы вы сейчас арестовали убийцу, вы бы попали в газеты и в весьма неблагоприятном освещении. Я же вас оберегаю от последствий вашей стремительности!

— Ни в малейшей степени, — без заминки ответила Юмашева. — Я не мелочна. Если кто-то мне нагадит — то бог ему судья. Я судить не имею права. Просто мне не нравится, что этот ублюдок до сих пор сидит в Главке и продолжает копать под моих друзей. Впрочем, это не ваше дело.

Маркхэм взглянул на Вэнса.

Осман молчал и смотрел в глаза Гюрзе. Гюрза тоже смотрела на Османа но не зрачок в зрачок, а по старой сыскарской привычке на мочку уха.

— Я, кажется, начинаю с вами соглашаться, — сказал он. — Элементы этого дела чрезвычайно запутаны.

Это сбивало старого кавказца с панталыку.

В это время в дверях появился Хани. На его неподвижном лице не проявилось никакого изумления, когда он увидел, что мы расположились в малой столовой.

— А если я не скажу…

— Идите сюда, садитесь, Хани.

— Тогда я расскажу кое-кому, по чьему приказу был убит авторитет Зверек. Тем, для кого Уголовный кодекс не указ. У меня свидетель, который видел вашего киллера, а уж установить связь между киллером и вами — дело плевое. Если смогла я — то они смогут и подавно.

Египтянин сделал шаг по направлению к нам, но не сел.

— Зверек был очень плохим человеком, — быстро проговорил Осман. Он…

— Я предпочитаю стоять, — сказал он.

— Меня это не касается, — ледяным тоном перебила его Гюрза. — Мне совершенно не интересно, почему вы его замочили. Главное, что не по воровскому закону.

— Что же, в трудные минуты иногда стоять приятнее, — заметил Вэнс.

Виктор заерзал. Он вдруг понял, что Гюрза идет на сделку с Османом по той же самой схеме, что и он, когда колол киллера. Ай да Беляков, ай да сукин сын — работаете в стиле самой Гюрзы — это ж кому рассказать…

Хани в ответ только слегка наклонил голову.

— Но это еще не все, — тем же ровным голосом внезапно продолжала Гюрза, и Виктор чуть было не обернулся к ней удивленно — как это не все?

— Мистер Скарлетт рассказал нам, — начал Вэнс, — что мистер Кайль оставил по завещанию большую сумму миссис Блисс. Он при этом ссылался на вас…

Но сдержался, сохраняя на лице выражение многозначительной угрюмости.

— Что же необычного в том, — отозвался Хани, — что мистер Кайль заботился о своей крестнице?

Похоже, и Осман не ожидал никаких продолжений и вопросительно уставился на Юмашеву.

— В определенном месте и в определенный день вы назначите встречу этому ублюдку. На встречу делегируете своего человека. Найдите кого-нибудь помельче рангом. Место и время я вам сообщу завтра-послезавтра.

— Он сам вам говорил об этом?

Лицо Османа налилось краской.

— Да, он доверял мне, так как знал, что я люблю Мерит-Амен как отец.

— Это перебор, — покачал он головой. — Мы говорили только об имени стукача.

— Кто, кроме вас, Хани, знал об этом завещании?

— Осман Вагранович, — с мягкой укоризной проговорила Гюрза, но Виктор почувствовал в ее словах легкий оттенок презрения, — если бы вы вовремя связались со мной — сразу после моего разговора с «засланцем», то и речь шла бы исключительно об имени. Но вы не пожелали. Решили, что я в игрушки играю. А я тратила свое драгоценное время, копаясь в вашем псковском прошлом, подвергла опасности свою жизнь, являющуюся национальным достоянием, а вы посылали ко мне мальчика со стволом…

— Я думаю, что все знали. Он говорил мне об этом в присутствии доктора Блисса и, конечно, я рассказал об этом Мерит-Амен.

