— Нет, конечно, Джои,[4] — сказала она. — Просто возьмем немного и раскидаем, как будто их кто-то выбросил, а остальные сунем в какую-нибудь урну.

Мы заулыбались. Нет ничего лучше, чем обвести какого-нибудь взрослого вокруг пальца и сделать что-нибудь неположенное.

Мы разбросали листовки, избавились от сумки и наконец занялись делом. «Орбитер» (он и правда был просто класс), потом — автопарк (Толстяк Гав врезался в меня так, что, клянусь, я услышал, как у меня хрустнул позвоночник), «Космические ракеты» (в том году они казались здоровскими, но в этом уже было скучновато), потом «Шалтай-Болтай», а затем «Пиратский корабль».

После мы ели хот-доги, Толстяк Гав и Никки пытались выловить удочками уток из резинового пруда и познали суровую правду жизни о том, что полученный приз очень часто оказывается не тем, чего ты желал. Они выиграли кучу страшненьких плюшевых игрушек и ушли оттуда, смеясь и бросаясь ими друг в друга.

К тому моменту день уже близился к закату. Наш восторг начал потихоньку остывать. Да и я неожиданно осознал, что только у меня остались деньги еще на парочку аттракционов.

Я сунул руку в карман. Мое сердце подпрыгнуло и застряло в горле. В кармане было пусто.

— Черт!

— Что такое? — спросил Хоппо.

— Мой кошелек! Я его потерял!

— Ты уверен?

— Черт, конечно, я уверен!

Но на всякий случай я проверил и второй карман. В обоих было пусто. Вот дерьмо.

— Так, вспомни, когда ты доставал его в последний раз? — спросила Никки.

Я попытался вспомнить. Он точно был на месте, когда мы вышли с последнего аттракциона: я проверял. Потом мы пошли за хот-догами. Уток я ловить не стал, так что…

— Тележка с хот-догами.

Тележка с хот-догами стояла на другом конце ярмарки, напротив «Орбитера» и «Метеорита».

— Черт! — снова выругался я.

— Пошли, — сказал Хоппо. — Пошли проверим!

— А какой смысл? — спросил Железный Майки. — Кто-то уже наверняка его подобрал.

— Хочешь, могу занять тебе денег? — предложил Толстяк Гав. — Но у меня немного осталось.

Я был почти уверен, что он врет. У Толстяка Гава всегда водилось больше денег, чем у кого-либо из нас. А еще он всегда имел лучшие игрушки, а также новый сверкающий велосипед. Его отец был владельцем одного из местных пабов под названием «Бык», а его мама продавала косметику «Эйвон». Предложение Толстяка Гава являлось очень щедрым, но в то же время я знал, что он и сам хочет еще разок прокатиться на аттракционах.

Я покачал головой и ответил:

— Спасибо, не нужно. Все хорошо.

Совсем не хорошо! Я прямо ощущал, как в глазах у меня закипают слезы. И дело было не только в потерянных деньгах. Я чувствовал себя идиотом, потому что сам испортил себе день. А еще я знал, что мама проест мне дырку в голове, повторяя: «Я тебе говорила!»

— Вы идите, — сказал я. — А я вернусь и поищу. Нет смысла всем терять время.

— Тогда клево! — отозвался Железный Майки. — Пошли.

И они все ушли. Причем с явным облегчением. Конечно, это ведь не их деньги пропали и не их день пошел псу под хвост. А я поплелся по парку назад, в сторону тележки с хот-догами. Я помнил, что она стояла прямо напротив карусели, и использовал эту карусель как ориентир. Старую добрую карусель с лошадками в самом центре ярмарки просто невозможно не заметить.

Громкая музыка рвалась из старых динамиков. Мелькали разноцветные огни. Наездники кричали. Деревянная карусель как раз набирала скорость.

Подойдя достаточно близко к этому месту, я тут же принялся внимательно обшаривать взглядом землю. Мне на глаза попадался всякий мусор и обертки от хот-догов, но кошелька нигде не было. Ну конечно. Железный Майки был прав. Кто-то наверняка уже подобрал его и стащил мои деньги.

Я вздохнул и поднял голову.

И тогда я заметил его. Бледного Типа. Конечно, это было не его настоящее имя. Уже потом я узнал, что его зовут мистер Хэллоран и он — наш новый учитель.

Бледного Типа трудно было не заметить. Очень высокий и очень худой, он носил застиранные до белизны джинсы, мешковатую белую рубашку и большую соломенную шляпу. Он выглядел как тот древний музыкант из семидесятых, которого обожает моя мама. Дэвид Боуи.[5]

Бледный Тип стоял у тележки с хот-догами, потягивал через трубочку какой-то липкий на вид синий коктейль и наблюдал за каруселью. Ну, или мне так казалось.

Я поймал себя на том, что смотрю в ту же сторону, и внезапно заметил у карусели девушку. Я все еще был очень расстроен из-за потери кошелька, но при этом оставался обычным двенадцатилетним мальчишкой, и в то лето у меня как раз начали бушевать гормоны. Не все ночи я проводил, читая комиксы с фонариком под одеялом.

Девушка разговаривала со своей светловолосой подружкой. Кажется, я знал ее или видел в городе, ее папа был копом или кем-то в этом роде, но я тут же о ней забыл. Печально, но красота, настоящая красота частенько затмевает все и вся.

