— Да, пожалуй, схожу тебе за гамбургерами! — сказал он, устремляясь к двери. — На вокзале с утра самые лучшие — сочные такие, жирные! Ты ведь не возражаешь? Я скоро вернусь!

— Конь в пальто. Не твое собачье дело. Ты делай, что тебе сказано, и поменьше спрашивай — дольше проживешь.

В трубке раздались короткие гудки. Ковалев деловито передал телефон Губину и, перегнувшись через надувшуюся Зойку, распахнул дверцу с ее стороны.

— Счастливой дороги, папа! — ответил Субастик. — Только ты бы переоделся все-таки…

— Давай отсюда, — скомандовал он, — ясиво!

— Ты чего это? — не поняла та. — Вы же обещали обратно подбросить. Дождь же на дворе, ты что, охренел? У меня же денег нету!

— Переодеться? — удивился господин Пепперминт и осмотрел себя. На нем была его любимая пижама в синюю полосочку. — Хорошо, раз ты настаиваешь, то пожалуйста!

— Давай, давай, — торопил сержант. — Да вали ты отсюда, сука! — заорал вдруг он, видя, что Зойка не трогается с места, и вытолкнул ее из машины.

С этими словами господин Пепперминт быстро переоделся, сунул в карман кошелек и убежал.

Зойка потеряла равновесие и боком упала в раскисшее от многодневных дождей глинистое месиво, из которого тут и там уныло торчали почерневшие прошлогодние стебли бурьяна. Рядом шлепнулась в грязь ее сумочка. Падая, она открылась, и по вязкой глине рассыпались какие-то ключи, пакетики с презервативами, пара сменных сережек и ампула со снотворным. Она еще возилась, дрожащими от ярости руками собирая свое имущество, а дверь «девятки» уже с треском захлопнулась, и машина, пробуксовав, сорвалась с места и умчалась, обдав ее густой вонью отработанного бензина.

— Суки легавые! Козлы! Мусора паршивые, менты! — бессильно закричала она вслед удаляющимся габаритным огням.

Выйдя на улицу, он стрелой помчался в сторону вокзала. Но чем больше он удалялся от дома, тем медленнее становился его бег, пока наконец он и вовсе не перешел на нормальный шаг. В какой-то момент он даже остановился.

На мгновение вспыхнули рубиновые глаза стоп-сигналов, когда машина притормозила перед перекрестком, а потом вокруг не осталось ничего, кроме дождя, грязи и бурьяна. Зойка вздохнула, поднялась на ноги, оправила задранную юбку и попыталась ладонью стереть налипшую на платье глину, но только размазала грязь и испачкала ладонь. Тогда она вздохнула и пошла в ту сторону, откуда временами доносился характерный вой набирающих скорость троллейбусов, поминутно оступаясь на высоких каблуках, зябко ежась и испуганно оглядываясь по сторонам.

Следуя указанию Ковалева, Губин остановил машину перед громоздким трейлером, позади которого стоял зеленый «москвич». Судя по всему, на этой машине Петр I инспектировал свои войска перед началом Полтавской битвы. Все это хозяйство стояло на левой стороне дороги, что, впрочем, не возбранялось, поскольку движение здесь было одностороннее.

— Куда меня несет? — ругал он себя. — Почему с утра пораньше, не позавтракав, нужно мчаться на вокзал, чтобы купить каких-то дурацких гамбургеров?! Глупость, да и только! И ведь ничего с этим не могу поделать. Ноги сами собой несут меня на вокзал.

— Ты все понял? — спросил своего младшего напарника Ковалев, укрепляя в специальной петле на поясе резиновую дубинку.

— Что ж тут непонятного, — ответил Губин, доставая с заднего сиденья свой «демократизатор» и тоже прицепляя его к поясу. — Мне почудилось или в том «броневике» кто-то есть?

— Есть на ж… шерсть, вот что есть, — ответствовал Ковалев. — Обмочился, салабон? Ничего, привыкнешь. Это тебе не баб в служебное время тискать. Нет там никого.

Господин Пепперминт тяжело вздохнул и побрел дальше.

— На нет и суда нет, — не стал спорить Губин.

Они вышли из машины и перебежали тротуар, ежась от падавших за шиворот капель. Над дверью, слава богу, был бетонный козырек. Губин решительно схватился за ручку и потянул дверь на себя.

На привокзальной площади было людно и шумно. Один за другим подъезжали экскурсионные автобусы, из которых на улицу высыпали толпы субботних туристов. Господин Пепперминт с трудом пробивался сквозь людскую массу.

— Да не туда, придурок, — сказал наблюдавший за ним Ковалев. — От себя, от себя ее толкай. Да там, наверное, закрыто, стучать надо.

Губин толкнул дверь от себя, и та неожиданно легко открылась.

— Простите, — обратился к нему какой-то молодой человек, только что вышедший из большого желтого автобуса с яркой надписью «Путешествуй тес нами! Мир гамбургеров в Гамбурге». — Вы не…

— Ни хрена не закрыто, — удивился он. — Заходи.

Господин Пепперминт хотел было дать деру, спасаясь от дурного наваждения, но потом все же притормозил, осознав, что ведет себя крайне невежливо.

В магазине было темно, тихо, и пахло чем-то незнакомым. Запах был сухой и немного пыльный. Пахло книгами, но сержанты этого не знали. В противоположном конце помещения из открытой двери падал на пол прямоугольник тусклого электрического света.

— Хозяин! — зычно, с привычной властной интонацией позвал Ковалев. — Есть тут кто живой? Отзовись! Милиция!

— Вы не знаете, как лучше пройти к замку? — спросил приезжий. — И что еще тут у вас стоит посмотреть?

— Спит он, что ли? — немного обескураженно спросил Губин, когда Ковалеву никто не ответил.

— Разбудим, — пообещал Ковалев и, уверенно стуча сапогами, направился в подсобку.