Непонятно было, с иронией произнесла она слова «национальное достояние» или на полном серьезе.

— А мистер Сальветер об этом знал?

— Это не я!.. — вскинулся было Осман, но Гюрза его будто не слышала, продолжала, загоняя грузина в темный пыльный угол:

— Я сам ему об этом сказал, — в голосе Хани прозвучала какая-то странная нота.

— И вы же рассказали мистеру Скарлетту. Я бы не сказал, что вы идеальное хранилище для секретов.

— Стоимость нашей сделки возросла. Я не шучу. Вот, к примеру, уважаемый господин Марьев: если б он пришел тогда ко мне на Литейный за своей «Волгой», как я его просила, то остался бы жив. Ну, годика три отсидел бы в Крестах, зато теперь жил бы — не тужил. — В ее словах не было ни намека на угрозу — лишь констатация факта. Факта, увы, непреложного. И от этого становилось не по себе. — Поэтому сделайте, как я прошу. — Она не просила: она просто указывала кавказцу единственно возможный для него выход из темного угла. — Пока еще что-нибудь не случилось. И разойдемся, взаимно довольные. Даю слово.

— Гюз… — хрипло начал Осман, но в горле запершило, и он откашлялся. — Гюзель Аркадьевна, вы хотите узнать имя стукача или меня подставить? Я разве вам плохо делал? Это я уволил вас с Литейного? Это разве я на той «Волге» ездил? Нет, не буду я собственными руками себя топить. И не буду звонить стукачу. Я дам вам его имя, но никому звонить не стану. Не согласны — значит, мы не договорились.

— Я не считал этого дела секретным, — возразил Хани.

Гюрза помолчала несколько секунд, обдумывая что-то, потом неожиданно легко согласилась:

— Ясно. — Вэнс встал и прошел к кофейнику.

— Ладно. Поступим иначе. Сейчас вы называете мне имя стукача и кратенько обрисовываете, как с ним общаетесь. И все. Разбегаемся. Остальное — мое дело.

— Не знаете ли вы, известно ли было мистеру Сальветеру, что ему также достается большая сумма по завещанию его дяди?

Теперь настал черед Османа задуматься. Все это время сохранявший безмолвие Виктор представил себе весь рой мыслей, вертящихся в голове предводителя угонщиков: «Нет ли здесь ловушки?.. Не засыплюсь ли я на пару со стукачом?.. А если отказаться?» Он еще немного помялся и наконец сделал выбор — отведя взгляд, расстегнул «молнию» куртки, запустил ладонь за пазуху и извлек записную книжку. Вполне возможно, что девственно чистую, купленную сегодня для одной-единственной записи. Раскрыл. Ручка торчала в специальном кармашке; переместившись в его короткие толстые пальцы, стала смотреться нелепо — хрупкой игрушечной случайностью. Осман повернул книжку корешком от себя, принялся писать. Запись была короткая, много времени не отняла.

— Я не могу сказать этого с уверенностью.

Гюрза знала, что там. Фамилия. Не знала лишь чья.

Хотя догадывалась.

— Вы любите мистера Сальветера, не так ли, Хани?

Осман повернул к ней книжку, показывая запись, подождал, пока она прочтет. Гюрза кивнула.

Осман спрятал книжку в карман. И спросил тусклым голосом:

— Я имею основания полагать, что он превосходный молодой человек.

— Ты довольна?

На «тыканье» обижаться не стоит, надо же в чем-то уступить сдающемуся авторитету.

— О, конечно, — Вэнс слабо улыбнулся и закрыл кофейник. — И он по возрасту гораздо больше подходит миссис Блисс, чем ее муж.

— Я так и думала, — усмехнулась Гюрза.

«Требовать гарантий „дай честное ментовское, что никому из воров не скажешь“ или „мамой поклянись, что не выдашь“ он не станет, гордость не позволит, и умный человек, и знает обо мне достаточно, чтобы понимать, по каким правилам я играю», — подумала она.