Блондинка была красива, но Девушка с Карусели — про себя я потом всегда называл ее именно так, даже после того, как узнал ее настоящее имя, — она была просто прекрасна. Высокая, стройная, с длинными темными волосами и еще более длинными ногами, такими гладкими и загорелыми, что они даже немножко сияли на солнце. На ней была оборчатая юбочка, а также мешковатая футболка поверх блестящего зеленого лифчика. На футболке виднелась надпись Relax. Она заправила волосы за ухо, и сережка в форме гигантского золотого кольца сверкнула на солнце.

Мне немного неловко признавать, что я не сразу обратил внимание на ее лицо. Однако, когда она обернулась к Блондинке, я увидел его и не был разочарован. Оно тоже казалось душераздирающе красивым — с пухлыми губами и раскосыми миндалевидными глазами.

А потом его не стало.

Всего одно мгновение. В это мгновение она стояла там и я видел ее лицо, а потом раздался жуткий грохот и скрежет, как будто из недр земли вырвалось какое-то чудовище. Это уже потом я узнал, что кольцо на оси старой карусели не выдержало, — слишком много лет ее использовали на всю катушку и почти не следили за ее состоянием. Тогда же я увидел лишь вспышку серебра, а затем лицо девушки, точнее, половина ее лица оказалась просто срезана. Я увидел зияющую дыру, а в ней — месиво из мяса, кости и крови.

Кровь. Сколько крови…

Долю секунды спустя, до того как я успел открыть рот и заорать, мимо меня пронеслось нечто гигантское и пурпурное. А затем раздался оглушительный грохот и сорвавшаяся с оси карусель обрушилась прямо на тележку с хот-догами, окатив нас градом из железных и деревянных обломков. Еще громче кричали разбегавшиеся кто куда люди. Кто-то сбил меня с ног, и я упал на землю.

На меня падали другие. Чья-то нога отдавила мне запястье. Чье-то колено врезало по голове. Ботинок ударил под ребра. Я вскрикнул, но каким-то образом умудрился подняться и перевернуться. И вскрикнул еще раз, потому что увидел прямо у себя под носом Девушку с Карусели. К счастью, волосы закрывали ее лицо, но я все равно узнал футболку и блестящий лифчик — даже несмотря на то, что все это было залито кровью. Еще больше крови было на ее ноге, потому что второй кусок металла пробил ее прямо под коленом, прошив кость. Нижняя часть ноги держалась на одних сухожилиях.

Я начал отползать — она ведь была мертва, уж точно мертва, и я ничего не мог с этим поделать. Но тут вдруг ее рука вцепилась в меня. Девушка повернула ко мне свое окровавленное изувеченное лицо. Из красного месива на меня взглянул единственный уцелевший карий глаз. Другой болтался в раскуроченной щеке.

— Помоги мне, — просипела она. — Помоги!

Я хотел сбежать. Хотел орать, рыдать и блевать одновременно. И так бы, наверное, и случилось, если бы в этот момент другая рука, большая и крепкая, не схватила меня за плечо и мягкий голос не шепнул мне на ухо:

— Все хорошо. Я знаю, что тебе страшно, но очень важно, чтобы ты сейчас послушал меня и сделал все в точности, как я тебе скажу.

Я рывком обернулся. На меня смотрел Бледный Тип. Только в тот момент я понял, что его лицо под широкополой шляпой было почти таким же белым, как его рубашка. Даже его глаза казались затуманенными и прозрачно-серыми. Он походил на призрака или вампира, и в другой ситуации я бы, наверное, здорово испугался. Но в тот момент я видел в нем только взрослого, в котором нуждался, который сказал бы мне, как поступить.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Эд-ди.

— Ты не ранен, Эдди?

Я потряс головой.

— Хорошо. Но эта девушка — да, так что нам нужно ей помочь. Ты согласен?

Я кивнул.

— Вот что тебе нужно сделать: держи ее ногу. Держи крепко-крепко!

Он взял обе мои ладони и сжал ими ногу девушки. Она была горячей и липкой от крови.

— Держишь?

Я кивнул еще раз, чувствуя горький металлический привкус страха во рту. А еще — как кровь струится между пальцами, хоть я и сжимал ее ногу так крепко, как только мог.

На расстоянии куда большем, чем было на самом деле, я слышал пульсацию музыки и радостные крики. Девушка перестала кричать. Она лежала неподвижно и тихо, доносилось только ее рваное дыхание. Но даже оно затихало…

— Эдди, сосредоточься! Слышишь меня?

— Да.

Я уставился на Бледного Типа. Он выдернул ремень из джинсов. Это был длинный ремень. Слишком длинный для его тощей талии, он даже проделал в нем несколько дырок, чтобы затянуть потуже.

Поразительно, какие странные вещи мы замечаем в самые жуткие моменты. Например, я внезапно увидел, что с ноги Девушки свалилась туфелька. Резиновая розовая туфелька, вся в блестках. А потом подумал, что она ей теперь и не понадобится, ногу-то почти пополам разорвало!

— Ты со мной, Эдди?

— Да.

— Хорошо. Мы почти закончили. У тебя отлично выходит!

Бледный Тип затянул пояс вокруг бедра девушки. Очень туго. Он оказался куда сильнее, чем выглядел. И почти сразу же я почувствовал, как ток крови замедлился.

Он посмотрел на меня и кивнул:

— Можешь уже отпустить. Я держу.

Я убрал руки. Теперь, когда напряжение схлынуло, они внезапно начали крупно дрожать и я обхватил себя, сунув ладони под мышки.

— С ней все будет хорошо?

— Не знаю. Хорошо, что мы спасли ногу.

— А лицо? — прошептал я.

