Джеффри Линдсей
Декстер без Демона
Внимание: Это любительский перевод 3 книги о Декстере «Dexter in the Dark».
Авторы перевода: Bitari, Fotini
Сайт перевода: http://www.diary.ru/~bitari
В НАЧАЛЕ
ОНО ПОМНИЛО УДИВЛЕНИЕ ПЕРЕД ПАДЕНИЕМ, и все. Потом ОНО просто ждало.
ОНО ждало очень долго, но ждать ЕМУ было легко, потому что у НЕГО не было никаких воспоминаний, и никто пока не кричал. ОНО не знало, чего ждет. ОНО не знало, в чем смысл. ОНО просто было, не замечая времени, не имея даже понятия о том, что такое время.
ОНО ждало, и наблюдало. Вначале было мало интересного; огонь, скалы, вода, и наконец несколько ползающих созданий, которые начали постепенно изменяться и становиться все больше. Они занимались только тем, что поедали друг друга и плодились. Но сравнивать было не с чем, так что этого было достаточно.
Шло время. ОНО наблюдало за тем как большие и маленькие твари бесцельно убивали и поедали друг друга. Наблюдение не приносило ЕМУ большого удовольствия, но больше нечем было заняться, а их было много. Но ОНО, казалось, не могло ничего, только смотреть. И тогда ОНО начало удивляться: Зачем я наблюдаю за этим?
ОНО не видело никакого смысла в происходящем, но ничего не могло поделать, и пока просто смотрело. ОНО долго думало об этом, но ни к чему не пришло. ОНО еще не нашло пути, по которому направить свои мысли; смысл ЕГО существования пока был неясен. Просто было ОНО и остальные.
Множество остальных, всё больше и больше, прилежно убивающих, едящих и совокупляющихся. Но ОНО было единственным, ОНО не занималось ничем подобным, и ОНО начинало удивляться еще и этому. Почему ОНО было другим? Почему ОНО так отличалось от всех? Чем ОНО было, и если ОНО действительно было чем-то, то что оно должно делать?
Прошло еще время. Несчетные изменения ползающих тварей постепенно делались всё крупнее и искуснее в убийстве друг друга. Вначале это вызывало интерес, но только из-за тонких различий. Они ползали, прыгали, и скользили, чтобы убивать друг-друга – один даже полетел по воздуху, чтобы убить. Очень интересно – но… что с того?
ОНО начало чувствовать себя некомфортно. В чем смысл? Разве на должно ОНО быть частью того, что ОНО наблюдает? Если нет, тогда зачем ОНО здесь?
ОНО решило найти причину, по которой ОНО здесь, какой бы та ни была. Теперь, когда ОНО изучало больших и маленьких, ОНО так же изучало свои отличия от них. Все остальные нуждались в том, чтобы есть и пить чтобы не умереть. И даже несмотря на то, что они ели и пили, они в конечном счете всё равно умирали. ОНО не умирало. ОНО просто продолжало быть. ОНО не нуждалось в воде и пище. Но постепенно ОНО понимало, что ЕМУ нужно что-то – но что? ОНО чувствовало потребность, и эта потребность росла, но ОНО не могло понять что ЕМУ нужно; просто возникало ощущение, что чего-то не хватает.
С веками сменяющих друг друга черепов и вылупляющихся яиц ответ так и не появился. Убить и съесть, убить и съесть. В чем смысл? Почему Я должно наблюдать за этим, бессильное что-либо сделать? ОНО уже начало слегка киснуть.
А однажды внезапно пришла новая мысль: «Откуда Я появилось?»
ОНО давно поняло, что яйца, которые высиживали другие, получались после совокупления. Но ОНО появилось не из яйца. Никто не спаривался, чтобы дать ЕМУ жизнь. Нечему было спариваться, когда ОНО впервые очнулось. ОНО было первым и, по-видимому, вечным, не считая смутно раздражающих воспоминаний о падении. Все остальные рождались или были высижены. ОНО – нет. И с этой мыслью стена между НИМ и остальными словно выросла гораздо выше, вытягиваясь на невероятную высоту, отделяя ЕГО от них абсолютно и навсегда. ОНО было одиноким, абсолютно одиноким навеки, и это причиняло боль. ОНО захотело быть частью чего-то. Было только одно ОНО – есть ли способ чтобы ОНО совокуплялось и плодилось?
И эта мысль начала казаться бесконечно важной: МНОГО ТАКИХ КАК Я. Все остальные плодились. ОНО тоже захотело.
ОНО страдало, наблюдая, как безмозглые твари борются за своё раздражающе бессмысленное существование. ЕГО негодование росло, превращаясь в гнев, и наконец гнев перерос в ярость по отношению к глупым, бессмысленным созданиям и их бесконечно глупому, оскорбительному существованию. И ярость кипела и бурлила, пока однажды ОНО не выдержало. Не думая что ОНО делает, ОНО набросилось на одну из ящериц, желая разорвать её. И тут случилась замечательная вещь.
ОНО оказалось в ящерице.
Видя ее глазами, чувствуя то, что чувствовала ящерица.
До тех пор пока ОНО не забыло о ярости.
Ящерица не обратила внимания на то, что у неё появился пассажир. Она занялась своими делами: убийствами и совокуплением, а ОНО поехало внутри. Было очень интересно оказаться на борту, когда ящерица убивала одного из мелких созданий. В порядке эксперимента ОНО переместилось в жертву. Быть в том, что убивало, было значительно веселее, но не достаточно, чтобы привести к реальной целенаправленной идее. Находиться в том, что умерло, было очень интересно и познавательно, но не слишком приятно.
Некоторое время ОНО наслаждалось новым опытом. Но хотя ОНО могло ощущать их простые эмоции, они всегда оставались лишь неразберихой. Они все еще не обращали на НЕГО внимания, не имели никакого понятия о том, что… – хорошо, они просто ни о чем не имели никакого понятия. Они не казались способными понять. Они были такими ограниченными – а еще они были живыми. Они имели жизнь и не знали об этом, не понимали что с ней делать. Это было не честно. И вскоре ОНО снова заскучало, и ЕГО гнев начал нарастать.
И наконец, однажды появились обезьяны. Сначала они не выглядели значительными. Они были маленькими, шумными и трусливыми. Но одно небольшое различие, наконец привлекло ЕГО внимание: у них были руки, позволявшие им делать удивительные вещи. ОНО смотрело, как они изучали свои руки и начинали их использовать. Они использовали их для целого ряда новых действий: мастурбируя, калеча друг друга, и отбирая пищу у меньших своих собратьев.
Михаил Афанасьевич Булгаков
ОНО заинтересовалось и присмотрелось внимательнее. ОНО смотрело, как они бъют друг друга, а затем убегают и прячутся. ОНО смотрело, как они подкрадываются друг к другу, пока никто не видит. ОНО смотрело, как они делают ужасные вещи друг с другом, а затем притворяются, что ничего не случилось. И пока ОНО смотрело, впервые случилось кое-что замечательное: ОНО засмеялось.
И когда ОНО засмеялось, мысль родилась и выросла до обернутого в радость ясного понимания.
Грядущие перспективы
ОНО подумало: Я могу с этим работать.
ГЛАВА 1
Теперь, когда наша несчастная родина находится на самом дне ямы позора и бедствия, в которую ее загнала «великая социальная революция», у многих из нас все чаще и чаще начинает являться одна и та же мысль.
НУ ЧТО ЭТО ЗА ЛУНА – НЕ ЯРКАЯ, СИЯЮЩАЯ луна счастливых расчленителей, вовсе нет. О, она ноет и нудит и блестит дешевой имитацией того, как должна сиять, но всё не то. В этой луне нет ветра, уносящего хищников через счастливое ночное небо в экстаз кроши-и-нарезай. Взамен эта луна застенчиво мерцает сквозь до-скрипа-чистое окно, освещая женщину, которая сидит вся такая бодрая и бойкая на краешке дивана и говорит о цветах, канапэ, и Париже.
Эта мысль настойчивая.
Париж?
Она — темная, мрачная, встает в сознании и властно требует ответа.
Да, с простодушной лунной серьезностью, Париж – вот о чём она говорит с такой приторно-сиропной интонацией. Она говорит о Париже. Снова.
Она проста: а что же будет с нами дальше?
И это луна, с почти бездыханной улыбкой и усмехающейся каймой на краях? Она робко мнется в окне, но не может оставить в прошлом свои болезненно-приятные трели. И это Темный Мститель просто сидит в комнате, притворяясь что слушает, как бедный Обалделый Декстер сейчас, пока лунный свет озаряет его кресло?
Эта луна должна стать медовым месяцем – развертывание супружеского знамени в общей спальне, сигнал для всех сплотить ряды, еще один сигнал долга в церкви, дорогие друзья – потому что Декстер Смертельно Красивые Ямочки на Щеках женится. Прицеп к фургону блаженства, ведомого прелестной Ритой, которая заявляет, что всю жизнь мечтала увидеть Париж.
Женитьба с медовым месяцем в Париже. Неужели эти слова принадлежат тем же устам, что и все прочие фразы нашего Фантома Фленсера?
Появление ее естественно.
Неужели мы увидим здравомыслящего улыбчивого расчленителя у алтаря настоящей церкви, в галстуке от Фреда Астара, надевающего кольцо на обернутый в белое палец, пока аудитория всхлипывает и лучится от счастья? А потом Демона Декстера в туристических шортах, глазеющего на Эйфелеву Башнею и попивающего cafe au lait у Триумальной Арки? Прогуливающегося вдоль Сены за ручки, внимательно рассматривающего каждую аляповатую безделушку в Лувре?
Конечно, я мог бы совершить паломничество в Руэ Морг, священное место серийных расчленителей.
Мы проанализировали свое недавнее прошлое. О, мы очень хорошо изучили почти каждый момент за последние два года. Многие же не только изучили, но и прокляли.
Но давайте побудем хоть на секунду серьёзными: Декстер в Париже? Для начала, американцам всё еще позволяют ездить во Францию? И в конце концов, Декстер в Париже? В медовый месяц? Как может убеждённый полуночник Декстер согласиться с чем-нибудь столь ординарным? Как может некто, считающий секс не более интересным, чем бухгалтерский отчет, желать вступить в брак? Вкратце, что всё это значит для такого нечестивого, мрачного и смертоносного человека, как Декстер?
Настоящее перед нашими глазами. Оно таково, что глаза эти хочется закрыть.
Замечательные вопросы, и все такие разумные. И воистину, на них тяжело ответить, даже самому себе. Но вот он я – подвергаюсь китайской водной пытке Ритиных ожиданий и гадаю, как Декстеру со всем этим справиться.
Не видеть!
Ну хорошо. Декстер сможет пройти через это, потому что должен, в частности, поддерживать и совершенствовать свою маскировку, которая мешает всему миру увидеть кто я есть на самом деле – благодаря которой люди действительно хотели бы сидеть со мной за одним столом, когда погаснет свет – особенно если на столе настоящее столовое серебро. И вполне естественно, требуется немало осторожной работы, чтобы убедиться, что никто не знает о том, что Декстеров Темный Пассажир шелковым голосочком нашептывает с тёмного заднего сиденья, и время от времени пересаживается на место водителя, чтобы принять руль и увести нас в Парк Немыслимых Развлечений. Овцы никогда не должны понять, что Декстер – волк в овечьей шкуре.
Итак, мы с Пассажиром трудимся не покладая рук ради нашей маскировки. В течение нескольких предыдущих лет, мы имели Ходящего на Свидания Декстера, разработанного, чтобы демонстрировать миру бодрое и абсолютно нормальное лицо. Эта милая легенда включала Риту в качестве моей девушки, и всё было почти идеально, пока она была столь же незаинтересована в сексе как и я, и хотела компании Понимающего Джентльмена. Декстер действительно понимает. Не людей, романтику, любовь, и прочий хлам. Нет. Декстер понимает смертельную усмешку со дна, когда среди о-столь-многих кандидатов в Майами находится заслуживший последнее тёмное избрание в скромный Декстеров Зал Трофеев.
Остается будущее. Загадочное, неизвестное будущее.