— К замку? Это вам нужно перейти через дорогу и… — начал было объяснять господин Пепперминт, и тут ему в голову пришла блестящая идея. Он сразу оценил ее гениальность и просиял. — Знаете, давайте я вас лучше провожу, а то заплутаете. У меня сегодня выходной, и я с удовольствием покажу вам наш город.

На пороге подсобки он остановился так резко, что шедший следом Губин ткнулся носом в его портупею.

Домой господин Пепперминт вернулся не скоро. Субастик был рад его возвращению, как никогда. Правда, господин Пепперминт не сразу это понял.

— Трах-тарарах, — сказал Ковалев. — И трах, и тарарах.

— Чего там, Паш, а? — полюбопытствовал Губин, выглядывая из-за его плеча.

Едва он отворил дверь в комнату, как услышал откуда-то из-под потолка:

Он служил в столичной милиции недавно и еще никогда не видел «живого» трупа, поэтому представшая перед ним картина произвела неизгладимое впечатление. Хозяин лавки, которого они с Ковалевым должны были слегка поучить уму-разуму, лежал на полу подсобки в луже воды, вытекшей из опрокинутого электрического самовара, а лицо его наполовину залила темно-красная жидкость, которую легко можно было принять за кровь.

— Закрывай скорее дверь, а то меня сдует!

Губин издал неопределенный звук. Ковалев, не оборачиваясь, сказал:

— Заблюешь пол — языком заставлю вылизывать. Осмотри помещение.

Господин Пепперминт поднял голову. Там, наверху, словно воздушный шар, парил заметно раздувшийся Субастик.

Угроза возымела благотворное действие. С трудом загнав на место подкатившее к горлу содержимое желудка, Губин зажег карманный фонарь и обошел темный торговый зал. Спрятаться здесь было негде, и сержант очень быстро убедился, что в магазине, кроме них и трупа, никого нет.

— Хочу, чтобы я оказался внизу и стоял на полу! — выкрикнул Субастик и тут же приземлился возле господина Пепперминта. — Как я рад, что ты наконец вернулся!

После этого он заставил себя снова подойти к дверям подсобки. Стараясь не смотреть на труп, Губин сказал:

— Никого. Кровищи-то, а? Как из кабана.

— А что случилось? — спросил господин Пепперминт.

— Хренищи, — ответил Ковалев, сидевший на корточках над трупом. — Варенье это. Вишневое вроде. Чай он тут пил. Н-да. Через этого привет уже не передашь.

— Я ждал тебя, ждал, а ты все не шел и не шел, рассказал Субастик. — Ну, я все и съел. А я ведь пожелал, чтобы моя еда стала легкой, как воздух… И когда…

— Чего же делать-то теперь? Теплый еще совсем, — сообщил он, прикоснувшись к руке покойника, и брезгливо отер пальцы о штанину. — И вода еще не остыла. Пяти минут, наверное, не прошло, как он копыта отбросил.

— …когда ты набил себе пузо всей этой воздушной снедью, ты взлетел, как шарик! — закончил за него господин Пепперминт и расхохотался.

— Кто ж его так, интересно?

— Тебе смешно! — обиделся Субастик. — У меня в животе один воздух! Я сейчас с голода умру. Ты принес мне гамбургеров?

— Погоди… Ты говоришь, видел кого-то?

Господин Пепперминт подозрительно молчал и лукаво смотрел на Субастика.

— Где?

— Ну хоть бы один завалящий гамбуржец прихватил! Хоть бы какой кренделечек, или пирожочек, или рожочек, или блиночек! — запричитал Субастик.

— В Караганде! В машине, в «москвиче». Пошли, посмотрим.

— Кренделечков и прочего добра у меня для тебя нет, а вот гамбуржцы имеются, — сказал господин Пепперминт с хитрой улыбкой. — Пусть заходят?

Он первым бросился к выходу, на ходу вынимая из кобуры пистолет. Губин поспешил за ним, напоследок окинув труп испуганным взглядом.

В «москвиче», конечно же, никого не оказалось.

— Что значит «заходят»? — удивился Субастик. — Откуда у них ноги? Что-то мне ходячие гамбургеры еще не попадались!

— Дерьмо, — сплюнул под ноги Ковалев, пряча фонарик в карман. — Станет он тебя дожидаться…

— Мне тоже, — ответил господин Пепперминт. — Зато у тебя есть возможность познакомиться с ходячими гамбуржцами. — Прошу! — сказал господин Пепперминт, впуская в комнату двух молодых людей и одну девушку. — Вот оно, мое чудо, о котором я вам рассказывал. Субастик собственной персоной!

— Что же он — машину бросил?

— Да не было тут никого, — отмахнулся Ковалев, — показалось тебе. Ушел он, педрила, перед самым нашим приездом ушел. Если бы он в машине сидел, когда мы подъехали, он бы, пока мы там топтались, сто раз успел уехать. Какой ему интерес машину свою здесь бросать? Машина — она как паспорт, по ней человека в два счета найти можно. Что он, больной?

— Невероятно! — воскликнул молодой человек в полосатой рубашке. — Все как вы говорили! И хоботок, и рыжие волосы! Ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное, Эрна?

Они подошли к своей машине, и Ковалев взял из салона телефон. Тихо матерясь, когда палец попадал не на те кнопки, набрал номер Рябцева. Капитан ответил сразу.

— Нет, не видела! — ответила девушка. — Добрый день, кстати! — поприветствовала она Субастика.

— Ты, Ковалев? Ну, что там у вас?

— Старик-то задницу прищурил, Сергеич.

— Что в нем доброго? — хмуро буркнул Субастик. — Кто это такие? И где, спрашивается, мои хорошенькие гамбуржцы, которых я дожидаюсь с самого утра?

— То есть как… Да что ж вы, волки, делаете! Я же просил аккуратно!

— Ты не понял, Сергеич. Его без нас кто-то замочил. Не поспели мы чуток. Еще тепленький.