Он посмотрел на меня, и что-то во взгляде его прозрачно-серых глаз меня успокоило.

— Ты видел его, да?

Я открыл было рот, но так и не нашел что сказать, потому что не понял, почему из его голоса вдруг пропало все тепло. Он отвернулся и тихо произнес:

— Она будет жить. Это самое главное.

В этот момент над нами с треском прокатился раскат грома и на землю упали первые капли.

Думаю, именно тогда я впервые понял, что мир может измениться буквально за секунду. Все, что мы принимали как должное, могут внезапно вырвать у нас из рук. Наверное, поэтому я тогда стащил эту вещицу. Мне нужно было держаться за что-то реальное. Сберечь эту вещь. По крайней мере именно так я сказал сам себе.

Но, как и в случае со всем, что мы обычно говорим себе, на поверку это оказалась просто куча дерьма.

Местная газета назвала нас обоих героями. Газетчики даже заставили нас с мистером Хэллораном вернуться в парк и сделали несколько фото.

Удивительно то, что два человека уцелели под взбесившейся каруселью и отделались ушибами и синяками. Несколько зевак получили порезы, на которые тут же наложили швы. Некоторым в давке помяли ребра.

Даже Девушка с Карусели (которую на самом деле звали Элайза) выжила. Врачам удалось пришить ее ногу на место и даже каким-то образом спасти ей глаз. Газеты назвали это чудом. Про остальную часть ее лица они ничего не сказали.

Со временем, как это обычно и бывает с драмами и трагедиями, интерес к этому случаю стал потихоньку угасать. Толстяк Гав перестал отпускать дешевые шуточки (в основном связанные с отсутствием ног), а Железному Майки надоело называть меня Героическим Мальчиком и спрашивать, где мой плащ. Другие новости и сплетни вытеснили случившееся. На трассе А36 произошла жуткая авария, в которой погибла кузина одного из учеников нашей школы. А затем еще и Мэри Бишоп забеременела, а ведь она училась в последнем классе. Короче говоря, жизнь продолжалась.

Я не особенно переживал из-за этого. Вся история здорово меня утомила. Я ведь не был тем, кому нравится быть в центре внимания. К тому же чем меньше я об этом говорил, тем реже мне приходилось вспоминать искромсанное лицо Девушки с Карусели. Ночные кошмары тоже почти прошли. Я стал реже пробираться по ночам в ванную, скомкав свои секреты в простыне.

Мама несколько раз спрашивала меня, не хочу ли я навестить Девушку в больнице. Я всегда отвечал, что нет. Я не хотел ее видеть. Не хотел видеть ее изуродованное лицо. Не хотел, чтобы ее карие глаза посмотрели на меня с упреком, словно говоря: «Я знаю, что ты собирался сбежать оттуда, Эдди. Перед тем как мистер Хэллоран поймал тебя, ты хотел оставить меня умирать!»

Думаю, мистер Хэллоран навещал ее, и довольно часто. У него находилось для этого время. К своим учительским обязанностям он должен был приступить только в сентябре. Видимо, он специально пораньше переехал в свой съемный коттедж, чтобы успеть прижиться в городе.

Пожалуй, это была хорошая идея. Он дал людям возможность привыкнуть к себе и отмести все вопросы еще до того, как впервые войдет в класс.

Почему у него такая кожа?

«Просто он альбинос», — терпеливо объясняли взрослые. Это значит, что в его организме отсутствует какой-то «пигмент», который и придает коже большинства людей розовый или коричневый цвет.

А с глазами что?

То же самое и с глазами. В них просто отсутствует пигмент.

Так, значит, он не урод, не чудовище и даже не призрак?

Нет. Обычный человек. Просто у его организма есть такая особенность.

Так вот, все они ошибались. Мистера Хэллорана можно было назвать каким угодно человеком, но точно не «обычным».

2016 год

Это письмо приходит неожиданно, без фанфар и ковровых дорожек. Ничто не предвещало беды.

Оно просто проскальзывает в почтовую щель, зажатое, как в бутерброде, между письмом из благотворительного фонда Макмиллана и флаером новой службы доставки пиццы.

Кто вообще, черт подери, в наше время шлет бумажные письма? Даже у моей семидесятивосьмилетней матери есть электронная почта, аккаунты в «Твиттере» и «Фейсбуке». Честно говоря, она намного более продвинутая, чем я. Я вообще немного луддит.[6] Мои ученики без конца удивляются, что я воспринимаю все эти разговоры о «Снэпчате», «фолловерах», «тэгах» и «Инстаграме» как болтовню на иностранном языке. «А я-то думал, что учу их английскому», — вот как я частенько говорю. И я не имею ни малейшего понятия, о чем они болтают, черт бы их побрал.

Я не могу разобрать почерк на конверте, но я и свой с трудом понимаю. Мы теперь живем в мире клавиатур и сенсорных экранов. Сидя за кухонным столом и потягивая кофе, я распечатываю конверт и извлекаю из него содержимое. Хотя нет, вру. Я действительно сижу за столом и действительно изучаю письмо, но кофе просто стоит рядом и медленно остывает.

— Ну и что это такое?

Я вздрагиваю и оглядываюсь. В кухню входит Хлоя — она зевает и все еще выглядит помятой со сна. Крашеные черные волосы распущены, рваная челка стоит торчком, так, словно ее лизнула корова. На ней старая толстовка с логотипом «Cure», а на лице виднеются остатки вчерашнего макияжа.

— Гляди, — говорю я, помахивая письмом. — Это называется «письмо». В былые времена при помощи этих штук люди общались между собой.

Она награждает меня уничтожающим взглядом и показывает средний палец:

— Я знаю, ты что-то говоришь, но все, что я слышу, — это «бла-бла-бла»!

— Вот главная проблема молодежи. Вы просто не слушаете.

— Эд, я, конечно, понимаю, что ты мне в отцы годишься, но почему ты нудишь, как мой дед?

Она права. Мне сорок два, а Хлое за двадцать. Наверное. Она никогда не говорит, сколько ей лет, а я слишком джентльмен, чтобы спрашивать. Разница между нами не так уж и велика, но иногда кажется, будто нас разделяет несколько десятков лет.

Хлоя — юная, крутая и вполне может сойти за подростка. А я — не уверен, но, наверное, мог бы сойти за пенсионера. Мягко говоря, меня уже можно назвать потрепанным. Заботы и переживания не особенно щадили меня. Мои волосы все еще густые и почти черные, но морщины от смеха вокруг рта уже не кажутся забавными. Как и многие высокие люди, я сутулюсь. Хлоя называет мою любимую одежду «нищебродским шиком» — сплошь костюмы, жилеты и туфли. У меня, конечно, есть джинсы, но на работу я их не надеваю, разве что в те дни, когда хочу спрятаться от всех в своем кабинете. А работаю я почти всегда, даже занимаюсь репетиторством на каникулах.

Это потому, что мне нравится преподавать, и я не уверен, что кто-то еще так же сильно любит свою работу, как я. А я люблю, потому что мне нужны деньги. И как раз по этой причине Хлоя здесь живет. Она снимает у меня жилье. Мы друзья. Надеюсь.

Надо сказать, мы очень странная парочка. Обычно я не пускаю к себе таких жильцов. Но меня как раз подвел очередной потенциальный съемщик, а дочь моего знакомого знала «одну девчонку», которая срочно нуждалась в жилье. Мы сговорились. Идея была неплоха. Как и идея завести себе компанию. Наверное, это странно, что я вообще искал жильца? Я ведь довольно неплохо зарабатываю. К тому же дом, в котором я живу, достался мне от матери. Уверен, большинство думает, что это, должно быть, очень спокойная и свободная от всяких выплат по ипотекам и прочему жизнь.

Печальная правда заключается в том, что этот дом был куплен, когда процентная ставка представляла собой двузначное число. Мы заложили дом один раз, чтобы сделать ремонт, а потом еще раз, чтобы оплатить лечение отца, когда стало ясно, что умирать дома слишком дорого.

Мы с мамой долгое время жили вдвоем. А пять лет назад она встретила Джерри, веселого экс-банкира, который очень хотел удрать подальше от всего и своими руками построить экологически чистое жилье где-то в графстве Уилтшир, на природе. Не имею ничего против Джерри. «За» тоже ничего не имею, но, похоже, мама с ним счастлива, а это, как мы любим себе врать, — самое главное.

Думаю, часть меня, даже несмотря на то, что мне уже сорок два, просто противится тому, чтобы мама была счастлива с каким-то другим мужчиной, кроме папы. Знаю, это так по-детски, незрело и эгоистично. В этом я хорош.

К тому же в семьдесят восемь лет маме вдруг стало решительно наплевать на все. Конечно, она не говорила этого, когда собралась переехать к Джерри, но подтекст я уловил:

— Я просто хочу убраться отсюда подальше, Эд. Тут слишком много воспоминаний.

— Ты хочешь продать дом?

— Нет. Я хочу, чтобы он достался тебе. Немного любви и заботы, и из него выйдет чудное семейное гнездышко.

— Мам! У меня и девушки-то нет, о какой семье мы говорим?

— Никогда не поздно, знаешь ли.

Я ничего не ответил.

— Не хочешь жить в этом доме — можешь его продать.

— Дело не в этом. Я… я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

— От кого письмо? — спрашивает Хлоя, подходит к кофемашине и ставит в нее кружку.

Я засовываю письмо в карман халата.

— Не важно.

— О-о-о, интрига!

— Не совсем. Просто это… старый знакомый.

Она приподнимает бровь:

— Что, еще один? Слушай, они как грибы. Я и не знала, что ты был такой звездой.

Я хмурюсь, но тут же вспоминаю, как рассказывал ей о том, что ко мне на ужин придет гость.

— Какой удивленный тон!

— Да, удивленный. Для такого нелюдимого типа у тебя как-то многовато друзей.

— Все мои друзья здесь, в Эндерберри. И ты их знаешь. Это Гав и Хоппо.

— Они не в счет.

— Почему?

— Потому что они — не друзья. Вы просто знаете друг друга всю жизнь, вот и все.

— Именно таких людей и называют «друзьями», разве нет?

— Нет. Таких людей называют «узким кругом». Вы вынуждены общаться, потому что привыкли к этому, потому что у вас есть общее прошлое, но не потому, что очень этого хотите.

Она была права. В каком-то смысле.

— Не важно. — Лучше сменить тему. — Я пойду собираться. Мне нужно в школу.

— Сейчас же каникулы!

— Вопреки расхожему мнению, работа учителя не заканчивается с наступлением летних каникул.

— Никогда не думала, что ты — фанат Элиса Купера.[7] Я была о тебе лучшего мнения.

— Мне нравится его музыка, — невозмутимо отзываюсь я.

На лице Хлои появляется та самая кривая улыбочка, которая чудесным образом превращает ее простоватые черты в совершенно очаровательные. Есть такие женщины. Поначалу они могут казаться необычными, даже немного странными, но затем — всего одна мимолетная улыбка или приподнятая бровь, и они преображаются.