Это совершенно не гарантирует, что Декстер – очаровательный компаньон; моё обаяние – абсолютно искусственный продукт отличных лабораторных навыков, отточенный годами тренировок. Но увы бедной Рите – поврежденной ужасно неудачным и жестоким первым браком – она не способна отличить маргарин от масла.
В самом деле: что же будет с нами?..
Все хорошо и замечательно. Два года Декстер и Рита оставляли блестящий след в социальной жизни Майами, всеми замеченные и всех восхитившие. Но затем, в результате ряда совпадений, которые могли бы сделать осведомлённого наблюдателя скептичным, Декстер и Рита случайно оказались помолвлены. И чем дольше я думал о том, как вывести себя из этой нелепой ситуации, тем больше понимал, что это логичный следующий шаг в эволюции моей маскировки. Женатый Декстер – Декстер аж с двумя детьми! – несомненно, намного более далёкий образ от меня настоящего. Квантовый скачок вперед, на новый уровень изображения человека.
Недавно мне пришлось просмотреть несколько экземпляров английского иллюстрированного журнала.
А ещё есть двое детей.
Я долго, как зачарованный, глядел на чудно исполненные снимки.
Может показаться странным, что тот, чья единственная страсть – вивисекция людей, может действительно наслаждаться общением с детьми Риты, но это правда. Я наслаждаюсь. Конечно, я не могу сентиментально прослезиться при мысли о выпавшем зубе, поскольку это потребовало бы от меня способности чувствовать, а я достаточно счастлив без подобной мутации. Но в целом, я нахожу детей намного более интересными, чем взрослых, и я становлюсь особенно раздражительным с теми, который пытается им навредить. Фактически, я ищу их. И когда я обнаруживаю таких хищников, и обретаю абсолютную уверенность, что они действительно сделали то, что сделали; я делаю их больше не в состоянии повторить это когда-либо снова – недрогнувшей рукой и с незапятнанной совестью.
Тот факт, что Рита имела двоих детей от её катастрофичного первого брака, совсем меня не отталкивал; особенно когда стало очевидно, что они нуждаются в особом родительском наставлении Декстера, чтобы привязать своих собственных Темных Пассажиров на безопасном уютном Темное Заднем Сиденье, пока не научатся рулить самостоятельно. Возможно в результате эмоционального и особенно физического ущерба, нанесенного Коди и Астор их биологическим отцом-наркоманом, они подобно мне тоже свернули на Темную Сторону. А теперь они станут моими детьми не только юридически, но и духовно. Этого оказалось почти достаточно, чтобы заставить меня почувствовать некую целью в жизни.
И долго, долго думал потом...
Итак, у Декстера было несколько очень хороших причин, чтобы вытерпеть всё это – но Париж? Я не знаю, откуда произошла идея о том, что Париж романтичен. Помимо французов, неужели кто-то еще считает аккордеон Лоуренса Уелка сексуальным? Неужели не ясно, что они нас не любят? И к тому же, они ведь настаивают, чтобы говорили по-французски?
Да, картина ясна!
Возможно, Рите промыли мозги старые фильмы, что-нибудь про задорную блондинку и романтичного брюнета, с модерновой музыкой на фоне того, как они преследуют друг друга вокруг Эйфелевой башни и смеются над причудливой враждебностью грязного, курящего Галуаз человека в берете. Или она однажды услышала запись Жака Бреля и решила, что она запала ей в душу. Кто знает? Но каким-то образом Рита намертво зажала в стальном капкане своего мозга убеждение, что Париж – мировая столица романтики, и эта мысль не покинет её без основательной хирургии.
Вот так посреди бесконечных дискуссий о цыпленке против рыбы и вине против пива, возник цикл мономаниакальных монологов о Париже. Несомненно, мы могли бы позволить себе целую неделю, чтобы увидеть Жардин дес Тьюлери и Лувр – и возможно что-то из Мольера в Комеди-Франсе. Должен поаплодировать глубине ее познаний. Лично я полностью потерял интерес к Парижу давным-давно, как только узнал, что он находится во Франции.
Колоссальные машины на колоссальных заводах лихорадочно день за днем, пожирая каменный уголь, гремят, стучат, льют струи расплавленного металла, куют, чинят, строят...
К счастью для нас, я был спасен от необходимости искать деликатный способ сообщить ей об этом, когда в комнату просочились Коди и Астор. Они не врываются в комнату с веселым шумом, как большинство детей семи и десяти лет. Как я говорил, они отчасти были повреждены своим старым добрым биологическим папой, и одно из последствий этого – вы никогда не увидите, как они приходят и уходят: они просачиваются в помещение исподволь. Только что их не было в поле зрения, а в следующий момент они тихо стоят рядом с вами, ожидая, пока на них обратят внимание.
Они куют могущество мира, сменив те машины, которые еще недавно, сея смерть и разрушая, ковали могущество победы.
\"Мы хотим поиграть в прятки,\" сказала Астор. Она была говорящей персоной в паре; Коди никогда не произносил больше четырех слов в течение дня. Он был отнюдь не глупым, ничего подобного. Он просто предпочитал молчать большую часть времени. Сейчас он просто посмотрел на меня и кивнул.
На Западе кончилась великая война великих народов. Теперь они зализывают свои раны.
\"О,\" сказала Рита, прервав свои мечты о земле Росси, Кандид и Джерри Льюиса, \"хорошо, почему бы и нет\"
\"Мы хотим поиграть с Декстером,\" добавила Астор, и Коди очень громко кивнул.
Конечно, они поправятся, очень скоро поправятся!
Рита нахмурилась. \"Кажется, мы должны были поговорить об этом раньше, но ты не думаешь. что Коди и Астор – то есть они не должны начать называть тебя как-то иначе, я не знаю – не просто Декстер? Это как-то…\"
\"Как насчет о mon papere?\" спросил я. \"Или Мосье le Comte?\"
И всем, у кого, наконец, прояснился ум, всем, кто не верит жалкому бреду, что наша злостная болезнь перекинется на Запад и поразит его
[1], станет ясен тот мощный подъем титанической работы мира, который вознесет западные страны на невиданную еще высоту мирного могущества.
\"Как насчет Не дождетесь?\" пробормотала Астор.
А мы?
\"Мне просто кажется…\" сказала Рита.
Мы опоздаем...
\"Декстер подходит,\" сказал я. \"Они так привыкли.\"
\"Это звучит непочтительно,\" возразила она.
Мы так сильно опоздаем, что никто из современных пророков, пожалуй, не скажет, когда же, наконец, мы догоним их и догоним ли вообще?
Я посмотрел вниз на Астор. \"Покажи своей матери, как ты умеешь говорить ‘Декстер’ с уважением,\"
Она закатила глаза. \"Пужжжалста.\"
Ибо мы наказаны.
Я улыбнулся Рите. \"Видишь? Ей десять. Она ничего не может сказать с уважением.\"
Нам немыслимо сейчас созидать. Перед нами тяжкая задача — завоевать, отнять свою собственную землю.
\"Ну да, но…\" сказала Рита.
Расплата началась.
\"Всё в порядке. Они – в порядке,\" сказал я. \"Но Париж…\"
\"Пойдем наружу,\" произнёс Коди, и я удивлённо на него посмотрел. Целых два слова – для него это практически речь.
Герои-добровольцы рвут из рук Троцкого пядь за пядью русскую землю.
\"Хорошо,\" ответила Рита. \"Если ты действительно думаешь…\"
\"Я почти никогда не думаю,\" сказал я. \"Оно само приходит в процессе.\"
И все, все — и они, бестрепетно совершающие свой долг, и те, кто жмется сейчас по тыловым городам юга, в горьком заблуждении полагающие, что дело спасения страны обойдется без них, все ждут страстно освобождения страны.
\"Бессмыслица какая-то,\" сказала Астор.
\"Это и не должно иметь смысла. Это – истина,\" ответил я.
И ее освободят.
Коди потряс головой и сказал: \"Прятки.\" И чтобы не прервать пик его разговорчивости, я просто последовал за ним во двор.
Ибо нет страны, которая не имела бы героев, и преступно думать, что родина умерла.
ГЛАВА 2
Но придется много драться, много пролить крови, потому что пока за зловещей фигурой Троцкого еще топчутся с оружием в руках одураченные им безумцы, жизни не будет, а будет смертная борьба.
КОНЕЧНО, И ДО ПОЯВЛЕНИЯ ВЕЛИКИХ ПЛАНОВ РИТЫ жизнь не была сплошной клубникой со сливками. Приходилось и потрудиться. А поскольку Декстер весьма добросовестен, я трудился. Я потратил предыдущие две недели, накладывая последние мазки на свой новый холст. Молодой джентльмен, вдохновивший меня, унаследовал много денег, и очевидно, использовал их для своих гадких смертоносных шалостей, что и меня заставило захотеть стать богатым. Его звали Александр Макоули, но он представлялся как \"Зандр,\" на мой вкус слегка по детски, но возможно, на это и был расчет. Он был типичным хиппи с трастовым фондом, тем, кто никогда не занимался настоящей работой, полностью посвятив себя беззаботным развлечениям того типа, что заставило бы мое пустое сердце забиться сильнее, если бы только Зандр проявил чуть больше вкуса при выборе своих жертв.
Деньги семья Макоули извлекла из обширных стад скота, бесконечных цитрусовых рощ, и сбрасывания фосфатов в озеро Окичоби. Зандр частенько появлялся в бедных районах города, чтобы облагодетельствовать городских бездомных. И нескольких везунчиков, он, по слухам, прочтенным мной в слезогонной газетной статье, отвёз на семейное ранчо и обеспечил работой.
Нужно драться.
Конечно, Декстер всегда аплодирует духу милосердия. Но обычно, я использую его, поскольку это почти всегда предупреждающий знак того, что под маской Матери Терезы спрятано что-то гнусное, жестокое и забавное. Не то чтобы я когда-либо сомневался, что где-то в глубинах человеческого сердца действительно живет дух доброты и заботливого милосердия, смешанный с любовью к людям. Разумеется, живёт. Я хочу сказать, что уверен, он должен быть где-то там. Я просто никогда его не видел. И поскольку мне недостаёт как человечности, так и настоящего сердца; я вынужден положиться на опыт, который говорит мне, что благотворительность начинается дома, и почти всегда заканчивается у порога.
И вот пока там, на Западе, будут стучать машины созидания, у нас от края и до края страны будут стучать пулеметы.
Так вот, когда я вижу как молодой, богатый, красивый и кажущийся нормальным молодой человек растрачивает свои ресурсы в гадкой клоаке, мне трудно принять его альтруизм по номинальной стоимости, как бы мило он не выглядел. В конце концов, я и сам неплохо притворяюсь невинным очаровашкой, а мы знаем каков я на самом деле, не так ли?
Безумство двух последних лет толкнуло нас на страшный путь, и нам нет остановки, нет передышки. Мы начали пить чашу наказания и выпьем ее до конца.
К счастью для моего мировоззрения, Зандр не отличался от других – просто был очень богатым. И унаследованные им деньги сделали его слегка небрежным. Поскольку в обнаруженных мной аккуратных налоговых записях семейное ранчо числилось пустым и заброшенным, куда бы он не отвозил своих дорогих грязных друзей, но явно не к счастливой здоровой жизни в трудах на благо страны.
Что еще лучше для моей цели, куда бы они не отправлялись со своим новым другом Зандром, они пошли туда босиком. Поскольку в его чудесном облицованном кораллами доме, в особой комнате, запертой на несколько очень хитрых и дорогих замков, взлом которых занял у меня почти пять минут, Зандр сохранил кое-какие сувениры. Глупый риск для чудовища; отлично знаю, поскольку и сам этим грешу. Но если следователь-трудоголик и натолкнётся когда-нибудь на мою коробочку с воспоминаниями, он найдет всего лишь некие стеклышки с единственной каплей крови на каждой, и ничего намекающего на их зловещий смысл.
Там, на Западе, будут сверкать бесчисленные электрические огни, летчики будут сверлить покоренный воздух, там будут строить, исследовать, печатать, учиться...
Зандр не был таким умным. Он сохранил башмаки каждой из своих жертв и рассчитывал, что много денег и запертая дверь сохранят его секрет.
А мы... Мы будем драться.
Ну хорошо. Не удивительно, что чудовища имеют такую плохую репутацию. Это было просто слишком наивно, чтобы сказать вслух – и… обувь? Серьезно, ради всего несвятого, обувь? Я пытаюсь быть понимающим и терпимым к слабостям других, но это слегка чересчур. Что может быть привлекательным в потной заляпанной слизью двадцатилетней кроссовке? Да еще оставлять их так открыто. Это почти оскорбительно.
Ибо нет никакой силы, которая могла бы изменить это.
Конечно, Зандр видимо думал, что если его когда-нибудь поймают, он сможет купить себе наилучшую юридическую помощь в мире, благодаря которой он, несомненно, отделается всего лишь общественными работами – слегка иронично, учитывая, с чего он начинал. Но одну вещь он не учел: вместо полиции его поймал Декстер. И его дело будет рассмотрено в Суде Темного Пассажира, в котором нет адвокатов – хотя я, несомненно, надеюсь, что поймаю одного когда-нибудь – как всегда, с абсолютно окончательным приговором.
Мы будем завоевывать собственные столицы.
Но была ли обувь достаточным доказательством? Я не сомневался в вине Зандра. Даже если бы Темный Пассажир не распевал арии всё время, что я смотрел на ботинки, я отлично понял значение этой коллекции – предоставленный самому себе, Зандр соберёт намного больше обуви. Я был уверен, что он плохой человек, и хотел бы провести с ним дискуссию в лунном свете и оставить ему некоторые комментарии. Но по Кодексу Гарри я должен был быть абсолютно уверен.
Я всегда следовал правилам осторожности, сформулированным Гарри, моим приемным отцом-полицейским, который учил меня, как быть таким, как я – скромно и аккуратно. Он научил меня оставлять место преступления чистым так, как мог только полицейский, и он приучил меня использовать один и тот же тип исследования при выборе партнера на танец. Если бы возникло хоть какое-то сомнение, я бы не смог позвать Зандра поиграть.
И мы завоюем их.
И что теперь? Ни один суд в мире не осудит Зандра за что-либо кроме антисанитарного фетишизма, базируясь на его выставке обуви – но ни один суд в мире не имеет экспертного заключения от Темного Пассажира, чей мягкий настойчивый внутренний голос требовал действий и никогда не ошибался. Сложно оставаться спокойным и беспристрастным с этим шипением в моем внутреннем ухе. Я хотел пригласить Зандра на Последний Танец не меньше, чем хотел сделать следующий вдох.
Англичане, помня, как мы покрывали поля кровавой росой, били Германию, оттаскивая ее от Парижа, дадут нам в долг еще шинелей и ботинок, чтобы мы могли скорее добраться до Москвы. И мы доберемся.
Я хотел, я был уверен – но я знал, что сказал бы Гарри. Этого не достаточно. Он учил меня, что для пущей уверенности хорошо бы увидеть тела, но Зандру удалось спрятать их достаточно хорошо, чтобы помешать мне их обнаружить. А без тел, никакое желание не сделает это правильным.
Я вернулся к своему исследованию, чтобы найти, где он мог припрятать короткую дорожку промаринованных трупов. Его дом отпадал. Я был там и не нашел даже намека на что-нибудь кроме обувного музея, а Темный Пассажир обычно весьма хорош в вынюхивании коллекции трупов. Кроме того, в доме не было места для них – подвалов во Флориде не строят, и он не мог копаться во дворе или незамеченным вывезти тела в этом районе. Короткая консультация с Пассажиром убедила меня, что тот, кто раскладывает свои сувениры на ореховых полках несомненно должен аккуратно избавиться от останков.
Негодяи и безумцы будут изгнаны, рассеяны, уничтожены.
Ранчо было отличной возможностью, но короткая поездка на место не обнаружила никаких следов. Оно явно было давно покинуто; даже проезд зарос.
И война кончится.
Я копнул глубже: Зандр владел кондоминиумом в Мауи, но, он был слишком далеко. У него было несколько акров в Северной Каролине – возможно, но мысль о двенадцатичасовой поездки с трупом в багажнике сделала эту идею непривлекательной. Он владел акциями компании, которая пыталась освоить Торо Ки, небольшой островок к югу от мыса Флориды. Но корпоративное место отпадало – слишком много людей могло бродить внутри и вокруг него. В любом случае, я вспомнил попытку высадиться на Торо Ки, когда я был моложе, и вооруженную охрану, отправляющую незваных гостей прочь. Это должно быть где-то еще.
Тогда страна окровавленная, разрушенная начнет вставать... Медленно, тяжело вставать.
Единственной вещью, подходящей среди множества портфелей и фондов была яхта Зандра, сорокапятифутовая Сигарета. Я знал из своего опыта с предшествующим чудовищем, что лодка даёт замечательные возможности избавляться от останков. Просто прикрепите к телу груз, перебросьте его через поручни, и помахайте вслед волне. Опрятно, чисто, аккуратно; ни суеты, ни сплетен, ни улик.
Те, кто жалуется на «усталость», увы, разочаруются. Ибо им придется «устать» еще больше...
А также ничего, что послужило бы доказательством для меня. Зандр держал свою лодку на самой привилегированной частной пристани в Коконат Гроув, в яхт-клубе Роял Бей. Их охрана была хороша, слишком хороша, чтобы Декстер смог проникнуть туда с улыбкой и связкой отмычек. Это была пристань с полным комплектом услуг для смертельно богатых, место, где чистят и полируют ваши борта, едва вы приведете лодку в гавань. Вам даже не нужно самому заправлять яхту топливом; просто позвоните заранее и всё будет готово, вплоть до охлажденного шампанского в кабине. И вооруженная охрана, счастливо улыбаясь, днем и ночью патрулировала территорию, тренируясь в стрельбе на каждом, кто пытался перелезть через ограду.
Нужно будет платить за прошлое неимоверным трудом, суровой бедностью жизни. Платить и в переносном, и в буквальном смысле слова.
Яхта была недоступна. Я, как и Темный Пассажир, что даже более важно, был практически уверен, что Зандр использовал её, чтобы избавляться от тел. Но я не видел способа это доказать.