— Вот они мы, — с некоторым удивлением в голосе ответила девушка. — Самые что ни на есть настоящие гамбуржцы, прямо из Гамбурга.

— А это точно мокруха? Может, у него просто сердце отказало? Старый ведь он был.

— Я, конечно, не доктор, Сергеич, да и дырок в нем вроде нету, но я этих жмуров столько перевидал — и старых, и всяких… По-моему, шею ему свернули. Голова так повернута, как у людей не бывает. Чистая работа, между прочим. Наверное, и пикнуть не успел.

— А какое отношение вы имеете к моим гамбургерам? — придирчиво спросил Субастик.

— Поня-а-атно, — протянул капитан. — Вы вот что, ребята. Запритесь-ка внутри и ждите моего звонка. Мне тут посоветоваться надо, что нам с этим жмуриком делать. Да не трогайте там ничего, обломы тамбовские!

Заперевшись в магазине, они перекурили, стряхивая пепел в пустой спичечный коробок, обнаружившийся в кармане предусмотрительного Ковалева. Держа сигарету по-солдатски, огоньком в ладонь, чтобы не заметили с улицы, Ковалев поучал все еще дрожавшего мелкой дрожью Губина:

— Никакого! — честно призналась девушка. — Ну разве что мы родом из одного города. Ведь говорят, что рецепт булочки с котлетой был придуман одним купцом из Гамбурга… Еще в девятнадцатом веке. Приезжайте к нам, мы с вами в городской музей сходим, там целый отдел этому посвящен…

— Ты запомни, Колян, на них нельзя, как на людей, смотреть. Не человек это уже, понял, а кусок мяса — говядины там или, скажем, свинины. Ты курицу дохлую, ощипанную, в кулинарии покупаешь — на пол ведь не блюешь? Вот и здесь то же самое. Мясо на прилавке — это тоже труп, причем расчлененный, да так, как ни одному Джеку-Потрошителю не снилось. Коровий только. А тут — человеческий. Ну и какая разница? Жмурик — он и есть жмурик. Ты это, Колян, прочувствуй, без этого в нашей работе нельзя.

Его разглагольствования прервал писк телефона. Торопливо раздавив бычок в спичечном коробке, Ковалев прижал трубку к уху. Выслушав инструкции, он ухмыльнулся.

— Понял, Сергеич, все понял. Нет, не перепутаю. Вот так, значит, наверху решили… Знаю, что не мое дело. Все, понял, приступаем, да. Отбой.

Ковалев посмотрел на часы. Было без чего-то одиннадцать — время детское, Впереди ждала куча работы, но часов до двух вполне можно было управиться и снова махнуть на Казанский — помириться с Зойкой, а если та все еще не в настроении или ее вообще не окажется на месте, то можно будет поговорить с кем-нибудь из ее коллег, кто почище. В общем, все понемногу входило в колею, надо было только разделаться с поручением Рябцева.

Осторожно, стараясь как можно меньше наследить, сержанты взяли, что было велено, после чего многоопытный Ковалев выключил свет в подсобке концом дубинки, и, светя себе фонариком, вышли из магазина. Сев в машину, они покинули тихую улочку с односторонним движением и через несколько минут милицейская «девятка» уже пересекала Крымский мост в сплошном потоке автомобилей, лаково блестевших в свете уличных фонарей. Съехав с моста, Губин лихо развернулся посреди проезжей части и остановил машину позади припаркованного рядом с подземным переходом красного «ситроена».

Ковалев вышел из машины и подошел к «ситроену». Дверца справа от водителя открылась, и сержант поспешно нырнул в салон. Губин закурил, выбросив спичку в приоткрытое окошко, и стал лениво глазеть по сторонам, дожидаясь возвращения напарника. Смотреть было особенно не на что: слева, через дорогу, темнел за высокой чугунной оградой какой-то парк, а справа, в отдалении, громоздилась застекленная глыба выставочного зала, все пространство перед которым занимали решетчатые конструкции, на которых в дневное время художники развешивали свою мазню. Губин никогда не бывал здесь раньше, но понаслышке знал, что это место принято называть вернисажем. «На вернисаже как-то раз случайно встретила я вас…» Это здесь, что ли, она его встретила? Что-то непохоже…

Сержант поудобнее устроился на сиденье, от нечего делать немного поиграл педалями. Ковалев все не шел. Губин вдруг представил, как старик лежит там в темноте со сломанной шеей и вишневое варенье густеет вокруг открытого глаза…

Его передернуло, и пепел с сигареты упал на колени. Вот ведь дрянь какая. А Ковалеву хоть бы что. Железный мужик!

К своему опытному напарнику Губин относился с большим уважением. Как же, десять лет в милиции, от одних его рассказов в дрожь бросает, а ему все трын-трава. И при этом не задается, не корчит из себя начальника, как некоторые.

И заработать дает, между прочим. Ну, за это, положим, спасибо капитану, но и капитан не про все знает. Да и незачем ему про все знать, он сам всегда говорит: меньше знаешь — дольше проживешь. Он свой процент с навара имеет, вот ему и хорошо. И ему хорошо, и всем хорошо. Нет, за Ковалева надо держаться, за ним не пропадешь. Взять хотя бы Зойку. Да сам он, Губин, к ней и подойти бы побоялся, уж больно красивая, ноги прямо от зубов, да и все прочее… Он-то, дурак, решил сперва, что это актриса какая-нибудь или фотомодель, а Паша без лишних разговоров: садись, мол, Зойка, покатаемся.

В тот первый раз покатались они очень даже неплохо, Коле Губину тоже перепало, да и потом Ковалев его не забывал.

Думать про Зойку было приятнее, чем про мертвого старика, и Губин даже заерзал от удовольствия, но тут дверца «ситроена» снова открылась, и появился Ковалев. На ходу засовывая что-то в карман галифе, перебежал к своей машине и плюхнулся на сиденье рядом с напарником. «Ситроен» оторвался от бровки и укатил.