Думаю, я немного влюблен в нее, хотя никогда в этом не признаюсь. Я знаю, что для нее я скорее дядюшка-опекун, чем потенциальный парень. А я не хочу внушать ей дискомфорт и мысли, что я испытываю к ней нечто большее, чем отцовскую любовь. К тому же мне прекрасно известно, что в таком маленьком городке отношения со столь юной особой могут быть истолкованы неверно.

— Ну и когда придет этот твой «старый знакомый»? — спрашивает она, усаживаясь со своим кофе за стол.

Я отодвигаю стул и встаю.

— Около семи. — Молчу пару секунд. — Будем рады, если ты присоединишься к нам.

— Спасибо, но я пас. Не хочу портить ваш вечер воспоминаний.

— О’кей.

— Может, в другой раз. Судя по тому, что я прочитала, он вроде бы интересный персонаж.

— Да. — Я выдавливаю из себя улыбку. — Интересный — не то слово.

Школа находится в пятнадцати минутах бодрой ходьбы от моего дома. Но сегодня, в такой приятный и теплый летний день, укрытый под тонким слоем облаков, пересеченных редкой лазурью, этот путь превращается в прогулку. Отличная возможность немного привести мысли в порядок перед работой. В учебный семестр это полезная привычка. Многих детей из Академии Эндерберри, у которых я преподаю, можно назвать «сложными». Во времена моей молодости их бы назвали «кучкой мелких засранцев». Иногда я подолгу настраиваюсь перед встречей с ними. А когда и это не помогает, единственное, что меня спасает, — это рюмка водки, выплеснутая в утренний кофе.

Как и многие другие маленькие города, Эндерберри может показаться неискушенному глазу прекрасным местом для жизни. Сплошь изящные улочки, вымощенные булыжником дороги, чайные магазинчики и собор со своей историей. Дважды в неделю здесь появляется уличный рынок, повсюду — уйма очаровательных парков и возможностей полюбоваться речными видами. Если немного проехаться на машине, можно с легкостью попасть на песчаные пляжи Борнмута или на открытую пустошь Нью-Форест. Однако, если сковырнуть верхний слой, можно с такой же легкостью убедиться, что все это — лишь глазурь для туристов. Занятость здесь привязана к определенному сезону, и уровень безработицы очень высок. Толпы неприкаянной молодежи постоянно шатаются по магазинам и паркам. Шестнадцатилетние мамы возят по главной улице орущих младенцев в колясках. Это, конечно, не такое уж обычное явление, но в последнее время оно стало довольно частым. Или это только мне так кажется. Ведь весьма нередко с возрастом приходит не мудрость, а нетерпимость.

Я дохожу до ворот парка Олд-Мидоу. Это земля моего детства. Она определенно изменилась с тех пор. Здесь появился скейт-парк, а та игровая площадка на другом конце парка, где частенько зависала наша «банда», сменилась более современной и модернизированной зоной отдыха. Появились качели на веревках, огромная горка-тоннель, спуски на канатах и куча всевозможных классных штук, о которых мы и мечтать не могли, когда были детьми.

Странно, но старая игровая площадка тоже никуда не делась — она все еще находилась там, заброшенная и запущенная. Домик весь проржавел, тросы качелей кто-то спутал и обмотал вокруг рамы, а некогда яркая краска на деревянной карусели пошла пузырями и облупилась. Теперь ее покрывали граффити, сделанные теми, кто и сам уже давным-давно позабыл, почему Хелен — сучка и почему они когда-то обвели имя Энди В. сердечком.

Я стою возле этой площадки пару минут. Просто смотрю и вспоминаю…

Слабый скрип качелей, покусывающий холодок раннего утра, крошки белого мела на черном асфальте. Еще одно послание. Но на этот раз другое. Это не меловой человечек, это… что-то иное.

Я резко оборачиваюсь. Только не сейчас! Только не снова! Я не хочу, чтобы меня опять втянули во все это…

В школе я не задерживаюсь надолго. Заканчиваю все дела еще до обеда, собираю книги, запираю дверь и снова иду в центр.

«Бык» все еще стоит на углу главной улицы. Последний из «коренного населения». Раньше в Эндерберри было еще два паба, «Дракон» и «Уитчиф», а затем сюда въехала новая сеть. Старые заведения начали закрываться одно за другим, и родителям Гава пришлось урезать цены. Они позволили устраивать в пабе девичники, ввели «счастливые часы» для посетителей и «семейные дни» — что угодно, лишь бы выжить.

В конце концов они поднакопили деньжат, переехали на Майорку и открыли там бар «Бритц». Гав, который работал в «Быке» на полставки с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать, получил полную власть над пивными бочонками и остался среди них навсегда.

Я толкаю тяжелую дверь и вхожу внутрь. Хоппо и Гав сидят за нашим столом в углу у окна — как и всегда. Гав все такой же огромный — и именно по этой причине мы еще не забыли, почему в детстве звали его Толстяком, — однако теперь его жир превратился в мышцы. Его руки, сплошь испещренные толстыми венами, похожи на стволы деревьев. Лицо у него грубое, как будто вытесанное из камня, а короткие волосы поседели, и их стало намного меньше.

Хоппо почти не изменился. На нем его обычная роба водопроводчика, и если немного прищуриться, то его с легкостью можно принять за двенадцатилетнего мальчишку, стащившего отцовскую одежду.