Это раздражало, даже расстраивало, представлять Зандра с его последним трофеем – вероятно аккуратно упакованным в позолоченный переносной холодильник – бодро названивающего в док и требующего заправить яхту топливом, и затем беззаботно фланирующего по пристани, пока два хрюкающих грузчика занесут ящик на борт и почтительно поклонятся на прощанье. Но я не мог попасть на яхту и доказать это. Без этого последнего доказательства, Кодекс Гарри не позволит мне приступить к процедуре.
Платить за безумство мартовских дней, за безумство дней октябрьских, за самостийных изменников, за развращение рабочих, за Брест, за безумное пользование станком для печатания денег... за все! И мы выплатим.
Что же мне остается? Я мог бы попытаться застать Зандр на месте преступления в следующий раз. Но я не мог определить, когда это произойдет, и не мог наблюдать за ним все время. Я должен был время от времени появляться на работе, совершать символические появления дома и проходить сквозь все мытарства поддерживания видимости нормальной жизни. Так что в одну из следующих недель или около того, если образец подойдет, Зандр позвонит старшему по доку и закажет подготовить ему яхту.
И только тогда, когда будет уже очень поздно, мы вновь начнем кой-что созидать, чтобы стать полноправными, чтобы нас впустили опять в версальские залы. Кто увидит эти светлые дни? Мы?
И старший по доку, являясь эффективным служащим в клубе для богатеев, должен будет отметить, что в точности он делал с яхтой и когда: сколько топлива он залил, какой погрузил сорт шампанского, и сколько Виндекса он использовал на протирку ветрового стекла. Он должен записать все это в файле под именем \"Макоули,\" и сохранить на своем компьютере.
И вдруг мы снова в мире Декстера, и уверенно насвистывающий Пассажир торопит меня к клавиатуре.
О нет! Наши дети, быть может, а быть может, и внуки, ибо размах истории широк и десятилетия она так же легко «читает», как и отдельные годы.
Декстер – скромен, даже чересчур, и несомненно осведомлен об ограниченности своего таланта сыщика. Но если и существовал предел того, что я мог обнаружить при помощи компьютера, я его пока не обнаружил. Я откинулся на спинку стула и приступил к работе.
И мы, представители неудачливого поколения, умирая еще в чине жалких банкротов, вынуждены будем сказать нашим детям:
На то, чтобы взломать компьютеры клуба и найти записи у меня ушло меньше получаса. Разумеется, все услуги тщательно записывались. Я проверил записи в дни собраний совета любимой благотворительной организации Зандра, Всемирной Миссии Божественного Света, находящейся на окраине Либерти-Сити. 14 февраля совет пришел в восторг от заявления, что Винтон Аллен должен переместиться из притона разврата под названием Майами на ранчо Зандра, чтобы реабилитироваться честным трудом. А на 15 февраля, Зандр отправился на лодочную прогулку, и истратил тридцать пять галлонов топлива.
11 марта, Тайрону Миксу было обещано аналогичное счастье. 12 марта Зандр катался на яхте.
— Платите, платите честно и вечно помните социальную революцию!
Так и шло; всякий раз, как некий счастливый бездомный был избран для счастливой деревенской жизни, через двадцать четыре часа Зандр заказывал обслуживание своей яхты.
Это не осмотр тел – но Кодекс Гарри был создан, чтобы оперировать в трещинах системы, в теневой области идеальной справедливости, а не идеального закона. Я был уверен, Пассажир был уверен, и этого было достаточно, чтобы удовлетворить всех нас.
Комментарии. В. И. Лосев
Зандр отправится в новый круиз в лунном свете, и все его деньги не удержат его на плаву.
Грядущие перспективы
ГЛАВА 3
ИТАК, В ОДНУ ИЗ ТЕХ НОЧЕЙ, КОГДА ЛУНА ИСПУСКАЕТ аккорды маньячной мелодии для своих счастливых кровожадных детей, я напевал, готовясь выйти порезвиться. Работа закончена, пришло время Декстеру поиграть. Собрать мои игрушки и направиться к двери для моего свидания с богатеньким плохишом должно было занять не более минуты. Но разумеется, в тенетах брака ничто больше не было простым. Я даже начал думать, будет ли вообще что-либо снова простым.
Впервые — газета «Грозный». 1919. 13/26 ноября.
Разумеется, я построил отличный почти непроницаемый фасад из сияющей антисептической стали и стекла, покрывающий наружные стены Ужасного Готического Замка Декстера. Так что, я очень хотел помочь уходящему в отставку Старому Декстеру, и следовательно, находился в процессе \"объединения наших жизней,\" как это называла Рита. В данном случае это означало переезд из моего комфортабельного закоулка на краю Коконат Гроув в трех-спальный обращенный к югу дом Риты, что было весьма \"ощутимым\" шагом. Конечно, помимо ощутимости это также означало Неудобства для Мостра. В новом режиме я при всем желании не мог сохранить хотя бы немного приватности. А желание такое, естественно, возникало. Каждый последовательный ответственный людоед имеет свои секреты, и были вещи, которые я не хотел видеть при свете дня в руках кого-то другого.
Например, некие исследования по потенциальным партнерам; а также очень дорогой мне деревянный ящичек, с сорока одним стеклышком с каплей засохшей крови в центре; каждая капля представляла собой одну менее-чем-человеческую жизнь, которая закончилась от моей руки – полный набор воспоминаний о моей тайной жизни. Я не оставляю валяться после себя большие кучи разлагающейся плоти. Я – не беспечно неряшливый безумно кромсающий монстр. Я – чрезвычайно аккуратный безумно кромсающий монстр. Я всегда очень осторожно избавляюсь от останков, и даже самому жестокому неумолимому противнику, заподозрившему во мне гадкое чудовище, которым я и являюсь, придется тяжко потрудиться, чтобы выяснить, чем на самом деле являются мои препараты.
Печатается по тексту этой газеты.
И всё же, объяснения могли вызвать вопросы, которые могли бы в конечном счете оказаться неудобными даже из уст преданной жены – а тем более от жутковатой немезиды, страстно мечтающей о моем уничтожении. Был один такой недавно, полицейский по имени сержант Доакс. И хотя он технически всё еще жив, я думаю о нём в прошедшем времени, поскольку последние злоключения стоили ему его рук, ног и языка. Он определенно был не в той форме, чтобы обрушить на меня заслуженную справедливость. Но я достаточно осведомлён, чтобы понимать: где появился один подобный ему, там рано или поздно появится и другой.
Итак, секретность была важна – не то чтобы я когда-либо беспокоился о том, что кто-то может влезть в мои личные дела. Насколько я знал, никто никогда не видел мой ящичек с препаратами. Но я никогда раньше не имел ни наводящей для меня порядок невесты, ни двоих очень любопытных детей, шныряющих около моих вещей, чтобы научиться быть похожими на Темного Папочку Декстера.
Рита, кажется, поняла мою потребность в личном пространстве, если не её причины, и пожертвовала мне свою комнату для шитья, превратив её в нечто, что она назвала кабинет Декстера. В конечном итоге, здесь поместятся мой компьютер, несколько моих книг и CD и, полагаю, мой палисандровый ящичек с образцами. Но как я могу оставить его здесь? Я достаточно легко смог бы объяснить это Коди и Астор – но что сказать Рите? Попытаться спрятать? Построить тайной ход за фальшивым книжным шкафом, с винтовой лестницей, спускающейся в мою темную берлогу? Или положить ящичек на дно фальшивой упаковки крема для бритья? Это была проблема.
Пока что я уклонялся от необходимости найти решение, оставив за собой свою квартиру. Но я всё же хранил в своем кабинете несколько простых вещей, например, нож со скругленным лезвием и клейкую ленту, которые легко объяснялись моей любовью к рыболовству и свежем воздуху. Решение придёт позже. Прямо сейчас я чувствовал ледяные прикосновения пальцев, щекочущих мой позвоночник, и срочную необходимость не опоздать на встречу с испорченным молодым человеком.
Осенью 1919 г. Булгакову пришлось участвовать в жарких боях на Северном Кавказе в качестве военного врача. Т. Н. Лаппа вспоминала: «Михаил работал в военном госпитале. Вскоре его отправили в Грозный, и я тоже поехала с ним. Потом его часть перебросили в Беслан. В это время он начал писать небольшие рассказы и очерки в газеты». А вот как об этом же писал Булгаков в автобиографии в 1924 г.: «Судьба сложилась так, что ни званием, ни отличием не пришлось пользоваться долго. Как-то ночью в 1919 г., глухой осенью, едучи в расхлябанном поезде, при свете свечечки, вставленной в бутылку из-под керосина, написал первый маленький рассказ в редакцию газеты. Там его напечатали». Исследователи полагают, что речь идет как раз о статье «Грядущие перспективы». В архиве писателя сохранился фрагмент этой газеты. Наклеенный на небольшой лист бумаги, он открывает огромный альбом газетных вырезок, которые писатель с большой тщательностью собирал многие годы.
Итак, я направлялся в свой кабинет за спортивной сумкой из темно-синего нейлона, которую я держал для формальных случаев, чтобы положить нож и ленту. Я вытащил её из шкафа, острый привкус ожидания струился на моем языке, и положил мои игрушки для вечеринки: новый ролик клейкой ленты, нож, перчатки, мою шелковую маску, и моток нейлоновой веревки для аварийной ситуации. Полный набор. Я прямо чувствовал блеск стального возбуждения в своих венах, жестокую музыку, поднимающуюся в моём внутреннем слухе, поторапливающий меня рев Пассажирского пульса. Я повернул к выходу… И встретил пару торжественных детей, пристально и ожидающе смотрящих на меня.
\"Он хочет пойти,\" сказала Астор, и Коди кивнул, смотря на меня большими немигающими глазами.
Эта публицистическая статья (ранее она называлась газетным фельетоном) получила известность сравнительно недавно, но привлекла внимание и булгаковедов, и читателей. В ней предельно обнажена гражданская позиция автора. Мысль о будущем России — вот главный мотив статьи, вот что не давало покоя Булгакову в эти тяжкие годы.
Я честно верю, что те, кто меня знают, думают, что у меня бойкий язык и быстрый разум, но когда я мысленно повторил то, что сказала Астор и попытался понять, не могло ли это означать нечто другое, я смог издать лишь весьма человеческое: \"Он хочт п. йти кда?\"
\"С тобой,\" продолжила Астор терпеливо, словно говоря с умственно отсталой горничной. \"Коди хочет пойти с тобой сегодня вечером.\"
Булгаков не сводит беды «великой социальной революции» к «безумию дней октябрьских». Он видит их органическую связь с «безумием мартовских дней». Именно буржуазная революция с ее анархией и неспособностью либералов, оказавшихся у власти, управлять огромной разлаженной страной, привела Россию в пропасть дальнейшего позора и бедствия.
В ретроспективе легко виделось, что эта проблема возникла бы рано или поздно. И, чтобы быть вполне честным с собой, что по-моему очень важно, я этого ожидал – но позже. Не сейчас. Не на грани моей Ночи. Не когда каждый волосок на моей шее вздыбился и чистая необоримая потребность понуждает меня скользнуть в ночь холодной ярости и нержавеющей стали.
Несмотря на «страшный путь» Гражданской войны, в статье звучит вера в светлые грядущие дни, когда несчастная родина, окровавленная, разрушенная, начнет вставать...
Ситуация определённо требовала серьезных размышлений, и хотя все мои нервы кричали, чтобы я выскочил в окно и растворился в ночи – но дети стояли передо мной, так что я сделал глубокий вдох и подумал о них.
Острая блескучая жестянка души Декстера Мстителя выросла из детской травмы столь сильной, что я полностью заблокировал воспоминания о ней. Это сделано меня таким как я есть, и я наверняка несчастно захлюпал бы, если бы сохранил способность чувствовать. И эти двое, Коди и Астор, так же покрывались шрамами от побоев отца-наркомана до тех пор, пока навсегда не отвернулись от солнечного света и леденцов. Как сказал мой мудрый приемный отец, воспитывая меня, это не обратить вспять, как не положить змею обратно в яйцо.