— Ну, Колян, поехали, — скомандовал Ковалев, усаживаясь поглубже и забрасывая мокрую фуражку на заднее сиденье. — Давай пока прямо, а потом я покажу. Рули, рули. Знакомься с географией.

Ехать пришлось довольно долго. Губин совершенно запутался в поворотах и проездах и вскоре уже не пытался сообразить, где они находятся, во всем положившись на напарника, который командовал, куда свернуть и где притормозить. Наконец Ковалев велел остановить машину.

Они оказались во дворе старого, сталинской постройки дома. Когда Губин выключил фары, во дворе стало темно, как у негра под мышкой.

— Пошли, Колян, — сказал Ковалев. — Познакомишься с одним интересным человечком.

Вслед за напарником Губин вышел из машины и, не сделав и двух шагов, оступился, угодив правым сапогом в глубокую, по самую щиколотку, выбоину в асфальте, до краев наполненную грязной водой.

— Блин, — сказал он в сердцах, — как они тут живут? Шею же можно свернуть.

Сказавши про шею, он немедленно вспомнил убитого букиниста. Ему стало не по себе в этой кромешной темноте, и он ускорил шаг, догоняя напарника.

Они вошли в тускло освещенный, насквозь провонявший кошками подъезд и поднялись на третий этаж. На площадке между вторым и третьим этажами из-под ног заполошно метнулся облезлый серый в полосочку кот, до этого грызший в углу селедочную голову.

— Пошел на хрен, срань вонючая, — Дружески напутствовал кота Ковалев и попытался поддеть его сапогом, но промахнулся. Добравшись до третьего этажа, они долго трезвонили в дверь. Наконец из недр квартиры донеслись шаркающие шаги, и дребезжащий старушечий голос спросил:

— Кто там?

— Открывай, Максимовна, — сказал Ковалев. — Милиция.

Залязгали древние замки, и в приоткрытую щель выглянуло сморщенное личико в венчике растрепанных седых волос. Увидев форму, старуха откинула цепочку и посторонилась, пропуская сержантов в квартиру.

— Носит вас… — бормотала она, запирая дверь. — Чего он опять учудил, аспид этот?

— А может, это не он, — осклабился Ковалев. — Может, это ты учудила. А, Максимовна? Ты как, сразу колоться будешь или в отделение поедем? Самогоночку-то гонишь помаленьку, а, старая? Может, нацедишь по стопарику?

Продолжая недовольно бормотать и поминать разными словами и отделение, и Ковалева с Губиным, и какого-то незнакомого Губину аспида, из-за которого нормальным людям не дают спать по ночам, старуха, шаркая войлочными шлепанцами, исчезла в глубине квартиры, и оттуда вскоре донеслось приглушенное звяканье стекла о стекло и аппетитное бульканье. Потом старая карга возникла вновь, неся две щербатые чашки, распространявшие весьма недвусмысленный запах.

— Из чего гонишь-то, Максимовна? — подозрительно принюхиваясь к содержимому своей чашки, спросил Ковалев.

— Из чего, из чего, — передразнила его старуха. — Из кефира, вот из чего.

— Ну да? — поразился сержант. — Ну-ка, ну-ка…

Губин опасливо заглянул в свою чашку. Самогон, вопреки его ожиданиям, оказался прозрачным, как слеза, и пах вполне терпимо.

Ковалев между тем уже опрокинул свою порцию, крякнул, занюхал рукавом и с шумом выдохнул воздух.

— Спасибо, старая, не дала засохнуть. Вилька у себя?

— У себя, где ему быть, аспиду несытому. Нажрался с вечерами спит без задних ног с шалавой своей.

— Это с которой же?

— Да кто их, б…й, разберет, они у него все на одно лицо — синие, опухшие, как покойники, прости ты меня, господи. Лизка вроде бы у него сегодня.

— Ладно, это нам без разницы. Ты, Максимовна, спать ложись, мы тут сами разберемся, что к чему.

Продолжая недовольно бормотать и шаркать, старуха удалилась в свою комнату и закрыла за собой дверь.

Ковалев направился к комнате напротив и толкнул дверь.

— Надо же, — удивился он, — заперто. Значит, не совсем пьяные были, когда ложились.

И он без тени смущения забарабанил в дверь кулаком. Стучать пришлось долго. Уставший Ковалев уступил место Губину, потом они сменились снова, и лишь минут через двадцать в замке повернулся ключ, и на пороге комнаты возник тщедушный, совершенно раскисший со сна мужичонка в мятых семейных трусах, надетых, видимо, впопыхах, шиворот-навыворот. Щуплое тело с дряблой обвисшей кожей покрывала корявая вязь татуировки, на бледных щеках с фиолетовыми прожилками топорщилась трехдневная щетина, а давно нуждавшиеся в стрижке волосы стояли дыбом вокруг желтоватой лысины.

— А, сержант, — промямлил Виля, с трудом двигая непослушными губами. Из темноты за его спиной доносилось чье-то тяжелое сонное дыхание, и волнами накатывала жуткая вонь, в которой легко различался водочный перегар, застоявшийея табачный дым, нечистые испарения давно не мытых тел и бог знает какая еще дрянь.

— Гуляешь, Виля? — спросил Ковалев, разглядывая мужичонку с любопытством энтомолога, изловившего неизвестное науке насекомое.

— Натурально, — буркнул Виля, разминая ладонью заспанную физиономию. Сделал дело — гуляй смело.

— Знаем мы твои дела, — сказал Ковалев. — Поговорить надо, Виля. Впустишь?

— Отчего не впустить, — пожал плечами тот. — Правда, Светка у меня. Спит она вроде, да кто ее, корову, разберет. Я ж так понимаю, что ты по делу?

— Как я поеду на голодный желудок? — проворчал Субастик. — И вообще… Шли бы вы туда, откуда явились! — не слишком вежливо добавил он.

— По делу, по делу. Так и будем здесь торчать, как три тополя на Плющихе?

