— Все. Ты спросил, хотела бы я забыть. Мой ответ — нет. Я хочу все сохранить. Даже если от этого больно. — Потом она с трудом открывает огромные створки и входит внутрь. — Идем. Но ни к чему не прикасайся!

* * *

Сигруд входит в большие деревянные двери и замирает в изумлении.

Он стоит в длинной и темной комнате с низким потолком, похожей на обширный подвал — может, футов шестьсот или семьсот шириной. На дальней стене ряд окон, через которые льется мягкий синий свет, как будто от далекой луны. Потолок опирается на короткие и толстые каменные колонны, рядами рассекающие комнату. А между колоннами — кровати.

Десятки кроватей. Сотни! Может, много сотен, и все распределены равномерно, так что кажется, что он глядит на огромную сеть из кроватей. Сами они непримечательны, практичные койки вроде тех, какие можно найти в больнице или приюте, с простым белым постельным бельем, простыми белыми подушками, и рядом с каждой — простой деревянный столик, на котором мерцает маленькая лампа.

В кроватях лежат люди. Точнее, юнцы. Самому молодому из тех, кого он видит, примерно одиннадцать; самому взрослому — около двадцати. Все они тихо спят, и прикроватные лампы отбрасывают мягкие разноцветные блики на их дремлющие лица. Сигруд так потрясен, что едва замечает, как позади него захлопываются огромные двери.

— Это… это больница? — спрашивает он.

— Нет, — отвечает Мальвина. — Это наше последнее убежище, — она выдыхает. — Ох, так славно снова оказаться здесь, где я могу обо всем говорить. Ты понятия не имеешь, сколько правил связано с этим местом — это все равно что снять особенно жесткий корсет…

Сигруд подходит к одной из кроватей и смотрит на девочку, которая в ней лежит. Лет пятнадцать, волосы цвета тусклого золота, брови причудливо желтые. Она что-то бормочет во сне и переворачивается на другой бок.

— Не касайся кровати! — напоминает Мальвина.

— Эти дети… божественные? — спрашивает Сигруд.

— Да, — говорит она; подходит и встает рядом. Смотрит на море кроватей и ламп и впервые за все время кажется хрупкой и неуверенной. — Все до единого. По крайней мере их мы сумели спасти. Здесь они могут жить так, чтобы он их не заметил.

Сигруд пристально глядит на лицо спящей.

— Почему они спят? — спрашивает он.

Позади раздается странный голос:

— Это было самое простое решение.

Сигруд резко поворачивается, застигнутый врасплох. Он видит, что кто-то стоит во тьме за ближайшей колонной, и инстинктивно тянется к ножу.

Внезапно Мальвина кидается к нему, отбрасывает руку.

— Нет! Нет. Поверь мне, тебе не стоит этого делать.

Сигруд присматривается к вновь прибывшей. Она шагает вперед, на свет. Невысокая юная континентка, с большими, широко посаженными глазами и кривым ртом. Безволосая — похоже, бритоголовая. Одежда на ней свободная, из белого льна, и хотя в обычной обстановке ее облик напомнил бы Сигруду пациентку психушки, ее взгляд выражает спокойное, стойкое здравомыслие. Тревожно стойкое.

Она ничего не делает и не говорит. Просто смотрит на Сигруда большими, спокойными, широко посаженными глазами.

— Кто это, Мальвина? — спрашивает он.

Вновь прибывшая моргает, изумленно смотрит на Мальвину и улыбается.

— Мальвина?.. — недоверчиво переспрашивает она.

— Заткнись, — огрызается та. — Кое-кому из нас нравятся наши смертные имена.

— Некоторые из смертных имен довольно хороши. Но не это. — Незнакомка снова обращает на Сигруда немигающий взгляд. — Итак, это даувкинд?

— Все меня об этом спрашивают, — говорит Мальвина. — Да. А кто же еще? Сигруд, это Таваан, дух дремоты и сновидений. Она властвует над этим местом.

— Властвует? — переспрашивает он.

— Это место существует в ее реальности, — объясняет Мальвина. — В каком-то смысле в ее разуме.

— Звучит весьма болезненно, — говорит Сигруд. — Надеюсь, от этого есть хоть какие-то преимущества.

Таваан поднимает руку и щелкает пальцами.

Сигруд, заинтригованный, смотрит на ее руку и видит, что та исчезла. Вообще-то теперь он видит, что Таваан и Мальвина обе исчезли. Он озирается и понимает, что его мгновенно перенесли в другой конец помещения, далеко от них, а он этого даже не заметил. Таваан и Мальвина — крошечные точки в отдалении, хотя он видит, что Мальвина крутится на месте и ищет его взглядом.

Голос Таваан доносится издалека, словно эхо:

— Да, кое-какие имеются.

Еще один щелчок, намного тише, и он возвращается на прежнее место. И снова его чувства не успевают заметить перемену в воздухе, звуках или силе тяжести. Как будто комната сдвинулась вокруг него, а он этого даже не осознал.