Но и тогда она еще очень долго должна помнить свои «безумия» и дорого платить за них. Обращаясь к грядущим поколениям, Булгаков призывает: «Платите, платите честно и вечно помните социальную революцию!»
Но это можно направить. Гарри направлял меня, сформировал меня во что-то, что охотится только на других хищников тьмы, других чудовищ и вампиров в человеческой коже рыщущих по городу в поисках развлечений. Я имел навеки неизменную необоримую необходимость убивать, но Гарри научил меня, как находить и избавляться только от тех, кто по его строгим полицейским стандартам действительно этого заслуживал.
Когда я обнаружил, что Коди такой же, я обещал себе, что продолжу Путь Гарри, пройдя который я научу мальчика, выращу его в Правоте Тьмы. Но это была целая галактика осложнений, объяснений, и уроков. У Гарри ушло почти десять лет, чтобы втиснуть в меня всё это, прежде чем он позволил мне поиграть с чем-нибудь более сложным чем домашние животные. С Коди я еще даже не начал – и хотя это заставляло меня чувствовать себя Мастером Джедай, я был не готов начинать сейчас. Я знал, что Коди должен когда-нибудь согласиться стать таким как я, и действительно хотел помочь ему – но не сегодня вечером. Не при луне, так весело зовущей просто выскочить в окно и толкающейся во мне как мягкий желтый локомотив, прицепившийся к моему мозгу.
\"Я – не, э…\" Я начал говорить, собираясь всё отрицать. Но они смотрели на меня с таким милым сердцу выражением холодной уверенности, что я остановился. \"Нет,\" ответил я наконец. \"Он еще слишком молод.\"
Они обменялись быстрым взглядом, не более, но в нем был целый разговор. \"Я говорила ему, что ты так ответишь,\" сказала Астор.
\"Ты была права.\"
\"Но Декстер,\" сказала она, \"ты обещал, что всё нам покажешь.\"
\"Покажу,\" ответил я, ощущая как темные пальцы медленно движутся по моему позвоночнику в поисках способа направить меня к двери, \"но не сегодня.\"
\"А когда?\" требовательно спросила Астор.
Я посмотрел на них и почувствовал страннейшую комбинацию одновременно дикого нетерпения выйти и, желания завернуть их в мягкое одеяло и убить всё, что окажется около них. И грызущее на краю сознания, просто, чтобы довершить смесь, желание разбить их маленькие толстые головки друг о друга.
Неужели это проснулись отцовские чувства?
Всё моё тело пощипывало холодным огнем необходимости пойти и начать непроизносимое, но вместо этого я сделал еще один глубокий вдох и изобразил нейтральное лицо. \"Завтра в школу,\" сказал я, \"и вам уже пора быть в постели.\"
Они посмотрели на меня так, будто я их предал, и кажется, я сделал это, изменив правила и изобразив Папочку Декстера, когда они думали, что говорят с Демоном Декстером. Все же это было достаточно правдиво. Никто не может взять малолетних детей с собой на полуночное потрошение и ожидать, что они вспомнят алфавит на следующий день. Даже мне было достаточно тяжело появляться в работе утром после одной из моих Ночей, а у меня было преимущество пить кубинский кофе в неограниченном количестве. Кроме того, они действительно были еще слишком молоды.
\"Ты теперь как обычный взрослый,\" сказала Астор с увядающей усмешкой десятилетки.
\"Но я – взрослый,\" сказал я. \"И я пытаюсь делать как лучше для вас.\" Хотя я и произнес это скрипя зубами в борьбе с нарастающей потребностью, я осознавал – нужно сделать что-нибудь, чтобы смягчить идентичные взгляды мрачного неуважения, полученные мной от обоих.
\"Мы думали ты другой,\" сказала она.
\"Представить себе не могу, как я могу быть более другим и все еще выглядеть человеком.\"
\"Нечестно,\" заявил Коди, и я остановил взгляд на нем, наблюдая, как крошечное темное чудовище поднимает голову и ревет на меня.
\"Да, это не честно,\" подтвердил я. \"Жизнь не справедлива. Честно – это грязное слово, и я буду благодарен вам, если вы не будете использовать его рядом со мной.\"
Коди минуту тяжело смотрел на меня взглядом разочаровавшегося в расчетах. Я никогда не видел его таким прежде, и не знал, хочется ли мне шлепнуть его или дать ему печенья.
\"Нечестно,\" повторил он.
\"Слушайте,\" сказал я, \"это – то в чем я понимаю. И вот вам первый урок. Нормальные дети перед школой ложатся спать вовремя.\"
\"Это нормальные,\" молвил он, втянув нижнюю губу достаточно далеко, чтобы вместить его учебники.
\"В точку,\" сообщил ему я. \"Вот почему вы всегда должны выглядеть нормально, поступать нормально, заставить всех считать вас нормальными. И еще, вы должны поступать в точности как я вам говорю, или я вас не учу.\" Он не выглядел полностью убежденным, но уже слабел. \"Коди,\" сказал я. \"Поверь мне, ты должен делать это по-моему.\"
\"Должен,\" повторил он.
\"Да,\" сказал я. \"Должен.\"
Он смотрел на меня еще один долгий момент, затем перевел пристальный взгляд на оглянувшуюся к нему сестру. Это было чудо беззвучной связи; я мог бы поклясться, что у них произошел долгий и очень сложный разговор, но они не издали ни звука, пока Астор не пожала плечами и повернулась ко мне. \"Ты должен обещать,\" сказала она.
\"Хорошо,\" сказал я. \"Обещать что?\"
\"Что ты начнешь учить нас,\" сказала она, и Коди кивнул. \"Скоро.\"
Я перевел дыхание. У меня и прежде не было никаких шансов попасть в весьма гипотетический, как я считал, рай. Но пройти через это, согласиться превратить этих начинающих маленьких монстриков в опрятных, отлично обученных маленьких монстров – ну, остается только надеяться, что я был прав в части гипотетичности. \"Обещаю\" сказал я. Они посмотрели друг на друга, на меня, и ушли.
А я остался с полной игрушек сумкой, давлением обязательств, и отчасти съежившимся желанием поспешить.