— Аида на кухню, — сказал хозяин, в еще с трудом ворочая языком, и, не сдержавшись, широко зевнул, показав гнилые зубы.

Троица тут же исчезла.

Следуя за Вилей, которого заметно качало, сержанты попали на замусоренную кухню и уселись на скрипучих, норовящих рассыпаться табуретах у заставленного грязной посудой стола. В незанавешенное окно заглядывала ночь.

— Вот удивятся наши гости, когда приземлятся в своем автобусе! — рассмеялся господин Пепперминт. — Но я их предупреждал, что с тобой нужно держать ухо востро! Всякие сюрпризы возможны…

Виля бесцельно подвигал на столе пустые стаканы, заглядывая в них со слабой надеждой, погремел стеклотарой в углу за ободранным холодильником и, буркнув: «Я щас», удалился из кухни, для верности придерживаясь: за стену. Вскоре стало слышно, как он ломится к старухе, требуя выпивку. Старуха что-то невнятно и не слишком ласково скрипела в ответ сквозь запертую дверь.

Господин Пепперминт пребывал в превосходнейшем настроении. Ему удалось перехитрить волшебную веснушку, а заодно и Субастика.

— Он что, ее сын? — негромко спросил Губин, кивая в сторону прихожей, откуда доносились глухие удары кулаком по двери и матерная перебранка.

— Знаешь что, давай-ка мы с тобой теперь как следует позавтракаем! — предложил господин Пепперминт, видя, что Субастик все еще дуется. — Я купил свежих булочек!

— Какой, на хрен, сын, — отмахнулся Ковалев. — Сосед он ей, коммуналка здесь, понял? Компания блатных и нищих.

— Отличная идея, папа! — обрадовался Субастик. — А то я от голода опять взлечу!

— Повезло старухе, — сочувственно вздохнул Губин. — Как же она с ним живет, с алконавтом этим?

Господин Пепперминт пошел в кухню, накрыл стол и позвал Субастика.

— Это еще вопрос, кому больше повезло, — ухмыльнулся Ковалев. — Максимовна, чтоб ты знал, три срока отмотала от звонка до звонка. И не маленьких, заметь. Первейшая в свое время б…ь-наводчица была, по всей Москве о ней слава ходила. Она и сейчас еще — ого-го!.. Сама, конечно, уже не работает, стара стала, вывеска не та. Думаешь, зря наш Виля двери на ночь запирает? Ведь пьяный же, как зонтик, а граница на замке. Ты бы слышал, как они тут отношения выясняют — кто у кого чего попятил. Чистый цирк, никакого телевизора не надо.

Но Субастик все не шел и не шел.

— Да я слышу, — кивнул Губин в сторону прихожей.

— Это? Это у них самая что ни на есть мирная беседа, все равно как мы с тобой о погоде разговариваем.

— Субастик! — крикнул господин Пепперминт. — Поторапливайся, а то я сейчас все съем!

— Ну да? — поразился Губин. — Во дают, блин. А Виля — это что, кличка такая?

В ответ раздался только жалобный писк.

— Не, — покрутил головой Ковалев. — Это ему мама с папой так удружили. Он у нас Вильгельм Афанасьевич, не хрен собачий. С таким имечком любая кликуха за счастье покажется.

Впечатленный обилием новой информации Губин хотел еще о чем-то спросить, но тут в кухне, по-прежнему качаясь, возник Вильгельм Афанасьевич. В трясущейся руке он судорожно сжимал полулитровую банку, закрытую пожелтевшей полиэтиленовой крышкой, в чертах его помятого лица сквозила целеустремленность.

Господин Пепперминт бросился в комнату.

— Отвоевал, — сообщил он, плюхаясь на свободный табурет. — Сейчас голову поправлю, тогда поговорим. А то я никак понять не могу — не то ты с напарником, не то у меня в глазах двоится.

— Не могу сдвинуться с места! — чуть не плача сказал Субастик. — Ноги от пола не оторвать!

Он пошарил глазами по столу, ища, во что бы налить, не нашел и, сорвав крышку зубами, сделал богатырский глоток прямо из банки. Его перекосило, он содрогнулся всем телом и зашелся в надсадном кашле, щедро расплескивая самогон из открытой банки.

— Ну и отрава, — просипел он, перестав кашлять и утирая заслезившиеся глаза тыльной стороной ладони.

— Как это не оторвать? — встревожился господин Пепперминт. — Ну-ка давай попробуй еще разок!

— А по мне, так и ничего, — заметил Ковалев. — А, Колян?

— Говорю же тебе, не могу! — ответил Субастик.

— Нормально, — искренне подтвердил Губин, давно уже скучавший по продукту домашней выделки.

— Так вам-то она, небось, первача поднесла, а мне того, который на продажу, — пожаловался Виля. — Отравит она меня когда-нибудь, подстилка трухлявая. Не веришь, попробуй, — протянул он банку Ковалеву.

— Что же это за напасть такая?! — испугался господин Пепперминт. — Наверное, ты заболел! Давай я отнесу тебя в постель! Полежишь немножко, и все пройдет!

— Я, пожалуй, воздержусь, — отказался тот, — да и тебе советую. Ты уже прояснился?

Господин Пепперминт попытался сдвинуть Субастика с места, но ничего не вышло.

— Мне, чтобы до конца проясниться, считай, неделю в проруби просидеть надо, — проинформировал Виля. — А может, и месяц.

— Да где ж ты летом прорубь-то найдешь?

— Ты как будто сто пудов теперь весишь! Мне тебя не поднять! — сказал господин Пепперминт, отдуваясь. — Не мог же ты от пары сосисок так отяжелеть? Тут что-то не так! Наверное, мы с тобой опять с желаниями намудрили!

— Так а я ж тебе про что… Первую помощь получил — и ладно. Говори, зачем пришел.

— Дело есть, Виля.

— Конечно! — выпалил Субастик. — Ненавижу эти дурацкие, противные, гадкие желания-пожелания! Эти вредные веснушки делают что хотят, а не то, что хочу я! Никогда больше не буду ничего желать!