Они увлечены каким-то разговором и почти не притронулись к стоящим перед ними напиткам. «Гиннесс» для Хоппо и диетическая кола для Гава — он редко пьет.

Я заказываю «Тэйлор Милд» у угрюмой девушки за стойкой. Она хмурится — сначала на меня, а потом — на пивной бочонок, так, словно тот ее смертельно обидел.

— Нужно поменять бочонок, — ворчит она.

— Хорошо.

Я жду. Она возводит глаза к потолку.

— Я принесу вам.

— Спасибо.

Отворачиваюсь и прохожу вглубь бара. Оглянувшись на ходу, я вижу, что девица даже с места не сдвинулась. Я присаживаюсь на шаткий стул рядом с Хоппо.

— Добрый вечер.

Они поднимают головы, и я тут же понимаю: что-то не так. Что-то случилось. Гав неожиданно отталкивается от стола. Его мускулистые руки резко контрастируют с обрюзгшим телом, покоящимся в инвалидной коляске.

Я разворачиваюсь на стуле:

— Гав. Что…

Его кулак взлетает к моему лицу, и моя левая щека взрывается от боли. Я падаю на пол.

Он смотрит на меня сверху вниз:

— И давно ты узнал?

1986 год

И хотя Толстяк Гав являлся негласным лидером нашей банды, к тому же самым здоровенным среди нас, он был самым младшим.

Его день рождения приходился на начало августа, на летние каникулы. И мы все этому жутко завидовали. Особенно я. Ведь я был самым старшим. Впрочем, мой день рождения тоже выпадал на каникулы — я родился за три дня до Рождества. А это означало, что я никогда не получал два настоящих подарка — или один большой, или все же два, но так себе.

А вот Толстяк Гав всегда получал кучу подарков. И не только потому, что его родители были такими крутыми, а еще и потому, что у него был целый миллион родственников. Сплошные тетушки, дядюшки, кузены, дедушки, бабушки, прадедушки и прабабушки. Этому я тоже немного завидовал. У меня были только мама, папа и бабушка, но с ней мы виделись очень редко, потому что она жила далеко и «маленько свихнулась» в последнее время, как часто говорил папа. В гостиной у нее всегда было жарко и чем-то воняло, а по телевизору вечно шел один и тот же фильм.

— Правда, Джули Эндрюс[8] красавица? — вздыхала она, глядя в телевизор затуманенным взором. Мы все в этот момент обычно кивали, говорили: «Да, конечно!» и пытались жевать сухое печенье в форме танцующих оленей.

Родители Гава каждый год устраивали для него шикарную вечеринку. В этом году они решили сделать барбекю. Говорили, что будет фокусник, а потом дискотека.

Моя мама, увидев приглашение, первым делом возвела глаза к потолку. Я знал, что ей не нравятся родители Гава. Однажды я слышал, как она сказала папе, что они «ведут себя как заразы». Повзрослев, я понял, что на самом деле она сказала «напоказ», но в течение долгих лет я думал, что она считает, будто они разносят какую-то странную инфекцию.

— Дискотека, Джефф? — спросила она у папы странным тоном. Я не мог понять, хороший он или нет. — Что ты об этом думаешь?

Папа отвлекся от раковины, в которой мыл посуду, и уставился на флаер.

— Звучит весело, — сказал он.

— Ты не пойдешь, пап, — встрял я. — Это вечеринка для детей. Тебя не приглашали.

— Вообще-то приглашали, — сказала мама и взмахнула флаером. — «Мамы и папы, приходите и приносите сосиски».

Я перечитал приглашение и нахмурился. Мне эта идея такой веселой не показалась. Совсем.

— Что ты подаришь Гаву на день рождения? — спросил меня Хоппо.

Мы сидели в парке на лестнице, болтали ногами и ели замороженную колу. Мерфи, старый черный лабрадор Хоппо, дремал в тени под нами, на земле.

Дело было в конце июля, почти через два месяца после того ужасного дня на ярмарке и за неделю до дня рождения Толстяка Гава. Все вроде бы вернулось на круги своя, и я был очень этому рад. Я не принадлежал к тем детям, которым нравятся острые ощущения и драмы, — был и остаюсь тем, кому вполне по душе обычная рутина. Даже когда мне было двенадцать, в моем ящике с носками царил порядок, все книжки и кассеты разложены в алфавитном порядке. Возможно, потому, что все остальные вещи в моем доме постоянно пребывали в состоянии хаоса. Для начала, даже сам дом не был до конца достроен. Это обстоятельство, в числе прочих, отличало моих родителей от родителей всех остальных детей, которых я знал. Не считая Хоппо, который жил со своей мамой в старом домике с террасой, большинство детей из нашей школы обитали в симпатичных современных домах с аккуратными квадратными садиками — совершенно одинаковыми.

Мы жили в старом и уродливом викторианском доме, который со всех сторон окружал лес. На заднем дворе раскинулся гигантский сад, границу которого я так и не смог найти. А на втором этаже как минимум в двух комнатах на потолке зияли такие большие дыры, что сквозь них можно было увидеть небо.

Родители купили эту викторианскую развалину, когда я был совсем маленьким, то есть восемь лет назад, и, насколько я мог судить, работы и сейчас хватало. Если главные комнаты выглядели вполне жилыми, то стены в коридорах и на кухне были жутко ободранными, а полы голыми, без единого коврика.

Наверху располагалась старая ванная комната: доисторическая эмалевая ванна, в которой, в свою очередь, помещалась резиденция местного паука. Еще там находились протекающая раковина и древний унитаз с длинной цепью для смыва. Душа у нас не было.

В мои двенадцать лет все это казалось мне до ужаса постыдным. У нас даже не было электрокамина. Чертово средневековье.

— Когда мы закончим ремонт? — спрашивал я иногда.

— Для этого нужны время и деньги, — обычно отвечал папа.

— А разве у нас нет денег? Мама же врач. Толстяк Гав говорит, что врачи зарабатывают кучу денег.

Папа вздыхал:

— Мы уже обсуждали это, Эдди. Толст… Гэвин не знает всего. А ты должен помнить, что моя работа не так хорошо оплачивается, как некоторые другие… или хотя бы обычные.

После этого я несколько раз чуть было не ляпнул ему в ответ: «Так почему ты тогда не найдешь себе нормальную работу?!» Но это больно ранило бы папу, а этого я делать не хотел.

Я знал, что он и так часто чувствует себя виноватым из-за того, что не зарабатывает столько же, сколько и мама. Да, он писал для журналов, но между делом пытался создать и собственный роман.

— Все изменится, когда я стану знаменитым писателем, — часто говорил он, смеясь и подмигивая. Он делал вид, что шутит, но про себя я всегда думал, что он верит, будто когда-нибудь это действительно случится.

Но этого так никогда и не случилось. Хотя могло в какой-то момент. Я знаю, что он разослал свои рукописи нескольким агентам, и некоторые из них даже заинтересовались. Но почему-то из этого так ничего и не вышло. Возможно, если бы он не заболел, то смог бы когда-нибудь добиться желаемого. Когда болезнь добралась до его головы и начала пожирать сознание, первым делом она поглотила то, чем он дорожил больше всего, — умение обращаться со словами.

Я глубже вгрызся в мороженое.

— Пока не думал об этом, — ответил я Хоппо.

Я солгал. Я думал об этом, думал много и долго. Этот подарок представлял собой настоящую проблему. Толстяк и без того имел все, трудно было понять, что еще можно ему купить.

— А ты? — спросил я.

Тот пожал плечами:

— Не знаю пока что.

Я решил сменить тактику:

— Твоя мама пойдет на вечеринку?

Хоппо скривился:

— Точно не знаю. Может, ей придется работать.

Мама Хоппо работала уборщицей. Ее старенький «Робин Релиант», груженный швабрами и ведрами, частенько с грохотом проезжал по нашей улице.

Железный Майки называл ее цыганкой, когда этого не слышал Хоппо. Мне казалось, что это довольно грубо, но, надо признать, она, с ее всклокоченными седыми волосами и платьями-балахонами, действительно немного напоминала цыганку.

Понятия не имею, где был отец Хоппо. Он никогда не рассказывал о нем, но я всегда думал, что он бросил их, когда Хоппо был еще совсем маленьким. У него был старший брат, но тот вроде бы ушел в армию. Вспоминая прошлое, я часто думаю о том, что мы все держались вместе, потому что ни у кого из нас не было «нормальной» семьи.

— А твои мама и папа будут? — спросил Хоппо.

— Думаю, да. Просто… надеюсь, что они не превратят это все в тоску болотную.

Он пожал плечами:

— Все будет хорошо. Там же будет фокусник.

— Ага.

Мы ухмыльнулись друг другу, а потом Хоппо сказал:

— Можем пройтись по магазинам, если хочешь, поищем, что можно подарить Толстяку Гаву.

Я засомневался. Мне нравилось гулять с Хоппо. С ним не нужно было казаться умнее, чем ты есть. Или напрягаться. С ним я чувствовал себя очень легко.

Хоппо никто не назвал бы вундеркиндом, но он был из тех ребят, которые хорошо знают, как устроен этот мир. Он не пытался нравиться всем, как Толстяк Гав, и никем не прикидывался, в отличие от Железного Майки. И я уважал его за это.

Поэтому я грустно сказал ему:

— Прости, не могу. Мне нужно домой, я обещал помочь папе кое с чем.

Это была моя обычная отмазка. Никто не сомневался в том, что в нашем доме всегда найдется работа. Хоппо кивнул, доел мороженое, скомкал обертку и бросил на землю.

— Хорошо. Ладно, пойду выгуляю Мерфи.

— Ага. Увидимся!

— Пока.

Он убежал. Его волосы развевались на бегу, рядом с ним трусил Мерфи. Я бросил обертку от своего мороженого в урну и пошел в противоположную сторону — домой. А когда убедился, что меня уже не видно, развернулся и снова направился в город.

Я терпеть не мог врать Хоппо, но есть такие вещи, которые ты должен делать один, даже без помощи лучших друзей. У детей тоже могут быть секреты. Иногда их секреты даже больше, чем у взрослых.

Я знал, что, ко всему прочему, был в нашей «банде» еще и самым большим «ботаником». Зубрилой и даже немного белой вороной. Я был из тех детей, которым нравится коллекционировать марки, монетки, модели автомобилей. И прочий хлам, вроде ракушек, птичьих черепушек, подобранных в лесу, потерянных ключей. Мне нравилась сама идея — что я могу проникнуть в дома владельцев этих ключей, если захочу, пусть даже я и понятия не имел, кому они раньше принадлежали и где находятся эти дома.

Я очень дорожил своей коллекцией — тщательно ее скрывал и хорошенько за ней присматривал. Думаю, все дело в том, что мне просто нравилось чувствовать, будто я хоть что-то держу под контролем. Обычно у детей нет возможности управлять даже собственной жизнью, но в этом случае только я один знал, что находится в моих коробочках, и только я мог добавлять туда что-то или, наоборот, выбрасывать.