Ресницы Хани дрогнули. Потом он медленно скрестил руки и стоял спокойный и молчаливый, как сфинкс.

Осман застегнул «молнию» на куртке…

— Миссис Блисс и мистер Сальветер будут оба богаты теперь, когда мистер Кайль умер. А что же станет с раскопками доктора Блисса?

— Теперь о том, как вы с ним связываетесь… — сказала Гюрза.

Они проговорили еще минуты две.

— Они, наверное, кончены, — в голосе Хани звучало торжество. — Зачем должны опустошаться священные усыпальницы наших фараонов?

— Меня не волнуют машины, — подчеркнул в конце Осман, чтобы убедиться, что его правильно поняли. — Я плачу за Псков.

— Не могу вам этого объяснить, — благодушно ответил Вэнс. — Результаты раскопок не особенно ценны. Единственное искусство древности — китайское; все современные понятия о красоте отрешаются от Греции. Но сейчас едва ли время обсуждать вопросы искусства. А скажите, не считаете ли возможным, что миссис Блисс будет продолжать финансировать работы своего супруга.

— Я понимаю, — сказала она, показывая, что все поняла правильно. Подтвердила, что тайна заказного убийства Зверька так и останется закрытой для всех, в первую очередь для воров в законе.

— Тогда пока.

Мрачное выражение появилось на лице Хани.

— Пока.

Осман пропихнул себя в дверцу «Жигулей», выбрался наружу и потопал через дорогу к более привычному для него «БМВ». То, что он ее честит сейчас последними словами, понятно, любопытно, какие слова он употребляет русские или грузинские.

— Это возможно. Мерит-Амен — верная жена, и никто не может сказать заранее, как поступит женщина.

— И что? — спросил Беляков, когда они остались вдвоем. Оказывается, все время противостояния Гюрзы и Османа он просидел, вцепившись в баранку, как в спасательный круг. Виктор подул на пальцы. В пальцах бегали мурашки.

— И все, — донеслось с заднего сиденья, и он не смог понять, радуется ли Гюрза победе или ей все равно.

— Это часто говорят плохие знатоки женской психологии. Ну, а если миссис Блисс не захочет продолжать работы, разве не могут убедить мистера Сальветера, с его страстным энтузиазмом к египтологии, чтобы он финансировал работы доктора?

— Едем? — спросил Виктор.

— Нет, если это оскорбляет чувства Мерит-Амен… — начал Хани и вдруг остановился.

— Едем.

Вэнс сделал вид, что не обращает на это внимания.

— Вы, я думаю, — сказал он, — стали бы влиять на миссис Блисс против ее участия в финансировании раскопок ее мужа?

— А куда?

— О, нет, сэр, — Хани покачал головой. — Я не осмелюсь ей советовать. Она сама знает, что ей следует делать, и ее верность доктору Блиссу вероятно определит ее решение.

— В «Европейскую». Знаешь, где такая?

— Так, а скажите мне, Хани, кто, по-вашему, больше всего выиграл от смерти мистера Кайля? — «Ка» Интефа [186].

— Найдем. Так, и что дальше-то?

Вэнс закатил глаза и раздраженно улыбнулся.

— А дальше я позвоню своим друзьям из одного милого отдела. Ведь остались же у меня еще друзья? Я свое сделала, теперь их ход.

* * *

— Да, конечно, но большой нам от этого прок! — пробормотал он.

В ресторане при гостинице «Европейской» иностранцев было заметно меньше, чем соотечественников, но разговаривали они громче. Поэтому до мужчины и женщины, ужинавших за одним из столиков, долетали лишь обрывки фраз и слов на чужих языках. Впрочем, что Юмашева, что Волков не обращали на них не больше внимания, чем на музыку или пробегающих мимо официантов. То есть никакого.

— Для этой цели, — продолжал Хани, — дух Сахмет вернулся в музей сегодня утром и сразил осквернителя.

Вчера вечером в квартиру Юмашевой позвонил посыльный. Нет, не из американских фильмов — в униформе и с листочком, по которому он сверяет адрес, а простой русский парень, смазливый и хорошо одетый.

— А также, — вставил Вэнс, — вложил финансовый отчет в руку осквернителя, оставил скарабей мистера Блисса около тела и сделал кровавые следы на полу? Не очень это благовидно со стороны вашей мстительной дамы! Зачем ей наводить подозрение на другого, — он поглядел на египтянина, прищурив глаза, потом вдруг заговорил громко и сурово: — Вы кого-то стараетесь укрывать! Хани, кто это?

— Я от Волкова! — прокричал он, уловив движение за дверью. — У меня пакет.

— Я сказал вам, все, что знаю, господин, — он говорил едва слышным голосом, — и я думаю, что Сахмет…

Пакет оказался бумажным и довольно объемистым. Расписываться в его получении от Гюрзы не потребовали. Парень, как выяснилось, не посыльный, а «модель» из агентства Волкова, просто выполнивший просьбу патрона закинуть пакет по пути.

— Вздор, — прервал его Вэнс и, пожимая плечами, добавил по-арабски известную пословицу: «Единственный ответ дураку молчание». Хани слегка усмехнулся.

Прежде чем она развернула сверток, из бумажных складок вывалился сложенный пополам листок бумаги. Мелкие и изящные буквы складывались в слова: «Я задумал его как продолжение твоей чувственности и дополнение к тому платью, что было на тебе в день нашего знакомства. Дополнение смысловое. Если то платье проецировало заложенную в тебя природой сексуальную силу, давало выход прячущейся под милицейским кителем женщине-вамп, то эта модель отражает (я смею надеяться, что это так) другую Гюзель, может быть, малознакомую и самой хозяйке. Ту Гюзель, что открывается не всем, которую можно разглядеть только вблизи. Получилось ли у меня?..»

Вэнс прошел к столу и постучал по кофейнику.

— Мифологию по боку, — сказал он. — Я слышал, что миссис Блисс послала вам Браша с чашкой кофе. Кстати, чем вы, собственно, были больны?

Она добралась до последнего бумажного слоя, откинула его, и в глаза плеснула смесь голубого и серо-голубого цветов. Гюзель развернула подарок, ощущая подушечками пальцев воздушность материи. Какая женщина устоит, чтобы тут же не примерить платье, тем более сшитое для нее и сшитое самим Волковым? А многим ли Волков шил в подарок, шил, сообразуясь не с пожеланиями клиентов, а только с собственным отношением к человеку и со своей фантазией?

— С тех пор, как я сюда приехал, — ответил Хани, — я страдаю несварением желудка. Когда я проснулся сегодня утром…

Сброшенная одежда легла на кровать рядом со скомканной бумагой. «Под это платье требуется, конечно, другое белье, тонкое, кружевное, в цвет, ну да не пойду же я никуда сейчас, потерплю с демонстрацией. Даже „каблуки“ доставать не буду», — она уже стояла перед зеркалом. Оставалось только скользнуть в платье. Что она и сделала.

— Очень печально, — сочувственно пробормотал Вэнс. — И вы решили, что вам одной чашки кофе будет достаточно?

«… ту Гюзель, что открывается не всем, ту, которую можно разглядеть только вблизи…» Платье было длинное, доставало до щиколоток, с разрезом слева от бедра, не слишком узкое, с прямоугольным неглубоким декольте, с широкими рукавами.

— Да, господин, я не был голоден.

Серо-голубое и голубое перетекали друг в друга, образуя изящное переплетение…

— Вот как! А у меня было впечатление, что вы спустились вниз и налили себе еще вторую чашку из этого кофейника.

«…ту Гюзель, что открывается не всем…»

Снова Хани насторожился и ответил не сразу.

Ему, как и ей в зеркале, открылась женщина в желании покоя. Женщина, которая хочет продлить очарование объятий после страсти. Женщина, которая устала от черного и красного цветов и тех проявлений жизни, что подходят под эти цвета.

— Вторую чашку? — сказал он. — Здесь, в этой комнате? Ничего не знаю об этом.

Домашняя женщина, уставшая соблазнять, очаровывать и побеждать. «Значит, вы уверены, господин Волков, что во мне живет такая… Гюрза? Ну-ну…»

— Это не имеет особого значения, — ответил Вэнс. — Кто-то сегодня утром оставался наедине с кофейником. И кто бы это ни был, этот человек причастен к умыслу против мистера Кайля.

* * *

— Кто же это мог быть, господин? — Хани казался серьезно встревоженным.

— По дороге сюда, — Волков говорил и вытирал салфеткой руки, — заехал в ювелирный салон Антонова. Я там часто появляюсь, просто смотрю.

Вэнс не стал сразу отвечать. Он наклонился над столом.

А сегодня не смог удержаться. Мне показалось, что без этой вещицы твое платье будет казаться незавершенным.

— Дингль говорила, что ей показалось, будто кто-то здесь возился после того, как миссис Блисс и мистер Сальветер пошли наверх после кофе. Я и решил, что это могли быть вы. Но, конечно, возможно что за второй чашкой кофе вернулась миссис Блисс или мистер Сальветер.

Его тонкие пальцы скользнули в карман пиджака, потом его рука появилась над столом, протянулась над салатами, солонками, бокалами, дымящимися блюдами и вернулась назад, оставив перед женщиной на розовой скатерти черный бархатный футляр.

— Это я был тут! — сказал Хани медленно, подчеркивая слова. Я спустился вниз почти сейчас же после того, как Мерит-Амен вернулась в свою комнату. Я налил себе еще чашку и сейчас же пошел наверх. Это меня слышала Дингль. Я лгал вам минуту тому назад, потому что сказал вам раньше, в музее, будто я все утро оставался в моей комнате. Я совсем забыл о моем выходе в малую столовую, так как не придавал ему никакого значения.

— Открой, — попросил он.

— Ну, ну, это объясняет все, — сказал Вэнс, улыбаясь. — Теперь, не сообщите ли вы нам, у кого в этом доме имеется опий в порошке?

Она открыла. В углублении фиолетового шелка покоился — она вытащила его — кулон на золотой цепочке. Овал камня, в котором чередовались белые и серые слои, оплетала, словно случайная паутинка, принесенная ветром, проволока крепежа.

Я наблюдал за Хани и ожидал, что он проявит признаки страха. Но на его спокойных чертах появилось только выражение глубокого недоумения. Прошло целых полминуты, пока он ответил:

Она надела кулон, он лег в вырез платья, кожа почувствовала его прикосновение.

— Наконец, я понимаю, зачем вы меня спрашивали насчет кофе. Но вас обманывают ловким образом.

— Спасибо…

— Скажите, пожалуйста!

— Камень называется халцедон-оникс.

— Мистера Блисса не усыпили сегодня утром, — продолжал египтянин; в голосе его прорывалась ненависть.

— Ну как? — спросила она. А что, еще может спрашивать женщина в такой момент.

— Вот как? А кто же вам сказал что его усыпили, Хани?

— Как и думал, прекрасно. То, чего не хватало.

— Ваш интерес к кофе, ваш вопрос насчет опия…

Последняя точка.

Слово «точка» показалось Гюрзе символичным.

— Ну и что же?

Когда он позвонил сегодня утром и пригласил в «Европейскую», то попросил ее надеть вчерашний подарок. Для этого ей пришлось, удрав со службы раньше положенного, заехать домой, только чтобы поменять джинсы и свитер на это платье. В нем она и отправилась на встречу с Османом, которому, впрочем, было наплевать на ее туалеты. Разве что, явись она голой, тогда бы привлекла внимание к своей внешности, заставив его думать о ней не только как о «менте поганом».