— Это понятно, что дело есть. Не на свидание же вы сюда приперлись. А то, может, Светку разбудить?

— Перестань ругать веснушки! Давай лучше разберемся, что ты пожелал, — предложил господин Пепперминт.

— Нет уж, Светку ты как-нибудь сам… Вообще, не пойму я, как тебя еще на баб хватает? Я бы помер давно.

— А это, начальник, секрет фирмы. Я, может, эликсир изобрел.

— Я сказал: «Хочу, чтобы я стоял на полу», — объяснил Субастик. — Ну вот и застрял. Все стоял, и стоял, и стоял, и стоял бы так до седых волос, если бы ты не пришел. Хорошо, что у тебя есть веснушки! Хочу, чтобы я снова ходил, как все нормальные люди!

— Ложку ты, небось, куда надо, привязываешь, вот и весь твой эликсир, хохотнул Ковалев и внезапно сделался серьезным. — Ладно, Виля, шутки в сторону. Привет тебе от папаши.

Теперь ничто не мешало пойти в кухню и наконец позавтракать.

— Это от Рябцева, что ли? Чего ему опять?

— Привет он тебе передает. И еще кое-что.

— А скажи мне, Субастик, — спросил господин Пепперминт, намазывая мед на свежую ароматную булочку. — Ты что, действительно больше не будешь загадывать желаний?

Ковалев, изогнувшись, глубоко запустил руку в бездонный карман галифе, достал Оттуда что-то и положил перед Вилей, для пущей убедительности подтолкнув это пальцем поближе к Вилиной руке. Губин разглядел, что это было обыкновенное колечко с двумя ключами — от квартиры, наверное.

— Никогда и ни за что! — ответил Субастик с набитым ртом. — Во всяком случае, сегодня точно не буду! Может быть, завтра… Сутра… Посмотрим…

— Пойдешь в одно место, — инструктировал Вилю Ковалев. — Хозяина по утрам дома не бывает — зарядку он в парке делает. Обычно час, а когда, говорят, и полтора. Зайдешь в квартиру…

— Погоди, — прервал его Виля. — А если дождик?

— Ну ладно, тогда я спокоен, — сказал господин Пепперминт. — А то мне трудно себе представить, что у тебя больше совсем не будет желаний!

— А он в любую погоду зарядку делает, — успокоил его Ковалев. — Закаленный.

— Мне тоже, — согласился Субастик.

— Во дурной, — поразился Виля, но от дальнейших комментариев воздержался.



Обещаю утром ранним
Не загадывать желаний!
И держать себя в руках,
Чтоб остаться на ногах!
Папу ждет большой сюрприз,
Он за это даст мне приз!



— Зайдешь в квартиру, — невозмутимо продолжал Ковалев, — надыбаешь укромное местечко — такое, чтоб он сразу не нашел, — и положишь вот это.

— Какой еще сюрприз меня ждет? — с некоторой тревогой спросил господин Пепперминт, едва Субастик закончил петь.

Он поднял с пола принесенный с собой пластиковый пакет и передал его Виле.

Виля немедленно сунул нос в пакет. Лицо его вытянулось, выражая крайнюю степень изумления.

— Завтра узнаешь, — хитро улыбнулся Субастик.

— Это ж книжки, — растерянно констатировал он. — Ты что, начальник, в общество книголюбов записался?

— Ну хоть сегодня можно отдохнуть! — сказал с облегчением господин Пепперминт.

— Записался, записался… Значит, положишь пакет и ходу оттуда. И не вздумай там по углам шарить. Узнаю — ноги вырву и другим концом в задницу вставлю. Дверь запрешь, ключи — мне или вот Коле. Ты все понял?

— Понял, понял, — сказал Виля. — Улики подбрасываем, начальнички?

— Не твоего ума дело. Делай, что говорят, и не вякай. И имей в виду: завалишь дело — ну, проспишь там или решишь, что погода неподходящая, — молись, козел. Не найдут книжки у него — найдут у тебя, не эти, так другие, и загремишь ты, Виля, далеко и надолго. А следом за тобой в зону весточка полетит: ссучился наш Виля, скурвился совсем, стучит он, падла, капитану Рябцеву, за денежку малую корешей продает — и этого он заложил, и этого, и вон того… И закопают тебя, Виля, в вечную мерзлоту, как мамонта. Живьем ведь закопают, Виля.

— Ладно, не пугай, пуганый уже, — буркнул Виля, отводя глаза. — Ну, чего ты наехал, как самосвал с дерьмом? Делов то на две минуты, все равно, что два пальца… это… обсморкать, а разговоров… Сделаем в лучшем виде, комар носа не подточит.

— Вот и хорошо. А дальше, значит, обычным порядком: звоночек по 02 и — как водится: имею, мол, сведения, что такой и сякой, проживающий по растакому адресу, замочил из корыстных побуждений старика букиниста Гершковича. Фамилию свою не называю, опасаясь, что вышеуказанный такой-сякой оборвет мне за это дело яйца… Кстати, забыл тебе сказать: если он тебя у себя на хате прихватит, он тебе не только яйца оборвет. Очень, говорят, серьезный мужчина.

Глава девятая

— Эх, начальнички, — протяжно вздохнул Виля и надолго припал к своей банке, гулко глотая и двигая большим волосатым кадыком. Самогон тек по заросшим щетиной щекам, оставляя мокрые дорожки. — Вот смотрю я на вас, — продолжал он, отдышавшись, — и никак не пойму: чем вы от паханов отличаетесь?

— Формой одежды, — не задумываясь, ответил Ковалев, ничуть при этом не обидевшись.

Господин Пепперминт идет купаться

— Ладно, — сказал Виля, со стуком ставя опустевшую банку на стол. Адрес-то есть у этого серьезного мужчины или мне с этими ключами всю Москву обойти?