После случившегося на ярмарке я увлекся этим еще больше. Я подбирал то, что находил, или то, что роняли окружающие. И при этом стал замечать, какими рассеянными могут быть люди. Они не понимали, как это важно — беречь то, что имеешь, ведь может наступить день, когда все это исчезнет навсегда!

А случалось и так: если я натыкался на какую-нибудь вещь и понимал, что она моя и только моя, я брал ее. И не платил.

Эндерберри был не таким уж большим городом, но летом его заполняли туристы. В основном американцы. Они шатались по городу, создавая пробки на узких улочках, носили рубашки с цветочным узором и мешковатые шорты; щурились, вглядываясь в карты, и тыкали пальцами в здания.

Из достопримечательностей, не считая кафедрального собора, в городке имелась торговая площадь с большим универмагом «Дебенхамс»,[9] множеством маленьких чайных магазинчиков и дорогим отелем. На главной улице было скучно — там стояли только супермаркет, аптека и книжный магазин. Впрочем, все же один большой магазин там был — «Вулворт».[10]

Когда мы были детьми, мы обожали «Вулворт», или «Вулли», как его все называли. Там продавалось все, что душе угодно! Бесконечные ряды всевозможных игрушек — от больших и дорогих до дешевой мелочи, которой можно было купить целую тонну, и потом все равно осталась бы куча монет на конфеты. А еще там работал довольно злой охранник по имени Джимбо, которого мы боялись. Джимбо был скинхедом, и я слыхал, что все его тело под униформой покрыто татуировками. А еще — что у него на спине набита гигантская свастика.

К счастью, Джимбо не отличался старательностью в работе. Большую часть времени он проводил на улице у магазина — курил и пялился на девушек. Если у тебя хватало мозгов и ты был довольно шустрым малым, всегда удавалось дождаться момента, когда он отвернется, и прошмыгнуть в магазин.

Сегодня мне сопутствовала удача. Возле телефонной будки как раз крутилась стайка девочек. Погода стояла жаркая, так что все они были в юбочках и шортиках. Джимбо, привалившись к углу, держал сигарету в руке и пускал слюни, глядя на них, несмотря на то, что все эти девочки были на пару лет старше меня, а ему было уже под тридцать.

Я перебежал дорогу и проскользнул в дверь. Передо мной тут же раскинулся весь магазин. Слева тянулись длинные ряды с конфетами и карамельками на развес. Справа находились кассеты и пластинки. Но я не мог остановиться и насладиться всем этим или даже немного замешкаться, потому что это сразу же заметил бы кто-то из сотрудников.

Я направился прямиком к игрушкам, прикидывая свои возможности. Эта слишком дорогая. Эта слишком большая. Слишком дешевая. Слишком глупая…

А затем я увидел его.

Шар, отвечающий на вопросы. У Стивена Гиммела был такой. Я помнил, как он один раз принес его в школу, и я все время думал, что эта штука — просто класс. А еще я точно знал, что у Толстяка Гава такого нет. Уже одно это делало вещь особенной. Как и то, что этот шарик был последней игрушкой на полке.

Я взял его и огляделся. А затем молниеносно запихнул шар в рюкзак.

Потом я направился к конфетам. Теперь следовало проявить стойкость и мужество. Я чувствовал, как тяжелый шар в рюкзаке бьет меня по спине. Взяв бумажный пакет для конфет, я заставил себя немного помешкать и потянуть время — сделал вид, будто не могу выбрать между шипучими конфетами в виде бутылочек колы, белых мышек и летающих тарелок. А затем подошел к кассе. Полная женщина с пышными кудрявыми волосами взвесила конфеты и улыбнулась мне:

— Сорок три пенни, милый.

— Спасибо.

Я протянул ей нужное количество мелочи. Она пересчитала монеты и нахмурилась:

— Не хватает одного пенни, милый.

— Ох…

Вот черт. Я снова сунул руку в карман. Больше у меня не было.

— Эм-м, наверное, я отсыплю немного, — сказал я. Мои щеки горели, ладони вспотели, а рюкзак вдруг стал тяжелым, как никогда.

Кудрявая женщина окинула меня взглядом, а затем вдруг наклонилась вперед и подмигнула. Веки у нее были мятые, как бумага.

— Не переживай, малыш. Сделаю вид, что обсчиталась.

Я схватил свой пакет:

— Спасибо!

— Ну же, беги.

Дважды мне повторять не стоило. Я выбежал обратно на солнце и пронесся мимо Джимбо, который как раз докурил и едва взглянул на меня.

Я добрался до главной улицы. Мой шаг все ускорялся, пока наконец волнение, восторг и чувство триумфа не заставили меня сорваться на бег. Весь оставшийся путь до дома я пробежал с широкой безумной улыбкой на лице.

Я сделал это! И уже не в первый раз! Мне не хотелось думать, что я — какой-то плохой ребенок. Я старался быть добрым, не крысятничать за спинами у друзей и никогда их не предавать. Даже старался слушать родителей. В свою защиту хочу сказать, что деньги я никогда не воровал. Если бы я нашел чей-то бумажник, то вернул бы со всеми деньгами (ну, может, оставил бы себе семейное фото).

Я знал, что поступил неправильно, но, как я уже говорил, у всех есть свои секреты, все знают, что не должны что-то делать, и все равно делают. Моей тайной стали вещи. Я был коллекционером. Но вот что странно: я облажался и попался всего один раз — когда попытался вернуть украденное.