— Мне больше нечего сказать.

— Завтра, как говорил, уезжаю в Прагу, на свой показ, — сказал Волков, и его голос внезапно потускнел.

— Опий был найден на дне чашки, из которой доктор пил кофе, — сообщил ему Вэнс.

Гюзель подняла на него глаза: он думает, что она могла забыть?

— Вы уверены, господин? Я этого не могу понять.

— Оттуда в Париж, на чужой показ, — продолжал Волков. — А вчера выяснилось, что на обратном пути надо будет заглянуть в Амстердам. Меня пригласили оформить уголок Волкова в тамошнем Музее моды. В общей сложности пространствую месяца два…

«Странно, что у нас вообще получился роман, — подумала Гюрза и поднесла к губам бокал с холодящим ладонь через стекло шампанским, отпила. — Непродолжительный, но получился. Странно, потому что у тебя жена и работа и мало свободного времени, у меня работа, а времени, свободного от нее, считай, что и нет. И тем не менее…

— А почему вы должны были бы это понимать? — Вэнс сделал шаг вперед. — Хани, — спросил он, — что вы знаете об этом преступлении? Вы, по крайней мере, знаете, у кого есть опий в порошке.

Роман был обречен на недолговечность».

— Да, это я знаю. Опий в порошке имелся в походной аптечке, которую мы брали в Египет. Она в заведовании доктора Блисса. В передней наверху есть большой шкаф. Там все лекарства.

«Ты будто подводишь итог и будто уверена, что и я так думаю», — сказал Волков. Не сказал, просто подумал — но она понимала его и без слов…

— А дверь его заперта?

— Нет, я не думаю.

«Твое платье и кулон — разве это не подведение итогов?» — спросила она у него, не размыкая губ.

— Будьте добры, пройдите наверх и посмотрите, там ли опий.

Он усмехнулся. Странно со стороны выглядела эта пара — сидят, молчат, смотрят друг другу в глаза… Но для них слова уже были не важны. И не нужны.

Хани поклонился и вышел, не говоря ни слова.

«Если и подведение, то промежуточных итогов».

— Слушайте, Вэнс, — сказал Маркхэм, вставая. — Какой нам прок от того, остался ли еще опий в шкафу? Кроме того, я не доверяю Хани.

«Промежуточный финиш, как говорят велосипедисты?»

— Хани открыл нам много полезного, — заметил Вэнс. — Дайте мне еще с ним побеседовать по-моему. У него есть весьма интересные мысли. Что касается опия, то я чувствую, что жестянка с этим порошком наверное исчезла из шкафа с лекарством.

«А они так говорят?.. — он поиграл вилкой. — Через два месяца я буду другой и ты будешь другая.

И жизнь твоя и моя немножко да изменится.

— Но почему же, — перебил Маркхэм, — тот человек, который достал опий, стал бы вынимать из шкафа всю жестянку? Не стал же бы он оставлять ее потом на своем столике, чтобы след привел прямо к нему.

Может быть, мы по-прежнему будем нужны друг другу. А мы это выясним. Встретимся и выясним.

— Нет, — серьезно ответил Вэнс. — Но он мог стараться набросить подозрения на другого. Во всяком случае, я буду весьма разочарован, если Хани найдет жестянку в шкафу.

Договорились?»

— Кажется мне, сэр, — сердито вставил Хис, — что кто-нибудь из нас должен был бы пойти за опием.

«Договорились», — беззвучно согласилась она.

— У меня была особая мысль, когда я посылал Хани наверх, — ответил Вэнс.

26.12.99, день

В передней раздались шаги, в комнату вошел Хани с видом мученика, решившегося на жертву. В руке он держал жестянку с белым ярлычком Он торжественно поставил ее на стол перед Вэнсом.