Воскресенье выдалось на редкость теплым и солнечным. Субастик поднялся первым, раздвинул шторы, уселся на окно и принялся громко распевать:

Ковалев сказал адрес и заставил Вилю трижды повторить его, пока не убедился, что тот ничего не перепутает и сделает все как надо. Виля выпросил у Ковалева несколько сигарет и проводил сержантов до дверей. Заперев за ними замок и набросив цепочку, Виля вставил «Мальборо» в угол волосатого рта и, процедив: «Козлы, блин», — пошел на кухню искать спички. Ему до смерти хотелось добавить, но его кредит у Максимовны был давно превышен. Кроме того, он сильно подозревал, что, выпив еще немного, наверняка проспит предстоящее дело, подписав себе тем самым приговор: в том, что Ковалев говорил серьезно, стукач Виля не сомневался.



Светит солнышко в окно,
Всех зовет гулять оно!
Если ж на окне сидеть,
Как тут сразу не вспотеть!
Летом всем бывает жарко,
Хорошо лишь тем, кто в парке!
Знает это даже кошка!
Как посмотрит из окошка —
Прыг в кусты, и нету кошки!
Целый день лежит в тенечке
И не бегает по кочкам!



Расставшись с Вилей, сержанты спустились по загаженной лестнице, вторично спугнув давешнего кота, и сели в машину. Напоследок мазнув светом фар по исписанной стене и мокрым кустам, милицейская «девятка» вырулила со двора и покатилась в сторону Казанского вокзала — Ковалев и Губин рассчитывали до конца дежурства еще немного побороться с язвой проституции. Ковалев поудобнее откинулся на сиденье и, закурив, напевал: «Сын поварихи и лекальщика, я с детства был примерным мальчиком…», глядя из-под полуопущенных век на пролетающие мимо огни ночного города.

— Если ты хотел меня разбудить, то у тебя хорошо получилось! — сказал господин Пепперминт, сладко потягиваясь. — Такая длинная песня, кого хочешь проберет!

— Могу тебе еще короткую спеть, чтобы легче вставалось! — оживился Субастик.

— Давай! Только если очень короткую! — согласился господин Пепперминт.

Он пребывал в прекрасном настроении. Во-первых, он любил теплые, солнечные дни. В дождливую погоду ему всегда бывало тоскливо. Во-вторых, сегодня было воскресенье, а значит — выходной. День, когда не нужно было вставать по будильнику. Будильником работал Субастик.

Глава 5

— Ну слушай! — сказал Субастик и запел:

Забродов проснулся и сразу понял, что дождь, поливавший город всю ночь, и не думает униматься. Для того чтобы убедиться в этом, вовсе не обязательно было подходить к окну — хватило тупого монотонного стука капель по жестяному карнизу и этого особенного реденького полусвета, лениво сочившегося в квартиру с потемневшего, набрякшего влагой неба. Когда просыпаешься в такое утро, рука сама собой начинает шарить в изголовье кровати, нащупывая сигареты и спички, а вылезти из кровати труднее, чем совершить ночной прыжок с парашютом на невидимый в кромешной темноте лес. В такое утро только и остается, что поставить пепельницу на грудь поверх одеяла и лежать, лениво пуская дым в потолок и мечтая о солнечных днях, в то время как разум тщетно пытается вставить слово, в сотый раз твердя о том, что курить натощак не просто вредно, а очень вредно. Это происходит потому, решил Илларион, что такая вот погода в середине лета не имеет ничего общего с разумным порядком вещей. Вот потому-то разум и бессилен перед слепыми силами природы… В самом деле, что же это такое? Наказание какое-то, честное слово. Кара божья. Семь чаш гнева и семь казней египетских. Льет и льет, и ни конца этому, ни края.



Чтобы не потеть в жару,
Отправляйся поутру
Плавать в городском пруду!
Можно и в бассейн пойти,
Но не позже десяти!



Тут он понял, что попросту тянет время, и, рывком отшвырнув одеяло, одним движением выпрыгнул из постели. Настроение сразу заметно улучшилось.

— Нет, дружок! Бассейн — это не для меня! — рассмеялся господин Пепперминт. — Тащиться туда в воскресенье, да еще ни свет ни заря! Спасибо!

— То ли еще будет, — громко пообещал он неизвестно кому и стал одеваться.

— Жаль! Мы с тобой ни разу не ходили купаться! А как бы мне хотелось воскресным утром, эдак часиков в десять… — мечтательно протянул Субастик.

По лестнице Забродов, как обычно, спустился бегом. Дождь, словно смирившись перед лицом его решимости, поутих, и теперь в воздухе висела какая-то неопределенная морось, обещавшая, впрочем, вскорости опять плавно перейти в полновесный ливень.

— Стой! — закричал господин Пепперминт. — Никаких необдуманных желаний с утра пораньше!

Разбрызгивая ботинками лужи, Илларион пробежал мимо сиротливо стоявшего на своем обычном месте «лендровера» и нырнул в жерло арки. Здесь он разминулся с каким-то тщедушным гуманоидом, чья неровная походка сильно напоминала неуправляемый дрейф без руля и ветрил. Этот несущийся по воле ветра и волн зачарованный странник заметно кренился вправо — пластиковый пакет в его правой руке явно мешал мужичонке сохранять равновесие, вкупе с земным тяготением норовя уложить бедолагу боком на асфальт. Похоже, мужичонка плохо представлял, где находится, куда и зачем идет. Дождевая вода беспрепятственно стекала с голой желтоватой плеши на небритую физиономию и дальше, за поднятый воротник вытертой дерматиновой курточки образца семидесятых годов.

Субастик замер. Господин Пепперминт на всякий случай зажмурился. Но ничего не изменилось. Они по-прежнему находились в комнате, а не на берегу пруда или, того хуже, в бассейне, как можно было бы ожидать.

Гуманоид курил, пряча сигарету от дождя в синем от наколок кулаке. Пробегая мимо, Илларион с удивлением уловил аромат вирджинского табака и явно диссонирующий с ним здоровый дух самогонного перегара.