— Я… понимаю, — говорит Сигруд.

— Она пытается тебя запугать, — Мальвина сердито глядит на Таваан. — Не позволяй ей.

— Но ведь это ты предупредила его не наставлять на меня нож, — говорит Таваан.

— Я не хотела, чтобы ты погрузила его в глубокий сон, — возражает Мальвина. — Это было бы опасно для его здоровья! Та женщина упала и сломала челюсть!

— Но, судя по твоим словам, — говорит Таваан, — с ним такое может и не сработать.

Сигруд переводит взгляд с одной девушки на другую.

— Вы же знаете, что я вас слышу… верно?

Таваан вздыхает и закатывает глаза.

— Она сказала тебе не садиться на кровати?

— Она сказала их не трогать…

— Вот и хорошо, — говорит Таваан. — Ты вырубишься, и нам будет трудно тебя разбудить. Они созданы, чтобы лишать сознания божественных существ, а смертный вроде тебя… твое сердце может остановиться.

— Значит, кровати чудесные?

— Да, — говорит Таваан. Она идет вдоль ряда постелей и смотрит на спящих. — Когда мы используем свои божественные способности, когда деформируем и изменяем реальность вокруг себя, наш враг это чувствует. Нюхом чует. Потому-то ему и удавалось действовать быстрее нас в самом начале. Те, кто пробудился, приманивали его уже самим фактом своего существования. Те, кто спал и не осознавал себя, могли оставаться скрытыми от него, но те, кто все про себя понял… Сам мир меняется, когда мы просто идем сквозь него. А когда мы собирались, встречались по двое и по трое, как будто вспыхивал яркий свет, и мишени возникали у нас на лбу.

— Здесь вам ничего не угрожает? — спрашивает Сигруд.

— Это место существует внутри моих владений, — отвечает Таваан. Она стучит кончиком пальца по своему виску. — Внутри меня. Оно не так уж сильно прикреплено к реальности. Так что ему гораздо сложнее разыскать нас тут.

— Значит, это похоже на его владения, — замечает Сигруд. — То темное место, куда меня затащил враг.

— Здесь не такое средоточие силы, — возражает Таваан. — Но кое-что общее есть.

— Это опасная игра, — говорит Мальвина, — возможно, отчаянная, но мы сохраняем им жизнь уже не один год. Те, кто не захотел спрятаться в убежище… они долго не продержались. Он быстро до них добрался. Мы удовлетворились малыми победами.

— Да уж, грандиозными их не назовешь, — говорит Таваан. — Тебе можно бегать там и заниматься ерундой, пока я сижу тут в одиночестве.

— Я же тебя навещала! — восклицает Мальвина.

— Трижды, — парирует Таваан. — Трижды за прошлый год!

— Я принесла тебе горячий шоколад!

— Да, но без горячей воды, чтобы его приготовить.

— Я же извинилась…

— Извинения, — говорит Таваан, — на вкус совсем не то, что горячий шоколад.

Сигруд громко откашливается.

— Зачем я здесь?

— Зачем? — Таваан фыркает. — Попробовать кое-что весьма отчаянное.

— Это потому что мы весьма отчаялись, — уточняет Мальвина. — Таваан, послушай — он попытался сделать сенешаля.

Глаза Таваан широко распахиваются.

— Что?!

— Ты слышала. Похоже, у него не получилось, но сам факт того, что он попытался…

— Он считает себя таким же сильным, как Божество, — говорит Таваан.

— И это почти правда. Ему почти удалось. Мы не победим в этой битве в одиночку.

— Ты поэтому попросила, чтобы я пришел? — спрашивает Сигруд у Таваан. — Чтобы помочь придумать стратегию?

Таваан удивляется.

— Я?! Я не просила, чтобы ты пришел.

Сигруд, хмурясь, поворачивается к Мальвине.

— Ты сказала… ты сказала, что «она» хочет со мной поговорить. Что за «она»?

Лицо Таваан смягчается.

— A-а. Он не знает.

— Нет, — мрачно говорит Мальвина. — Он не знает. — Она тихонько вздыхает, потом говорит: — Божественные дети… не единственные, кого мы тут спрятали. Следуй за мной. Тут совсем недалеко.

Сигруд идет за ней, все еще растерянный. От странного путешествия, чтобы отпереть дверь под Солдинским мостом и через нее попасть в эту причудливую субреальность, встретиться с похожей на сумасшедшую девушкой, которая называет себя воплощением сна… Он не может постичь, что делает здесь и какой помощи от него ждут, в особенности когда он сам едва понимает, что с ним происходит в отдельно взятый момент.

Мальвина ведет его к дальней стене, той, что с окнами. За ними темно-синее ночное небо, озаренное звездами, а перед средним, самым крупным окном — большое мягкое кресло, обращенное к Сигруду спинкой.

В кресле кто-то сидит: он видит руку на подлокотнике, маленькую и коричневую, с чернильными пятнами на пальцах.

Они приближаются. И тут он ощущает… знакомый запах.

Чай. Чай почо, крепкий и едкий.

Чернила, много чернил, густых и темных.

И еще — запах очень старого пергамента и книг, запах пыли, ароматы библиотеки с ее замшелыми томами…

Сигруд останавливается.

— Нет, — говорит он. — Нет. Этого не может быть.

Мальвина обходит кресло и глядит на него поверх спинки.

— Иди сюда, Сигруд, — мягко произносит она. — Иди сюда.

— Я не могу в это поверить, — говорит дрейлинг. Его лицо дрожит. — Я… я не могу, не могу! Это какой-то фокус.

Мальвина качает головой.

— Никаких фокусов. Просто подойди сюда. Я смогу ее разбудить лишь ненадолго. Так что поторопись.

На трясущихся ногах Сигруд приближается к мягкому креслу и медленно обходит его. И видит ее.

Она, хоть и постарела, все же осталась очень похожа на женщину, которую он когда-то знал: маленькую, непритязательную, с замкнутым лицом и большими глазами, которые за толстыми стеклами очков кажутся еще огромнее. Ее глаза закрыты — она как будто вздремнула. На ее лице куда больше морщин, чем он помнит, ее собранные в неряшливый узел волосы побелели до срока, и теперь белоснежная грива резко контрастирует с темной кожей. На ней простое синее платье и белая кофта на пуговицах; она привалилась виском к левому «уху» кресла, и на ее лице слабая гримаса — как будто такая поза слегка неудобна.

Эта женщина сделала его жизнь такой, какая она сейчас. Она вытащила его из глубин тюрьмы, после того как он все потерял, и дала ему надежду.

— Шара, — шепчет Сигруд. У него пересохло во рту. Он смотрит на Мальвину и сглатывает. — Как это могло случиться? Как… как она сумела выжить?

И тут Шара шевелится, делает долгий, медленный, сбивчивый вдох. Говорит каркающим голосом:

— Никак. — Она открывает глаза и моргает от света, что льется из окон. — Я не выжила. Я, видишь ли, мертва.

12. Посол


Быть политиком — сложная штука: планировать приходится не на завтрашний день, не на послезавтра, не на тот день, что наступит потом, но на десять, двадцать, пятьдесят лет вперед.
Быть политиком — это строить планы по поводу мира, до которого, возможно, сам не доживешь.
Из письма министра иностранных дел Виньи Комайд премьер-министру Анте Дуниджеш. 1709 г.


Сигруд не сводит с нее взгляда. Он просто не может осознать, что это происходит на самом деле. Ее смерть была тем, с чем он жил каждый день на протяжении последнего месяца, с чем просыпался по утрам и засыпал по ночам. И теперь оказалось, что все не так, и то, во что он верил, разлетелось на части, словно одуванчик на ветру…

— Турин… Турин сказала, что видела твой труп, — слабым голосом произносит он.

— Наверное, видела, — говорит Шара — мягко, но с ноткой веселого удивления. Однако голос у нее измученный, словно у больной, которая с трудом терпит посетителей у своей постели.

— В Галадеше тебе устроили грандиозные похороны. — Да, Мальвина принесла мне газету, — говорит Шара. — Такие милые венки…

— А потом тебя сожгли, — продолжает Сигруд, — и пепел поместили в гробницу.

— Несомненно, — Шара кивает. — Я ничего из этого не оспариваю, Сигруд.

— Тогда… тогда… кого кремировали? Чей пепел в той урне в гробнице?

— Мой, — говорит Шара. Она слабо улыбается, и ее глаза становятся чуть больше. — Только взгляни на себя, Сигруд… батюшки мои. Ты совсем не изменился. Это изумительно, не правда ли?

— Шара, — говорит Сигруд. — Шара, прошу тебя, как… как ты выжила?

Она садится чуть ровнее и устремляет на него спокойный взгляд.

— Сигруд. Послушай меня. Я это уже говорила. Я не выжила. Я умерла. И я… я на самом деле не Шара Комайд. Я не та женщина, которую ты знал.

Сигруд смотрит на Мальвину.

— Так это все-таки фокус, — он тянется к руке Шары — она ее не убирает — и касается. Рука теплая, хотя кожа мягкая и дряблая; рука старой женщины. — Но она кажется такой настоящей…

— Она Шара, — говорит Мальвина. — Но лишь один ее момент.

— Если точнее, тот момент, что наступил сразу же после детонации, — добавляет Шара. Она приоткрывает платье справа. Он видит капли крови на ее ребрах: миниатюрные входные отверстия раневых каналов.

Он опускается на колени, потрясенный.

— Шара… ты ранена.

— Вообще-то я в курсе, — отвечает она.

Он тянет руку к ее ране.

— Позволь мне… Дай я взгляну, мы найдем какие-нибудь бинты, и…

— Нет необходимости. Я так существую уже много недель. — Она смотрит на Мальвину. — Ведь прошло несколько недель, верно?

— Чуть больше месяца после убийства, — отвечает Мальвина. — После твоего последнего пробуждения прошло пять дней.

— Ух ты, — говорит Шара. — Значит, не так уж долго. — Она снова поворачивается к дрейлингу. — Послушай, Сигруд. Сигруд?

Он не может перестать пялиться на рану в ее боку. Он не может понять ничего из происходящего, поэтому продолжает сосредотачиваться на одной вещи, которую мог бы исправить — с очень, очень малой вероятностью.

— Дома есть аптечка, я мог бы… мог бы…

— Сигруд, — мягко говорит Шара. — Пожалуйста, посмотри на меня и соберись.

Он моргает, отрывает взгляд от раны и смотрит ей в глаза.

Она улыбается.

— Вот. Просто послушай. Бомба в Аханастане взорвалась на самом деле, да. И я была прямо рядом с нею, да. Но Мальвина добралась до меня в тот же самый момент. Она не могла спасти меня от взрыва, не могла оградить от повреждений — другими словами, не могла помешать мне умереть. Но когда все случилось, она сумела сохранить мельчайший осколок меня. Она взяла этот осколок и продлила его, далеко превосходя отведенный ему срок. Вот что ты сейчас видишь перед собой. Я не Шара, Сигруд, не настоящая Шара. Я всего лишь момент из ее прошлого, подвешенный здесь, в настоящем, туго натянутый вдоль всех секунд, которые ты проживаешь.

— Ужасное нарушение правил, — говорит Мальвина. — И настоящая заноза в заднице, так трудно это поддерживать.

— Мальвина искажает прошлое вокруг меня и во мне, — Шара тихо стонет, словно чувствуя это искажение. — Некоторые части меня движутся во времени с разной скоростью — конкретно, рана, прогрессирующая очень медленно. Я бы не рекомендовала никому другому испытать такое состояние. — Она делает сбивчивый вдох. — Не принижая усилия Мальвины, замечу, что смерть оказалась бы предпочтительней. Но Мальвина защищает меня и время от времени будит, чтобы посоветоваться. Они были достаточно любезны, чтобы предоставить мне тихую гавань.

— Безопасная гавань, — насмешливо повторяет Мальвина. — Это ведь была изначально твоя идея: соорудить такую карманную реальность внутри Таваан. Если бы ты это не придумала, мы бы уже все погибли.

— Стоит ли благодарить того, кто говорит «Сделайте это», но сам мало что делает, — спорный вопрос, — говорит Шара.

— Значит… ты можешь длить это вечно? — спрашивает Сигруд.

Мальвина и Шара обмениваются взглядами.

— Мальвина… оставь нас наедине, пожалуйста, — говорит Шара. — Нам с Сигрудом надо многое обсудить. И многое сделать.

* * *

Шара натягивает кофту на плечи. Сигруд жадно впитывает то, как она сидит, как двигается: она потирает правое запястье, слегка опухшее от артрита. Ее ноги застыли в неудобном положении — кажется, она нарочно так села, чтобы избежать нагрузки на спину. Глаза ужасно запали, и взгляд усталый, как будто она не спала с той поры, как он ее увидел в последний раз — в окне на борту суденышка за пределами Вуртьястана, тринадцать лет назад.

Она устало улыбается ему.

— Дело не только в последствиях чуда Мальвины.

— Что?

— Мой внешний вид. То, что Мальвина со мной сделала, утомляет, да… Но моя жизнь была такой же. Я подвергла свое тело большему количеству испытаний, чем следовало бы. Я старая, Сигруд. Точнее, надо говорить, что я была старой. Кто его знает, со всеми этими божественными трюками. Но ты… ты… — Она пытливо разглядывает его лицо, но, в отличие от Мулагеш, не удивляется тому, что находит. Наоборот, приятное смущение испаряется, и выражение ее лица делается хорошо знакомым Сигруду: «Пришло время заняться делами».

— Мальвина упомянула, что ты нашел «Салим», — говорит Шара. — Значит, ты успел пообщаться с Турин. И получить мое сообщение. Верно?

Сигруд садится возле ее кресла, чувствуя себя ребенком, которому бабушка рассказывает сказку.

— Да.

Она откидывается на спинку с болезненным, но довольным видом.

— Ага. Хорошо. Так славно, когда все идет по плану — даже если план включает твою собственную смерть.

— Ты планировала умереть?

— О, я всегда планировала умереть, — говорит Шара. — Это было, скажем так, неизбежно. Поразмыслить пришлось над тем, какая именно смерть меня настигнет. Так странно знать, какой конец был мне уготован. Кажется, все вышло по заслугам, не так ли? После всех наших афер с Комайд покончил именно сайпурский агент. Просто удивительно, что Кхадсе удалось прорваться.

— Через защитные сооружения вокруг «Золотого отеля»?

— Да. Как же у него это получилось? Ты смог выяснить?

— Чудеса в пальто и туфлях. Я использовал их, чтобы помочь Мальвине выбраться.

— A-а. Вот в чем дело. Понятно. — Она смотрит на Сигруда, и веселья в ее лице убывает больше чем наполовину: взгляд делается жаждущим и встревоженным. — И… и Тати. Ты ее нашел?

— Да.

— Вы с Ивонной ее сберегли? — быстро спрашивает она.

— Да. Врагу пока не удалось к ней подобраться. Она сейчас в безопасности в особняке Вотрова, здесь, в Мирграде.

Шара издает долгий и медленный вздох.

— Я бы предпочла, чтобы этого не случилось… Совсем как в былые времена, все собрались в Мирграде — друзья и недруги. Но в этом мире так мало безопасных мест. Мы должны держаться наших оазисов. Как она?

— Она… скорбит, — говорит он. — По тебе, Шара.

Она медленно вздыхает.

— Да. Так и должно быть. Из-за меня она столько перенесла…

— Она сильная, — говорит Сигруд. — Или учится быть сильной. Но… Шара… почему ты не сказала мне, кто она?

— Кто она?

— Да. Ведь Тати… — Сигруд смотрит на Шару. — Она божественное дитя.

Шара молчит. Ее лицо мрачнеет, и внезапно она кажется ужасно хрупкой.

— Они с Мальвиной родня, верно? — продолжает Сигруд. — Они так похожи… Тати — ее сестра. Да?

Губы Шары шевелятся, как будто ей не нравится вкус слов, которые предстоит произнести.

— Да, — тихо подтверждает она. — Да, умный мой Сигруд, ты прав. Они на самом деле двойняшки. Не близнецы, но двойняшки.

Наступает долгая тишина.

— Мальвина — дитя прошлого, — говорит Сигруд. — А Тати… Тати — божественное дитя будущего. Верно?

Лицо Шары от этих слов болезненно морщится.

— Мальвина об этом упоминала, — произносит Сигруд. — О божественных владениях. Вот почему Тати иногда знает, что должно случиться.

Шара долго молчит. Когда она снова начинает говорить, ее голос опять превращается в хриплое карканье:

— Знаешь, я ведь нашла ее в Мирграде. Непосредственно перед тем, что случилось в Вуртьястане. Я путешествовала по Континенту, проверяя, как осуществляется моя политика. Газеты неистовствовали. Думали, я предаю Сайпур, отправляюсь в страну, которую на самом деле люблю. Ну какая галиматья… И все же, знаешь ли, я обнаружила, что улучшений почти нет. В смысле подлинных улучшений. Повсюду беженцы. Голод. Коррупция. И сиротские приюты… Клянусь морями, было так много сирот. Я отправилась в один приют, и все эти малыши выглядели почти как скелеты. Сквозь их лица, сквозь кожу на плечах просвечивали кости. И я увидела среди них эту малышку, которую одолевал кашель…

Она склоняет голову.

— Меня к ней тянуло. Я не понимала почему. Мы поговорили. Она сказала, что очень любит математику. Все болтала и болтала об этом, как случается у детей. А потом спросила, можно ли ей поехать со мной. Я сказала «нет», разумеется, потому что мне пришлось — я же совершала дурацкое дипломатическое турне, понимаешь, и мне нельзя было просто так заскочить в приют и забрать с собой сироту. Но мне не удалось выкинуть из головы ее просьбу. То, как она на меня смотрела, то, как умоляла забрать ее домой… Это походило на эхо в моей голове. Я была вынуждена дать делу ход и устроить удочерение. — Она смотрит на него, ее темные глаза проницательны и внимательны. — Мальвина тебе рассказала, верно? Про чудо Жугова?

— Да. Кое-что.

— О том, как это чудо поместило детей в нечто вроде сомнамбулической тюрьмы? Как они дрейфуют от одной приемной семьи к другой?

— Да.

Она опять откидывается на спинку кресла.

— Я переживаю… Я переживаю, были ли действия, которые я предприняла, на самом деле моими. Может, чудо вынудило меня удочерить Тати, и ни я, ни она этого не поняли. Какая удручающая мысль… Вся твоя любовь может быть основана на лжи.

— Она переживает о том же из-за тебя, — говорит Сигруд.

— Что? Что ты имеешь в виду?

— Она поняла, что ты… не была с нею полностью честна относительно своего прошлого.

Глаза Шары расширяются.

— A-а. Ну да, — она издает смиренный смешок. — Знаешь, я о том и не подумала. Теперь-то кажется очевидным, что Тати, сбежав из Галадеша в огромный мир, не могла не обнаружить, кем я была в прошлой жизни… Она рассердилась?

— Да.

— Сильно?

— Да.

— Полагаю, у нее есть на это право, — тихонько говорит Шара. — Было так… приятно сделаться обычным человеком. Матерью. Всего лишь матерью. Я просто… хотела, чтобы это продолжалось. Я не хотела ничего портить.

— Но получилось иначе, — говорит Сигруд. — Не так ли?

— Да, — отвечает Шара. — Получилось иначе. — Она облизывает губы. — Тати начала… предсказывать разные вещи. Однажды она сказала нашей садовнице идти домой, и оказалось, что ее муж ужасно заболел — не вернись она вовремя, не спасла бы его. Были и другие инциденты. Она как-то раз задержала почтальона у нас дома, и этого хватило, чтобы он не попал в кошмарную автомобильную аварию. И, конечно, ее одержимость биржевыми котировками… Вот тогда-то я и начала волноваться. Она была в этом хороша. Слишком хороша. Она хотела сама заняться инвестированием, но я положила этому конец. Стоило кому-то что-то заподозрить…

Она качает головой.

— Слава морям, я увезла ее в Сайпур. Сила божественных детей за пределами Континента работает не так хорошо. Кто знает, что могло случиться, не забери я ее отсюда. Но тогда я и начала проверять сиротские приюты на Континенте, пытаясь разобраться — не благословило ли ее, не очаровало ли какое-нибудь случайное чудо… И я обнаружила, что Тати уже удочеряла другая семья. Много лет назад. А когда я увидела фотографии той семьи, то оказалось, что Тати с той поры совсем не изменилась.

Я испугалась. Я пришла в ужас. Я переосмыслила все, что знала об этой девочке. Я задавала ей вопросы о жизни на Континенте. Она ничего не помнила о другой семье, о прошлом. Я начала поиски… и нашла кое-что еще.

Больше детей. Больше детей, которые странствовали с места на место, бесчисленное множество раз меняя приемные семьи. Я обратилась к кое-каким контактам в министерстве. И вот тут-то выяснилось, что был в нем еще один человек, который интересовался континентскими сиротами.

— Винья, — говорит Сигруд.

Шара кивает, ее взгляд делается жестким.

— Да. Винья наткнулась на одного из них еще до Мирграда. Я обнаружила ее бумажный след. И это привело меня — весьма окольными путями — к «Салиму». И тому, что она там устроила, — Шара вздыхает. — Он, знаешь ли, ненавидит меня. Наш враг. Я не могу его винить. То, что моя тетя сотворила с ним… Это военное преступление, как оно есть. Но он ужасно целеустремленный и ужасно умный. Вы встречались?

Сигруд кивает.

— Надо же, — тихо говорит Шара. — Мне так и не удалось. Он вечно ускользал от меня, этот маленький гений… Какой он?

— Юный, — отвечает Сигруд. — Выглядел как подросток. Сердитый подросток. Неистовый ребенок, на грани взрыва. Он был особенно чувствителен по поводу отца — когда я упомянул о том, как ты его убила, он полностью вышел из себя.

— Вот как, — говорит Шара. Она склоняет голову набок, словно делая мысленную заметку. — Интересно.

— Он… он то самое искалеченное божественное дитя, о котором ты читала в своих книгах?

Она устремляет на него пристальный и проницательный взгляд.

— А об этом ты как узнал?

— Я… побывал у тебя дома, — говорит Сигруд. — Я видел книги в твоей комнате.

— A-а. Понятно. — Она расслабляется. — Да, я видела в газетах, что мое имение сгорело. Ты ничуть не утратил изящества, Сигруд. Но, отвечая на твой вопрос… Я не уверена. Я думала, что он тот самый ребенок, который хочет вернуть себе все, что украли изначальные Божества, — но мне не удалось найти этому доказательств. Я думаю, изначальные Божества прибегли к одному из своих излюбленных фокусов — изменили прошлое, изменили память этого увечного дитяти, чтобы оно никогда не вспомнило, кем было на самом деле. Так что если наш враг — тот самый ребенок, он и сам может ничего не знать.

— Но если травма может заставить ребенка вспомнить о своей божественной природе, — говорит Сигруд, — возможно, пытки на «Салиме» вынудили его вспомнить очень, очень многое.

Она едва заметно кивает.

— Возможно. Я изо всех сил старалась узнать о нем больше, но не преуспела. И он был готов. После «Салима» я начала искать его. Думаю, он меня вычислил, потому что организовал маленькое представление — проявление божественного, о котором мне доложили по моим каналам. Я должна была догадаться, что это уловка, потому что о случившемся прознали только мои люди и больше никто. Но я начала расследование, обеспокоенная тем, что это могло быть как-то связано с ним. И сделала одну критическую ошибку — взяла с собой черный свинец.

Сигруд кивает — внезапно ему все ясно.

— И он его украл. Верно? Вот почему ты так и не использовала черный свинец против него. Я так много об этом думал.

Она горько улыбается.

— Верно. В тот момент я не осознавала, насколько он силен. Он контролирует все, что погружено во тьму. А я ведь вряд ли собиралась держать черный свинец на верхней полке шкафа, на свету, не так ли? Когда я обнаружила, что он пропал, мне стало ясно, какая опасность нам угрожает: мне и остальным божественным детям. Тогда-то я и выследила Мальвину. И мы на самом деле приступили к организованным действиям. Но потом, к несчастью… — она печально улыбается, — я умерла. Что довольно-таки усложняет ситуацию.

— И… что же нам теперь делать? — спрашивает Сигруд.

Она ненадолго задумывается. Потом говорит:

— Так. Помоги-ка мне встать.

— Ты это можешь?

— С чьей-то помощью — да. Я бы хотела сделать кое-что, чего не делала очень долго, — она дарит ему сияющую улыбку. — Я хочу с тобой прогуляться, Сигруд.

* * *

Они идут вдоль стены с окнами, Шара цепляется за его правую руку, ступая неуверенно и шатко. Но в этой прогулке есть странное умиротворение, как будто они пожилая пара, давно женатая, неспешно бредущая через парк. Хоть сам Сигруд этого не чувствует, он ощущает исходящее от Шары… удовлетворение.

Слева от них тянутся ряды кроватей, из темной комнаты доносится тихое сопение и вздохи.

— Их так много, — говорит он.

— Да, — отвечает Шара. — Если точнее, триста тридцать семь. Лишь четверо из шести Божеств были способны к воспроизводству, но… они времени зря не теряли. Думаю, на протяжении тысяч лет им часто приходилось выдумывать себе занятия.

— Почему ты ими занялась? — спрашивает Сигруд. — В мире столько несчастных, которым нужна помощь прямо сейчас, — почему они?

— Потому что никто за них не заступился, — говорит она. — Ни союзник, ни защитник. Люди хотят либо управлять ими, либо убить. И, полагаю, прожив с Тати так долго… я поняла, кем она могла бы стать, если бы рядом с ней не оказалось меня. А если бы много лет назад Винья схватила ее? Хоть я не уверена, что обошлась с девочкой лучшим образом… Я лгала ей о себе, о мире… Может быть, мы, Комайды, просто отравляем все божественное.

— Она любит тебя, Шара, — говорит Сигруд.

Шара отворачивается.

— В самом деле? — говорит она.

— Да. Она задавала мне много вопросов о тебе. О том, кем ты была. Я как будто проделал для нее волшебный трюк.

Шара слабо улыбается.

— У меня есть подозрение, что все родители надоедают своим детям. Полагаю, я ничем не отличалась от остальных. Я смотрела, как она спит, и спрашивала себя: кто ты? Кем ты станешь однажды? Вспомнишь ли ты обо мне? Или я стану всего лишь милой тенью, слабой и расплывчатой, притаившейся на границе твоих воспоминаний, пока ты будешь проживать отведенные тебе годы?

— Протестуя против всех несправедливостей жизни, — говорит Сигруд, — больших и малых, ты попросту лишаешь себя времени, чтобы жить.

— Используешь мои собственные слова против меня. Как жестоко с твоей стороны.

— Это хорошие слова, — говорит он. — Я часто о них думаю. В последнее время все чаще и чаще. Но все же я задаюсь вопросом… если Тати верит, что ты умерла, — а она верит, насколько мне известно, — тогда почему она… не вспомнила? Почему не осознала свою божественную природу?

— Я постоянно об этом размышляю. Подозреваю, что, поскольку Тати божественная, у нее есть множество чувств, которых не имеем мы. И хотя эти чувства подавлены, как и вся ее божественная природа, они подсознательно снабжают ее сведениями. И, похоже, одно из этих чувств воспринимает или понимает, что… что я не полностью покинула этот мир. Она ощущает, что меня продлили и растянули далеко за пределы моей подлинной смерти. Она знает, что я все еще здесь. Поэтому и не скорбит по-настоящему.

— Думаю, ты права, — соглашается Сигруд. — Она говорила мне о чем-то в этом духе. Ей кажется, что она сходит с ума.

Шара вздыхает.

— Каким испытаниям я ее подвергла… Так странно чувствовать вину всего лишь за то, что ты жива. Пусть даже то, чем я являюсь сейчас, в строгом смысле слова живым не назовешь.

Сигруд окидывает взглядом комнату и видит Мальвину и Таваан, которые сидят рядышком на полу, спиной к нему и Шаре. Очень близко друг к другу. Он смотрит, как Мальвина обнимает Таваан, а та склоняется к ней, кладет голову ей на плечо. Потом Таваан берет Мальвину за руку и крепко сжимает — жест глубокой близости, такой обычный, что обе девушки его даже не осознают.

— Они тоже сестры? — спрашивает дрейлинг.

— Нет, — говорит Шара.

Он ненадолго задумывается.

— A-а. Понятно.

— Хорошо, что у них есть это, — говорит она. — Мальвина как никто заслуживает тихого момента утешения.

— Мальвина сказала, что помнит многое из старых дней… я имею в виду божественные дни.

— Это верно. Мальвина — из старших и самых могущественных детей. Она уже давно избегает нашего врага. Но из всех детей она представляет для него наибольшую угрозу.

— Тогда почему она не помнит свою сестру-двойняшку? — говорит он. — Я спросил, думает ли она, что Тати божественная, — и Мальвина ответила, что нет.

Короткая пауза.

— Я думаю, — тихо говорит Шара, — это связано с их природой. Понимаешь, сила определяет их образ действий. Мальвина — дух прошлого, а Тати — будущего, и прошлое с будущим не признают друг друга, не так ли? Некоторые божественные дети и даже истинные Божества отталкивали друг друга. Вуртья и Аханас совершенно точно были готовы разорвать друг друга на части, как и положено жизни и смерти.

Сказав это, Шара делает нечто хорошо знакомое Сигруду: поднимает руку, поправляет сползающие очки и потирает большим и указательным пальцем переносицу под ними. На протяжении совместной службы он несколько раз такое видел, всегда во время трудных встреч — Шара была отменной лгуньей, но когда она нервничала, что ее ложь будет обнаружена, то выдавала себя этой странной привычкой.

— Шара, — говорит дрейлинг. — Ты что-то от меня скрываешь?

— Как всегда, — тотчас же отвечает она. — И это ради твоего же блага.

— Я… мне стоило немалых усилий попасть сюда, к тебе…

— А мне стоило немалых усилий не прибегнуть к самым отчаянным планам, — парирует она. — Есть вещи, Сигруд, которые мне бы не хотелось делать. Но в будущем, возможно, придется так и поступить. И когда настанет час, я не могу позволить тебе остановить меня. Вот почему ты не можешь о них узнать. Понимаешь?

— Как в старые добрые времена.

— Да. Совсем как в старые добрые времена. И мы отчаянно нуждаемся в некоторых твоих старых талантах. — Шара бросает взгляд на двух девушек, которые улыбаются друг другу. — До чего загадочны дети. Как время их меняет. Вот кто истинный враг — время. Мы мчимся ему навстречу, а потом пытаемся замедлить его прибытие. — Она вздыхает. — И время играет против нас. Мы больше не в силах победить врага в одиночку. Нам нужна помощь. И вот тут потребуешься ты, Сигруд. У тебя хорошо получается забираться в труднодоступные места. И ты мне нужен для последней миссии — отправиться в весьма труднодоступное место и стать нашим послом.

— И куда же?

— В святилище Олвос, — говорит Шара. — Где ты будешь умолять ее помочь нам.

* * *

Вошем, снова в облике бродяги в лохмотьях, идет вдоль берега Солды пружинистым шагом, с улыбкой на лице. Он, конечно, осознает серьезность положения, но ему трудно не быть в приподнятом настроении. Как воплощение возможности, он склонен испытывать оптимизм даже в самых сложных ситуациях.

Прямо сейчас, когда он пересекает улицу, полную винных баров, кафе и салонов, где женщины в брюках (очень недавнее нововведение) идут рука об руку с молодыми мужчинами в ярко-синих пальто и меховых шапках, его ум весь кипит от потенциала. Большей частью это чисто сексуальный потенциал: неистовое желание хоть самой малой вероятности того, чтобы эта ночь наконец-то завершилась правильно и кое-кто согласился тайком уйти с тобой в твою квартиру или, по крайней мере, куда-то в уединенное место, где мягко и темно, где ваши пальцы переплетутся и ты, оголив плечо, почувствуешь горячее дыхание на своей шее…

Есть и другой потенциал, разумеется. Плохой. Вероятность слова, сказанного во хмелю, в неподходящий момент. Вероятность упустить человека, который мог бы помочь тебе преобразиться и познать себя в большей степени, чем ты осилишь в одиночку.

Все эти возможности текут сквозь Вошема, как притоки, впадающие в реку. Есть и определенности — определенность смерти, к примеру, и возраста, и смены времен года. У некоторых людей судьбы очерчены четко и полны событий, которых нельзя избежать, — но Вошем их не замечает. Для духа возможности определенности почти невидимы. Он над ними не властен. Он сосредоточен на вероятностях, весь гудит от их энергии, он смотрит, как события вспыхивают и бледнеют, будто фейерверки в ночном небе.

Вошем закрывает глаза. Просматривает их все, одно за другим, как будто видит сны.

Но тут одна вероятность проскальзывает в его разум…

Он открывает глаза. Стены Мирграда впереди него становятся черными — совершенно, безупречно черными, — а потом начинают… разворачиваться. Они раскрываются, словно тянущиеся к свету бутоны, но при этом продолжают расти и расти, заворачиваясь вокруг него, пока не превращаются в башню, высоченную и черную, стремящуюся в небеса…

Вошем моргает. Вероятность исчезает. Башня пропадает. Стены Мирграда, как всегда, далеки и прозрачны. Он идет дальше.