Убедившись, что катастрофы не произошло, господин Пепперминт снова воспрянул духом.

При виде полоумного бегуна в камуфляже мужичонка не проявил никаких эмоций — просто скользнул по фигуре Забродова пустым взглядом мутных, розовых с перепоя глаз и кособоко ввинтился во двор. Илларион же, мысленно пожав плечами, продолжал пробежку.

— Сейчас я переоденусь, и мы с тобой пойдем завтракать! Надеюсь, что сегодня ты меня не пошлешь за каким-нибудь вредным продуктом.

Он был далек от того, чтобы осуждать этого мужичонку с его явно аморальным образом жизни и стопроцентно сомнительными источниками дохода. Все мы пришли на эту землю не просто так, каждый играет свою маленькую партию в большом оркестре. И, быть может, без кривой извилистой дорожки, протоптанной заплетающимися ногами этого вот гуманоида, развалится, не сложится какой-то большой и очень важный, невиданной красоты и сложности узор.

По случаю выходного дня людей в сквере было мало. Даже пенсионеры, выгуливающие собак, встречались редко — каждый стремился побыстрее попасть домой, с трудом дождавшись, когда же его питомец наконец сделает все свои дела. Время для прогулок и впрямь было не самое лучшее.

— Нет, не планирую, — честно сказал Субастик. — Сегодня мы будем завтракать вместе, а то мало ли что… — туманно закруглил он фразу.

Тем сильнее удивился Илларион, когда увидел у фонтана одинокую женскую фигуру. Она стояла, как-то странно понурившись, с непокрытой головой, и слипшиеся от дождя пряди пепельных волос в беспорядке падали на высокий чистый лоб. Илларион довольно часто встречал ее здесь: обычно она гуляла с детьми, иногда к ним присоединялся мужчина — по всей видимости, муж. «Красивая женщина», — привычно подумал Забродов.

Господин Пепперминт насторожился.

Но сегодня с ней явно было что-то не так. Она неподвижно стояла, не замечая дождя, который опять усилился, прогоняя из сквера последних собачников. Судя по тому, что ее матерчатый плащ промок до нитки, она провела на этом месте довольно много времени. Лицо ее было пустым и белым, как у манекена в витрине, и по нему одна за другой сбегали капли. Илларион почему-то засомневался, что капли эти дождь.

Его так и подмывало подойти и спросить, не может ли он чем-нибудь помочь. Приставать на улице к замужней женщине, да еще вдобавок и сильно чем-то расстроенной, было неловко, но Илларион рассудил, что так он, может быть, хоть немного отвлечет ее от невеселых мыслей, и уже открыл было рот, но тут до него вдруг дошло, кто она такая.

— В каком смысле «мало ли что»? — решил уточнить он. — Говори сразу, какие супержелания у тебя еще на уме?

Он вспомнил вчерашний разговор с домработницей. Скорее всего, это и есть та самая женщина, у которой на днях пропали муж и дочь. И, если верить Вере Гавриловне, произошло это, похоже, именно здесь, в скверике у фонтана. Может быть, это и не она, но уж очень все совпадает.

— Да никаких особенных желаний у меня нет, — ответил Субастик. — Во всяком случае, до тех пор, пока я не увидел, чем ты собираешься меня угощать на завтрак. И вообще — что такое супержелание? Вот суперсосиска — это я понимаю, а супержелание… Такого я не знаю. Ладно, пойдем посмотрим, что у нас хорошенького в холодильнике, — предложил Субастик и побежал вприпрыжку в сторону кухни.

Настроение у Иллариона сразу испортилось. Понятно, когда на войне погибают солдаты. Приятного в этом мало, но они, по крайней мере, знают, за что умирают. Во всяком случае, это их работа, они дали присягу и держат в руках оружие причем это не водяные пистолеты и деревянные сабельки. А за что убили мужа этой женщины? Ладно, ладно, пускай — у мужчины могли быть враги. Кто это сказал, что о человеке следует судить по его врагам? В общем, тут все понятно, хотя тоже очень и очень паршиво. Но как быть с трехлетней девочкой? Кому она помешала? Ведь убийца должен был понимать, что она даже опознать его не сможет. Маньяк?

Господин Пепперминт последовал за ним.

Илларион так и не решился подойти к неподвижно стоящей у фонтана женщине. Он даже решил сегодня изменить маршрут пробежки — несмотря на отсутствие комплексов, он и подумать не мог о том, чтобы прыгать вокруг этой одинокой потерянной фигуры, боксируя с невидимым противником.

— Скучноватая картина, — разочарованно протянул Субастик, обозрев то, что господин Пепперминт выставил на стол.

«И, главное, ведь ничем же не поможешь, — думал он, механически нанося и отражая удары, со всех сторон обрабатывая воображаемого противника. — Если бы эта сволочь попала ко мне в руки, тогда… тогда да. А так… И Мещеряков куда-то провалился — ни слуху ни духу. Что-то скис мой полковник. Не понравилось мне, как он со мной в последний раз разговаривал. Неужели испугался? И Петр мой Владимирович, он же Дмитрий Антонович, признаков жизни не подает. Хотя должен бы — непохоже, чтобы он просто так взял да и оставил бы меня в покое. И Алехин… Черт, что-то уж очень много всего сразу на меня свалилось. Как сговорились все, ей-богу».

В самом мрачном расположении духа он закончил свои упражнения и побежал обратно. Светловолосая женщина все еще стояла у фонтана. Илларион пробежал мимо, старательно отводя глаза.



Тосты с джемом, мюсли, сыр
Стол протерли нам до дыр,
Каждый день одно и то же.
Ну на что это похоже?!
Где ж сосиски? Ветчина?
Нет сосисок? Не беда!
Раз у нас веснушки есть,
Закажу себе штук шесть
Да сарделек штук пятнадцать!
Только, чур, не объедаться!



Когда он перебегал дорогу, направляясь к своему дому, его окликнул знакомый голос: