Питер уселся поудобнее и почувствовал, что готов еще сколько угодно долго внимать эпохальному повествованию Корса Канта. Он отхлебнул вина и почувствовал, как приятное тепло разливается по телу.

— Они оба пришли к заключению, что клетки злокачественны.

Однако размышления не оставляли его. «От Бристоля в Гластонберри… Значат ли что-нибудь мили, когда речь идет о столетиях? – У Питера голова шла кругом. Бланделл утверждал, что он попадет в тело человека, „наиболее близкого по духу“, но не наиболее близкого географически. – О Господи, какое счастье, что я не угодил в какого-нибудь солдата на ирландской границе! Ну а Селли-то где приземлилась? И как она ухитрилась что-то такое сотворить, что получился мир, где целые города, народы, а может, и вся Англия перестали существовать?»

Дана почувствовала комок в горле. К глазам подступили слезы, но она постаралась не расплакаться. Она сделала глубокий вдох и выдох, ощущая беспокойное покалывание в суставах. Несмотря на все ее старания, по щекам полились слезы. Нил дала ей бумажную салфетку, и Дана приложила ее к глазам.

Прищурившись, Питер наблюдал за Гвинифрой. Та отодвинулась от него и принялась терзать юношу-барда. Жена Артура пыталась всеми силами отвлечь Корса Канта от игры на арфе. А девушка с волосами цвета багряной осенней листвы, прячась за гобеленом, метала в супругу Артура гневные взгляды, подобные молниям. Анлодду явно не радовало то внимание, которым Гвинифра одаривала Корса Канта.

Питер наблюдал за Гвинифрой – Гиневрой, стараясь не обращать внимания на то, как на нем самом сказывается это наблюдение. «А может, это она? Нет, слишком невероятно. Когда я обнаружил себя в теле Ланселота, я по-прежнему обладал своим умом, своей личностью». Гвинифра слишком легкомысленна. Не то чтобы дурочка, но ей явно не до политики. Разве сюда направила бы свои стопы ирландская террористка? Питер глянул на обворожительную грудь Гвинифры и стыдливо отвернулся. Он решительно вычеркнул Гвинифру из списка подозреваемых.

Нил положила очки на стол.

«Ну хорошо, моя сказочная фея, но где же ты прячешься? Ты уже узнала меня, поняла, что я явился сюда за тобой следом?»

Слова проплывали по сознанию Питера – слова из песни, которую он впервые услышал четверть века назад, в той жизни, которая осталась в лаборатории Уиллкса. Слова навязчиво лезли в голову, терзали, словно мигрень: «Soul of a woman…» .

— Утешительно то, Дана, что обнаружили вы болезнь очень рано и на стадии, которая считается не агрессивной. У нас имеется ряд возможностей.

Эту песню в тысяча девятьсот шестьдесят девятом он слушал дни и ночи напролет. Тогда ему было восемнадцать. Год выдался трудный. Питер тогда открыто восстал против собственного отца. Тот упорно настаивал на том, чтобы Питер отправлялся в паломничество на запад, то бишь поступал в Сэндхерст. А сам Питер, успевший недолго прослужить в армии, не желал отправляться никуда дальше Гайд-парка Карбэби-стрит и Альберт-Холла. Ну, и конечно, победу одержал отец.., как всегда.

Дана подавила в себе гнев. Нет, она не будет ни впадать в истерику, ни паниковать. Не станет жалобно сетовать на то, что это случилось именно с ней, а не с кем-нибудь другим. Она не желает превратиться в статистическую единицу, в одну из тех, кто умирает каждые двенадцать минут, одну пятую ее расчетного часа, черт бы его побрал. Ей всего тридцать четыре. Ей надо поднимать дочь. Из чувства долга и желания сохранить профессиональную выдержку в разговоре с другой женщиной-профессионалом она спросила:

«Soul of a woman». Для Питера эти слова имели особое значение. Его тогдашняя подружка, Зенобия Веджворт, бросила его ради оксфордского преподавателя. В тот день, когда Питер увидел их рука об руку в соборе, он отправился к парикмахеру, сбрил бороду, загнал кому-то всю свою коллекцию пластинок и позвонил в Сэндхерст, чтобы сказать: «Забирайте, я ваш, с потрохами».

Питер заморгал и очнулся от воспоминаний. «Будь он проклят, этот гашишный дым!» – мысленно выругался он.

— Какие же возможности у нас имеются?

Меровий и Артур, наклонив головы друг к другу, продолжали беседовать все так же негромко и доверительно. Ланселот, он же Питер, Слушал, не понимая ни слова, – он только знал, что разговор идет очень важный. «Записать бы, так, может, парень-бард помог бы мне понять, о чем речь, если, конечно, разбирается в латыни».

Питер полез в карман, кармана не обнаружил. Открыл кошель, не нашел там ничего, хоть отдаленно напоминающего бумагу и карандаш. – Он обернулся к мужчине, сидевшему слева от него.

— Можно удалить грудь, тогда…

– Прошу прощения, – пробормотал он, – не найдется ли здесь бумаги.., или.., пергамента и чернил?

Мужчина вытаращил глаза, раззявил рот. Потом схватился за живот и дико расхохотался.

— Нет. — На память пришла мать. Доктор Нил кивнула.

– Ну сказанул, Ланселот! – отсмеявшись, прохрипел он и саданул Питера по плечу.

— Я тоже не рекомендовала бы удаление в данном случае. Вам я рекомендовала бы, что называется, СГЛ — Сохраняющее Грудь Лечение.

– И правда, сказанул так сказанул, – смущенно проговорил Питер.

— Звучит как приятное наименование не очень-то приятных действий.

«Проклятие! Угораздило меня оказаться в теле безграмотного! И что же теперь делать?»

— Обычно мы удаляем уплотнение вместе с некоторой частью окружающей ткани для дальнейшего исследования. Этому будет сопутствовать маленькая дополнительная операция — иссечение части мышечной ткани и лимфоузлов под мышкой с последующим облучением.

Ему снова стало дурно при мысли о том, куда же девался настоящий, смещенный присутствием его личности Ланселот. И он снова почувствовал себя бутылкой шампанского, из которой наружу рвется томящееся под давлением вино, стремясь вышибить пробку. Питер скрипнул зубами, сжался, как при крутом вираже во время воздушного боя. Давление изнутри немного ослабло. На миг в голове у него стрельнуло, как это бывает у пилота, очнувшегося после мгновенного обморока. Боль не покидала его.

Артус и Меровий продолжали беседовать. А у Ланселота – ни бумаги, ни чернил.

Дана потерла лоб и сделала еще один глубокий вдох-выдох. И через силу улыбнулась:

Оставалось единственное: закрыть глаза и слушать, слушать до боли и запомнить все, что сумеет запомнить. А потом ухитриться записать все, что запомнит, а потом найти кого-нибудь, кто смог бы это перевести. Может быть, Корс Кант.

Питер опустил голову, навострил уши и сделал вид, будто дремлет.

— Полагаю, третьей возможности — включающей путешествие на экзотический остров — мне не предоставляется?

Глава 11

Бриджет Нил покачала головой и улыбнулась — так же делано:

Корс Кант наигрывал на арфе и исполнял меланхоличную версию описания четвертой великой битвы при Каэр Луд-Дуне. Пальцы его легко бегали по струнам, а на сердце было тяжело. Анлодда не осталась, не стала слушать его пение. Наверное, ей надоели его приставания.

— К сожалению, нет.

«Неужели она не понимает, как сильно я люблю ее?» Наверное, Анлодда этого не понимала. Она не упускала возможности бросить в его адрес грубое слово или посмеяться над ним.

Она замолчала, давая Дане возможность переварить услышанное. Дана старалась успокоиться и сосредоточиться на вопросах.

«Проклятие! – думал Корс Кант. – Я знаю, что смешон. А поделать ничего не могу.., но когда ты рядом, Анлодда, мой язык превращается в шершавую ракушку, а ноги заплетаются, как стебли водорослей».

— Зачем же удалять лимфоузлы, если неизвестно, поражены ли они? — спросила она.

Наконец он допел. Половина гостей нашли себе пары и лежали на скамьях, обмирая в объятиях друг друга. Другая половина пребывала под действием винных паров и гашишного дыма. Некоторые, правда, не попадали ни в ту ни в другую половину – эти громко храпели.

— Хороший вопрос. Я посовещалась с другими докторами, и мы решили, что так будет целесообразнее, учитывая вашу наследственность — заболевание вашей матери. Кроме того, это можно будет сделать одновременно с основной операцией.

Ланселот уронил голову на грудь. Ниже, ниже.., его олова упала в чашу с фиговым супом. Он захлебнулся бы, если бы мальчишка-раб не подбежал и не вытащил его голову из чаши. Артус и Меровий заговорщицки шептались, разложив на столе карту.

— Когда вы хотите меня оперировать?

Гвинифра приказала барду сыграть что-нибудь танцевальное. Корс Кант равнодушно заиграл древнюю мелодию западного Эйра. Начало ее было робким, как исток горного ручья, но вскоре ручей стал широким и бурным, как река Кухулин. Дважды – причем один раз, будучи совершенно трезвой – принцесса утверждала, что это ее любимая мелодия.

— Как можно скорее. Сколько времени вам потребуется, чтобы уладить все прочие дела?

Она встала, задвигалась в так музыке – платье и сорочка упали к ее ногам. Обнаженная, оставшись только в золоченой сетке, украшенной драгоценными камнями, Гвинифра в танце добралась до середины зала, где пятью столами был очерчен пятиугольник. Она плела причудливую нить танца, и ее движения складывались для Корса Канта в странное заклинание.

Дана внутренне усмехнулась.

«Не Анлодда ли вышила это платье для тебя?» – гадал Корс Кант. Он смотрел на обнаженное блестящее тело Гвинифры, влажное от экстаза и изнеможения. Он отвернулся, не желая, чтобы Анлодда заметила, каков его взгляд. «Я не хочу ее, не хочу ее! – упрямо твердил юный бард, молясь о том, чтобы это было правдой. – Не ее! Я хочу мою единственную огненноволосую богиню, мою дивную вышивальщицу, мою обожаемую Анлодду».

— На все мои дела мне и полугода не хватит. На той неделе у меня погиб брат, доктор. Так что дела мои очень запутанны и так быстро их не распутать.

Принцессу окружила небольшая группа горожан и свободных мужчин и женщин. Они сбросили обувь и стали танцевать босиком на деревянном полу. Некоторые, последовав примеру Гвинифры, разделись.

— Простите. Внезапная смерть?

Из-за тучи выглянула половинка луны. Скоро рассвет. Озаренная лунным светом, откуда-то вдруг возникла Анлодда и вошла в круг. Сердце Корса екнуло от тревоги. Увы, Анлодда не стала сбрасывать с себя одежды – только сандалии скинула. На ней была туника Аполлона, или, как она сама ее называла, туника Луга , и длинная юбка, скрывавшая ноги. В свете луны и факелов туника казалась коричнево-белой, хотя на самом деле цвета ее были гораздо ярче.

— Его убили.

Сколько недель подряд Корс Кант пытался подойти к Анлодде поближе, но она словно носила непроницаемые доспехи под своими одеждами. Какая-то сила удерживала ее, не позволяла ей подпустить юного барда поближе – может быть, ее вера, а может быть, что-то еще более безумное.

— Господи. — Нил помолчала. — Так это о нем передавали в новостях — профессор юриспруденции из Грин-Лейк. О, Дана, я очень, очень сожалею. Я как-то не связала это событие с вами. Это ваш брат… простите.

На миг глаза барда заволокло слезами, но он сморгнул слезы. Не сможет Анлодда удерживать неприступную стену вечно. Рано или поздно она должна будет распахнуть ворота.

Дана кивнула:

Корсу Канту страшно хотелось присоединиться к ней в танце. Но танцоры повиновались его музыке, и музыка была львиной долей его добычи – так сказал бы грек Эзоп.

— Никогда не ожидаешь, что подобное может случиться с тобой. С другими, но не с тобой. Правда же? Мой отец говорил, что дурные вести всегда приходят по трое. От всей души надеюсь, что он ошибался. — Она поежилась. — Так с чего начинаем?

— Я бы хотела, чтоб вы встретились с хирургом, которого я рекомендую для проведения операции, а также с врачом-радиологом и терапевтом, который будет курировать сеансы облучения. Они могут помочь вам и успокоить. Кроме того, я могла бы связать вас с объединениями женщин, перенесших аналогичную операцию и переживших те же страхи. Они расскажут вам, как это будет, подготовят вас. Вы не останетесь наедине с вашими переживаниями, Дана.

Наконец Гвинифра заметила, что другие танцоры выдохлись. Она стала танцевать еще быстрее, и на каждый удар барда по струнам отвечала двумя поворотами. А потом вдруг замерла, встала на месте, как вкопанная, словно увидела вдруг страшную Горгону. Бард воспользовался этим мгновением, чтобы оборвать игру. Арфа издала последний аккорд, и он повис в тишине. Юноша сжал уставшие пальцы. Танцоры в изнеможении опустились на пол – все, кроме самой принцессы.

— Как долго я не смогу работать?

А принцесса вернулась к своей скамье, тяжело дыша, но сохранив при этом бодрость и свежесть. Струйки пота сбегали по ее ставшему скользким телу, капельки отражались в жемчужинах и медных пуговках, на которые была застегнута золоченая сеть.

Доктор Нил откинулась в кресле:

Подошли рабы и умастили принцессу прохладным маслом. Корс Кант не в силах был оторваться от созерцания прекрасной Гвинифры и вдруг заметил, что Анлодда встала на колени и следит за ним. А Корс Кант изо всех сил старался отогнать от себя мысль о том, как ему хочется оказаться на месте мальчика-раба.

— Сама операция проводится под местным наркозом. Если все пройдет как надо, вас отпустят в тот же день. Мы можем назначить операцию на пятницу с тем, чтобы за уик-энд вы пришли в себя. Дозировку и продолжительность облучения установит врач-радиолог, но обычно это производится пять дней в неделю в течение пяти или шести недель, хотя сеанс и длится по нескольку минут. Есть очень хороший кабинет недалеко от вашего офиса. Они могут назначить вам удобное время, скажем, ближе к вечеру.

Бард положил арфу на колени и мысленно проклял богиню Афродиту, создавшую тело Гвинифры из солнечного света и диких вишен. От принцессы веяло ветром неистовой любви, неслись запахи обезумевших от страсти зверей, резвящихся на тучных полях. Она не сводила глаз с барда.

Дана обхватила себя руками, внезапно ощутив озноб:

Он отодвинулся подальше от нее, но ее взгляд не последовал за ним. На самом деле она смотрела сквозь него. Корс Кант оглянулся и увидел, на кого устремлен взгляд принцессы – на одурманенного не то вином, не то дымом Ланселота.

— А нельзя сделать операцию, а облучения не делать?

Гвинифра встала, почти не сгибая ног в коленях, обошла стол, ухватила прядь волос сикамбрийца и запрокинула его голову. Затем она страстно поцеловала Ланселота в губы. Тот дернулся, попытался освободиться.

— Можно. Но я не советую. Это как бы три составные части единого курса лечения, и делается так для максимальной эффективности. А стремимся мы именно к максимальной эффективности. Более девяноста процентов женщин, обнаруживших у себя рак груди на ранней стадии и прошедших курс лечения, через пять лет считаются излечившимися.

А Гвинифра обвилась вокруг своего любимца, словно флаг вокруг древка в безветрие. Она поглаживала его спину и томно стонала.

Пять лет? Пустяк. Молли будет всего восемь, совсем еще маленькая. Кто станет водить ее в школу и забирать ее оттуда? Кто обучит ее всему, чему следует ее обучить? А оставить ее одну с Грантом… она отбросила эту мысль, даже не додумав ее до конца.

Юноша поискал глазами Бедивира. Великан благосклонно наблюдал за обнимающей Ланселота принцессой и улыбался.

Доктор Нил придвинулась к ней поближе и скрестила руки на груди:

— В США более двух миллионов женщин перенесли эту операцию и остались живы, Дана.

«Лицемер!» – подумал бард и крепче прижал к груди арфу.

— А сколько тех, кто не остался? — спросила Дана и тут же пожалела об этом.

Доктор Нил опять откинулась в кресле:

Гвинифра все теснее прижималась к Ланселоту. Глаза сикамбрийца выпучились.

— Сорок четыре тысячи за прошлый год.

Корс Кант вскочил, не в силах долее сдерживаться и со всех ног побежал от стола. Споткнулся, упал на колени, нос к носу с Анлоддой.

17

– Анлодда, – на одном дыхании выговорил Корс Кант, – не будь такой бессердечной, подари мне мгновение своей драгоценной любви.

На обратном пути из клиники Дана не могла отделаться от этой мысли. Она приговорена. Злокачественная опухоль. Рак. Злокачественная опухоль. Рак. Как ни храбрилась она в кабинете у доктора Нил, сейчас она рухнула под натиском этой безжалостной правды. У нее рак, и сколько бы ни приукрашивала этот факт доктор Нил с ее улыбчивым персоналом, нежными тонами приемной и оптимистическими данными статистики, она не могла отрицать, что рак груди — по-прежнему болезнь смертельная.

Анлодда и бровью не повела.

Дана взглянула наверх, где кучерявились белые облака. В детстве она верила, что на таких облаках обитают ангелы и что там же находятся райские врата. Ей хотелось думать, что и Джеймс сейчас там и чувствует, как он ей нужен, как всегда чувствовал это при жизни. Ей хотелось попросить у него помощи. Хотелось просить помощи у Бога. Но с Богом она давно уже потеряла всякую связь. До похорон Джеймса она даже не помнила, когда в последний раз была в церкви или беседовала с Господом.

– Не понимаю, при чем тут любовь, – презрительно процедила она. – Если только ты не зовешь совокупление лошадей, свиней и собак любовью, ибо только этого ты и хочешь от меня.

Когда загонят в угол, всякий уверует, — это тоже любил повторять отец.

– Анлодда, это не так! Я прошу лишь о жертве, которую ты принесла бы Бахусу, Афродите или Рианнон. Это всего лишь священное подношение, это крест и роза, и от этого процветают поля! Они становятся плодородными!

– Не говоря о вышивальщицах, – фыркнула Анлодда и отвела глаза. Она не желала смотреть на Корса Канта.

А что, если помолиться, воззвав о помощи? Будет ли это лицемерием? Ведь Бог милостив, не так ли? Нет, теперь она в этом не уверена.

Он скрипнул зубами, представляя себе Анлодду одетой в золотистую сетку и вертящуюся в страстном танце.

На Пятой она свернула влево и поехала в сторону Олив-стрит и работы. «Это поможет, — сказала она, обращаясь к облакам. Из глаз полились слезы. — Поможет».

– Но Анлодда, – прошептал он, – мое желание так.., велико! – Он затаил дыхание, всей душой надеясь на то, что любовный танец принцессы колдовским образом подействовал и на его возлюбленную. – Молю тебя! – шепнул он. – Давай уйдем подальше отсюда, в тихую комнату, и совершим наше жертвоприношение.

Она подкатила к обочине и разрыдалась; плечи ее тряслись. Это слишком! Слишком для одного человека! Она схватила сотовый и стала рыться в блокноте в поисках номера, переписанного с памятки, оставленной на холодильнике. Нашла номер и набрала его. Ответившего портье отеля она попросила соединить ее с номером Гранта Брауна. Соединили почти сразу же. Женский голос.

Анлодда уставилась на него, открыв от изумления рот. Перевела глаза на Гвинифру, гневно поджала губы.

– Почему именно сейчас, Корс Кант. Не эта ли женщина распалила так твою страсть? Честно говоря, не понимаю, почему бы тебе не затащить ее в лошадиное стойло, вместо того чтобы гоняться за мной, как потерявшийся щенок!

Дана досадливо нажала кнопку отбоя. Проверила цифры и вновь набрала их. Когда служащая отеля отозвалась, Дана сказала:

Корс Кант поймал и удержал на себе взгляд ее неуловимых глаз и попытался соблазнительно улыбнуться.

— Я не номер, забронированный фирмой, просила. Мне нужен номер Брауна, его личный номер.

– Анлодда, прекрасная дама, повелительница иглы и…

— Но на это имя только один номер, — возразила женщина.

– Прекрати так называть меня, Корс Кант Эвин! Эти штучки, которыми так славитесь вы, барды, годятся для рабынь и потаскух с кухни, но не для прин.., не для рожденной свободной вышивальщицы из Харлека!

Дана похолодела.

Она опустилась на пол, положила руки на колени. Прядь выбилась из-под тюрбана и упала ей на лицо.

Корс Кант опустил глаза и притворился смущенным.

— Соединить?

– Это правда, она разожгла во мне пламя страсти. Но сгораю я только от любви к тебе. Как ты можешь отвергать меня столь жестоко, когда сама принцесса каждый год в полях поклоняется Венере, а каждые два месяца устраивает сатурналии? Неужели ты заставишь меня дожидаться еще два месяца? Неужели даже тогда ты отвергнешь меня, не сжалишься над будущим урожаем?

Ответить она не могла. Мысли вихрем кружились в голове, в горле пересохло.

Анлодда прикусила губу и снова устремила взгляд к принцессе – воплощению плодородия.

— Проверьте, пожалуйста, номер, забронированный фирмой «Максвелл, Левит и Трумэн», — сказала она очень тихо, почти шепотом. — Это адвокатская контора моего мужа.

– Я.., я не знаю… Корс Кант Эвин. Я понимаю, что вам, мужчинам.., труднее сдерживаться… Я хочу сказать, если уж ты непременно должен… О, я сама не знаю, что я такое говорю!

После секундной паузы послышалось:

Она сложила руки на груди, и вид у нее стал донельзя удрученный.

— Под таким названием у нас забронированного номера нет. Вас соединить с личным номером вашего мужа?

– Наверное.., наверное, мы могли бы попробовать. Наверное, – неуверенно проговорила она. – Но что-то не так, что-то ужасно не так. Я кажусь себе тележкой без колес, которую тащит за собой сорвавшаяся с привязи лошадь!

Она встала и глазами указала барду в сторону восточного дворика. Корс Кант пошел за ней, и сердце его билось так громко, что он почти не слышал музыки. «Наконец-то, наконец-то!» Анлодда шла впереди, ступая тяжело и неровно. Она слегка дрожала, хотя крепко сжала губы и вид имела самый решительный.

— Да, — сказала она и зажмурилась, слушая звонок. Ответил тот же женский голос. Дана собралась с духом.

Она проскользнула между двумя колоннами и повела юношу к лестнице, которая вела к покоям служанок Гвинифры, где жила и сама Анлодда.

— Можно Гранта?

Пауза.

— Хм… Его нет. Он в суде. Что-нибудь передать?

Глава 12

— Нет, — сказала Дана. — Не надо.

И трубку, она нажала кнопку отбоя. Слезы горечи теперь мешались в ней со слезами досады и гнева. Она швырнула сотовый на сиденье рядом и с размаху ударила по рулю.

Даже не знаю, как меня угораздило так вляпаться! Я ведь понятия не имела, чем юные дамы занимаются в своих покоях с молодыми людьми! В Харлеке во время религиозных ритуалов мы обнимались, но все было скромно, по-римски, и «Матерь Божья» нам заменяла Митру, а может – Христа, хотя лично я большой разницы не вижу, для аристократов в Харлеке, включая и моего отца, религия была чем-то вроде маринованной сливы: говоришь, что это прелесть как вкусно, а на самом деле съешь эту гадость, и у тебя рот, как у рыбы, открывается и закрывается, и больше уже не хочется.

— Глупо. Глупо, господи, как глупо!

Ничего похожего на развеселые сатурналии, которые устраивает принцесса, у нас не было и в помине! Я никогда не падала к ногам каждого гостя, как, поговаривают, делает она, хотя я, конечно, не липну к стене, словно муха, и не глазею на то, как она развлекается, – у меня и другие дела имеются – точить топорик, следить за всякими там саксами, за Этим Мальчишкой и за тем, кто является целью моего пребывания здесь, и считать пальцы на руках и ногах, дабы удостовериться, что все они на месте, после того как я провела несколько недель в Камланне.

Поздние возвращения, игра в софтбол, пицца, которую он не хотел разделить с ней и Молли. Запах пива и курева, когда он являлся домой. Все это началось разом, когда его фирма наняла на работу эту двадцатишестилетнюю, похожую на Деми Мур девицу с нахально торчащими грудями и округлой попкой.

Мы поднимались по лестнице – я и Этот Мальчишка, и должна признаться, что мои легкие королевские ножки были тяжелы, как копыта Калумфуса, старого боевого коня моего отца, который теперь больше годится для того, чтобы тянуть повозку, а не для того, чтобы бросаться на нем в битву.

— Ах, эта? — сказал Грант, когда Дана впервые ее увидела, сказал так, будто и внимания никогда на нее не обращал. — Из младших сотрудников. Она даже и диплома не имеет.

Я исподтишка глянула на Этого Мальчишку. Нет, он совсем, совсем недурен, пониже меня ростом, но стройный и ступает уверенно, но ведь все это может измениться, когда мы с ним поженимся и рабыни станут готовить для нас еду по моим лучшим рецептам, и в конце концов мы оба растолстеем фунтов на тридцать. Волосы у него длинные, каштановые, и вьются, словно грива у самого настоящего пони. Я всегда мечтала, чтобы у меня были такие волосы. Его лицо полно тревоги и ожидания. Я была рада отметить, что не одна на этой лестнице волнуюсь и дрожу.

Дурные вести всегда приходят по трое, — произнес голос отца, и как же ненавистен был ей этот голос!

Глаз его я не видела, но знала, что они цвета лесного ореха и что они наполняются светом, когда на них падают лучи солнца или отсветы факелов, и тогда они рассыпаются мириадами цветов, как свет, когда проходит через запотевшее стекло. Ну, пусть не мириадами, но хотя бы сотнями, для которых есть названия.

Она сидела отупев, безразлично позволяя времени уходить в песок. Зазвонил сотовый. Она взяла трубку. Определитель показывал, что звонят с работы. Она рискнула ответить, подумав, что это скорее Линда, чем Крокет.

Что же происходит? Неужели я испортила все дело, ради которого попала сюда, дурацкой влюбленностью? Я казалась себе героиней греческой песни, которая отказалась исполнить свой долг из-за любви к юноше, и конечно же, я вспомнила о том, что всегда происходит, когда любовь ставится выше долга, – несчастье, разрушение, ярость богов, а потом – прямехонько в ад, к Иуде, Сизифу и остальным!

— Вы сегодня вернетесь? — спросила Линда. — Крокет ищет вас.

В легких сандалиях, скроенных на римский лад, я чувствовала под ногами грубые неровности ступеней, и когда мы наконец добрались до верха, у меня кружилась голова. Мне пришлось ухватиться за руку Этого. Мальчишку. Вид у меня, наверное, был, как у перебравшей старой карги, а ведь я ни капли не выпила, даже самого маленького рога!

— Да, — раздраженно, со вздохом сказала она. — Я в дороге. Буду через пять минут.

— Как вы, Дана?

Нежные руки барда поддержали меня. А ведь я запросто могла бы переломать ему все ребра, сжав его медвежьей хваткой. Он повел меня к покоям Гвинифры.

Она ответила не сразу — через ветровое стекло она глядела, как плывут в вышине облака, и вновь думала о брате. Наконец она проговорила:

Но сдалась я только потому, что не могла бы раскрыть Этому Мальчишке причину, по которой на самом деле оказалась в Каэр Камлание. Скажи я ему об этом – у него бы кровь застыла в жилах. А себе я пожелала всяческих напастей – чумы, оспы и прочих бед. Пусть они бы меня покарали за то, что нет у меня души истинного воина, и я не могла открыть Этому Мальчишке правды.

— Прекрасно, — после чего положила телефон на свой блокнот. Взгляд ее упал на название, записанное, когда она изучала счета Джеймса. Она опять взяла сотовый и набрала номер 411. — Компания недвижимости «Монтгомери», — сказала она оператору. — Мне по делу.

Слова у меня застряли в горле, словно кусок сухого черствого хлеба, который не можешь ни проглотить, ни выплюнуть.

Через минуту, съехав с обочины, она уже двигалась по Пятой авеню, после чего свернула на Черри-стрит. У подножия холма, не доезжая Колоннады, на углу Первой, она отыскала парковку и, подъехав к тротуару, быстро взглянула на себя в зеркальце заднего вида, проверила, как выглядит. Тушь размазалась. Нос красный. Выудив из бардачка косметичку, она как смогла привела себя в порядок. Затем она вылезла из машины, опустила в счетчик монетки по четверть доллара и пересекла мощенную булыжником площадку, по краям которой цепочки туристов ожидали, когда гид поведет их в метро. В конце века многие дома в этой части города возле Пайонир-сквер сгорели во время большого пожара, после чего красные кирпичные здания уступили место барам, ресторанам и картинным галереям, а там, где землю топтали бездомные, прямо поверх строительного мусора вознеслись новые постройки с редким вкраплением старых, не тронутых пожаром. У экономных подрядчиков ничто не пропадало.

– Корс Кант, – начала я. Он ждал, склонив голову набок, как птица, а мое сердце подпрыгивало, как Геоффанон на наковальне. – Корс Кант Эвин, – попробовала я еще раз, но теперь у меня в висках кровь стучала подобно всем горшкам и кастрюлям в камланнской кухне.

Бронзовая табличка на здании возвещала о его исторической ценности. Дана не потрудилась прочитать ее. Она поднялась по мраморным ступеням и очутилась в вестибюле, отделанном красным деревом, что придавало ему сходство с холлом старой гостиницы. На стене висел указатель, где значилось, что компания «Монтгомери» расположена на третьем этаже, офис 326. Она вошла в старомодный лифт, захлопнула дверцу. Лифт дернулся и пополз вверх. Там ее ожидал высокий — шесть лестничных пролетов — холл под крышей из толстого стекла. С потолка и деревянных решеток наверху свешивались вьющиеся растения.

– Да? – прошептал он, без сомнения, испугавшись, что я сейчас ему скажу, будто у меня назначена важная встреча.

– Нет, ничего, – промолвила я. – Просто мысль мелькнула, словно мышка пробежала по комнате, и исчезла под дверью, а ты ее едва успела заметить.

Дана отыскала офис 326 и очутилась в маленькой приемной, за столом которой сидела чернокожая женщина с затейливым маникюром. Тремя минутами спустя появилась другая женщина, одетая как капитан прогулочного катера — в белые брюки, красную блузку и синий блейзер; женщина, представившаяся Бернадеттой Джордж, провела Дану в кабинет, две стены которого были выложены красным кирпичом и в открытое окно врывался свежий ветерок вместе с шумом машин, птичьим щебетом и голосами людей на улице. Отказавшись от кофе, Дана села напротив. На экране компьютера, пока они говорили, все время мелькали, то появляясь, то исчезая, геометрические узоры.

— Простите, что без звонка, — сказала Дана. — Я оказалась поблизости и решила заглянуть. Я разбирала бумаги брата и удивилась чекам, которые он ежемесячно выписывал вашей компании.

– Ты.., уверена, что тебе этого хочется? – спросил он, и могу поклясться, что в его голосе прозвучала надежда на то, что я сейчас скажу: «Нет, не уверена». А я и вправду не была уверена.

Джордж заверила ее, что, придя без звонка, Дана ничуть не нарушила ее дневного распорядка; она выразила ей соболезнование.

— Ваш брат арендовал дом вблизи Рослина, в миле от городка. Вам знакомы эти места?

Но можно ли винить девушку за гордость? Пусть я была не уверена, пусть в животе у меня гудел пчелиный рой и сердце ушло в пятки, но на такой вопрос мог быть только один ответ: «Конечно, я уверена. Корс Кант Эвин! Не принимаешь ли ты меня за одну из мерзких придворных, которым стоит только ручкой махнуть, и ты уже поплелся за ними? Знаю я их! Одной ручкой отталкивают и другой подманивают!» – ну или что-нибудь в таком же духе. Точно не вспомню, что я ему сказала.

— Я бывала там проездом. — Дане вспомнился маленький шахтерский поселок к востоку от Сиэтла и в полутора часах езды от него, расположенный в Национальном парке Уэначи.

«Ну а Этот Мальчишка уверен в том, что хочет разделить ложе с той, что намерена совершить покушение?» – спросила себя моя совесть. Я не знала ответа, я ничего не знала. И я ничего не сказала, как солдат.

— Отыскать его там было нелегко — я про дом, не про Рослин, — сказала Джордж. — Застройщики буквально атакуют Рослин и окрестности.

Правду говорили в старых сказках. Как я могла поднять мой клинок, как могла совершить задуманное убийство, когда тот, кого я должна была убить, был, можно сказать, отцом Корсу – Этому Мальчишке, которого – это я уже тогда понимала – я могла бы когда-нибудь по-настоящему полюбить! Как же холодный, безжалостный долг мог устоять перед горячей кровью любви?

— Как же мой брат отыскал его?

Но я не просто какая-нибудь девчонка на побегушках! Я знала, кто я такая, кто мой отец, и я знала, каковы законы военного времени.

— Это моя заслуга. Ваш брат хотел дом недалеко, чтобы нетрудно было добираться на машине, но чтобы место было уединенное и не тронутое городской цивилизацией. Сначала мы смотрели дома на островах Сан-Хуан и на полуострове Олимпик, но брата вашего смущал паром. А этот дом его устроил. Ваш брат имел склонность к жизни на природе?

Я закрыла глаза, и Этот Мальчишка откинул прядь волос с моего лица. С тюрбаном я промахнулась. Этот головной убор годится для принцессы, а не для ее вышивальщицы. Я ощутила в своей руке призрачный кинжал, зная, что, когда пробьет час, я подниму его и нанесу удар, невзирая на то, кто будет моей жертвой – мальчишка или кто-то еще.

Если и имел, Дана этого не знала. С их отцом, проводившим уик-энды чаще всего за работой, а редкий досуг — за траханьем секретарши, трудно было бы развивать в себе эту склонность. Мать — та вообще под прогулкой понимала лишь хождение по магазинам.

— Что же там такого привлекательного?

Увы, еще я понимала, что этот удар унесет за собой три жизни, а не одну: когда Корс Кант переведет глаза с кровавой раны на упавшую руку убийцы, то его любовь иссохнет, как грязная лужица в аравийских песках, и ничего у него не останется, кроме тени, вызванной из Гадеса, которая будет шептать пустые пророчества, и моя душа тоже умчится прочь, и все это из-за одного удара куском остро заточенной стали!

— Прогулки и рыбалка; прямо за домом там протекает Якима-Ривер. Есть где и верховой ездой заниматься. Есть озеро с пляжем. Далековато, но там сейчас строят новый комплекс с полями для гольфа.

— Судя по счетам, брат наезжал туда каждый месяц.

Мы были обречены на геенну огненную: Анлодда будет там корчиться в муках вины. Корс Кант – страдать из-за предательства.., а Артус Dux Bellorum повалится в лужу крови, сраженный рукой служанки его собственной дражайшей супруги.

— Ваш брат арендовал этот дом в течение пяти… нет, шести… — Повернувшись к компьютеру, Джордж внесла туда какую-то пометку. — …Да, шести месяцев. Он брал ключ всякий раз, когда хотел съездить туда.

О этот вечный алый треугольник, который порадовал бы самого Софокла!

— И как часто он это делал?

Я позволила Этому Мальчишке ввести меня в мои покои. Его горячая рука обжигала мои, холодные как лед пальцы. Я с трудом передвигала ноги – боевая лошадь, смущенная слишком нежным прикосновением шпор всадника.

— Точно сказать не могу. Аренда была на целый месяц, и, на мой взгляд, было бы разумнее, если бы ключ оставался у него, но эта идея почему-то ему не нравилась.

— Почему вы так думаете?

Переступив порог, я попала во тьму – в Храм Тьмы, как говорят Строители. По щекам моим текли слезы. Ноги едва держали меня, отягощенную чувством вины.

Джордж улыбнулась:

— Мне нравился ваш брат. У меня не было сомнения в его порядочности. Я предложила ему оставить ключ себе, но он сослался на рассеянность и сказал, что обязательно его потеряет.

Глава 13

Такое тоже было абсолютно не в духе Джеймса, каким его знала Дана. Это она была безалаберна. Он же, наоборот, был крайне организованным человеком — еще одно свойство, унаследованное им, в отличие от нее.

— И он каждый раз возвращал ключ.

Питер очнулся от поцелуя взасос. Сладкий язык обвивался вокруг его языка, его кончик пытался пощекотать его небо. Он, не задумываясь, ответил на поцелуй. «Вот это сон, так сон! Но когда же я успел отключиться?»

— Таким образом, всякий раз, когда он пользовался арендой, вы об этом знали.

Он открыл глаза и увидел обнимавшую его Гвинифру. Она, прижавшись к груди Питера подобно спасательному жилету, исходила ароматами секса и благовоний. Питер ошарашенно заморгал: это не сон.

Джордж прикрыла веки — по привычке, как подумала Дана.

Гвинифра ерзала у него на коленях и томно постанывала. Питер рванулся, пытаясь встать. Толпа взревела, и он проснулся окончательно, вдруг поняв, что некоторое время пребывает в центре всеобщего внимания.

— Иногда он брал ключ трижды или четыре раза за месяц. Иногда вообще ни разу.

— А он не говорил, почему не хочет как-то упорядочить аренду?

На их парочку взирало не меньше сотни жадных глаз. Гвинифре это явно нравилось, и она, вдохновленная воплями толпы гостей, расходилась все больше и больше. Питер, одурманенный и обессиленный, пытался положить конец ее приставаниям, но страсть, исходившая от принцессы, была столь сильна, что его тело отвечало на ее ласки, и плевать ему было на то, сколько человек на него глазеет и сколько похабно свистит.

Джордж пожала плечами. Другой ее привычкой было говорить с легкой улыбкой, словно беседуя с ребенком, хотя в тоне снисходительности и не чувствовалось.

«Какая-то часть меня.., какой-то кусочек.., что-то внутри меня.., толкается, рвется, ему все равно…»

— Мы это обсуждали. Владелец был заинтересован в продаже, но ваш брат сказал, что не готов к покупке собственности. Ему нравилось приезжать туда когда вздумается. Он заявил, что очень занят и не хочет связывать себя определенным расписанием. Никакого расписания, насколько я могла судить, в том, когда ему приехать, и не было. Иногда он приезжал за ключом в рабочий день часа в три, а на следующее утро я находила этот ключ в конверте, подсунутом под входную дверь. Он, по-моему, никогда не проводил там больше суток, даже полного уик-энда ни разу не провел.

Питер стащил с себя тунику, но тут же взял в руки инородную часть себя. «Боже милосердный, что я творю? Гиневра и Ланселот… Ведь из-за их любви погиб король!»

— И он всегда завозил ключ обратно?

— Всегда.

Питер, окончательно обретя власть над собой, оттолкнул Гвинифру, однако его бедра, не повинуясь ему, продолжали совершать недвусмысленные движения…

– Нет! не со… – Слова растаяли, растворились в очередном сладком поцелуе принцессы.

— Не было ли в его машине кого-нибудь, когда он приезжал?

Ухитрившись повернуть голову в сторону, Питер поймал взгляд Кея, который отчаянно рубил воздух рукой. Питер собрал волю в кулак, стряхнул принцессу с коленей и не без труда поднялся на ноги.

Джордж покачала головой:

Он побрел в дальнюю часть зала, и рабы разбегались с его дороги, словно шары для боулинга. Только раз он оглянулся и увидел, что Артур стоит в круге света, отбрасываемого светильником, и улыбается ему вслед – учтиво, но так, что улыбка напоминает акулий оскал.

— Нет. Он всегда был один.

– Мария и Иосиф! – выдохнул Питер, ухватившись за край стола. Он наконец совладал с собой, поборол буйствующий внутри него дух. Он его почти видел – того, кто поселился у него в голове, или того, в чьей голове поселился он сам, – хитрый, грубый дикарь, король с правом на престол, похотливый варвар. Прежде Питеру никогда не доводилось испытывать такого раздвоения личности. Но он знал, кто сидит внутри него – Ланселот из Лангедока, самый настоящий Ланселот.

— Не говорил ли он чего-нибудь, что могло бы навести вас на мысль, что ездит он туда не один?

«Нужно выбраться отсюда, разыскать мальчишку и выкачать из него.., ну то есть.., допросить его.., найти эту сучку Селли и вернуть ее!»

Джордж опять покачала головой.

Он выпрямился, на миг забыв о Гвинифре, и в голову ему пришла очень несвоевременная мысль: «Вернуть Селли Корвин обратно! Но как же, каким образом я верну обратно ее и, если на то пошло, себя? Господи Иисусе!»

— Не упоминал ли он, что навещает кого-нибудь, что у него там есть знакомые?

И опять лишь покачивание головой.

«Она должна знать как», – думал Питер и мысленно произнес эти слова, как молитву. Разве такая предусмотрительная девица, как Селли Корвин, рванула бы во все тяжкие, не зная обратной дороги?

— Простите. Мне жаль, что я не смогла вам помочь больше.

Дана кивнула. Не зная, что бы еще спросить, она взглянула на часы:

Рванула бы. Могла рвануть. Специально подготовленная лазутчица из ИРА – она пойдет на любые жертвы.

— Благодарю вас за то, что уделили мне время.

Джордж встала из-за стола, чтобы проводить ее.

– А я – солдат, – прошептал Питер и нахмурился. Его лицо окаменело. – И если я не смогу вернуть ее обратно, значит, я не позволю ей сделать то, что она тут вознамерилась сделать.

— Я очень огорчена несчастьем с вашим братом. Когда я прочла об этом в газете, я просто была в шоке. Такой приятный человек. Он так мне нравился. Он производил впечатление человека очень доброго.

Питер подумал о призрачном лесном мире, лишенном следов человеческой цивилизации, и поежился. Самое гадкое, что видение этого мира затягивало, соблазняло.., мир тишины, покоя, ни тебе перенаселенности, ни загрязнения окружающей среды…

— Правильное впечатление, — сказала Дана.

Он вспомнил о том, что собирался записать латинскую часть беседы, а потом поискать переводчика. Увы, пока он дремал, большая часть запомненного выветрилась. Но кое-что в памяти все-таки сохранилось, и нужно было поскорее записать хоть это, пока и оно не забылось.

Уже в дверях Джордж сказала:

Питер побрел между столами, то и дело натыкаясь на перевернутые скамьи. Он искал письменные принадлежности. В конце концов там, где раньше сидел сэр Кей и его дружок, Ланселот нашел игральные кости с довольно странно помеченными гранями, доску, смутно напоминавшую шахматную, а рядом с доской стояла чернильница, лежало гусиное перо и клочок пергамента, на котором тянулись колонки римских цифр – игроки вели счет. Похоже, кое-кто тут все-таки умел писать и считать.

— Меня так взволновал приход полиции.

Дана остановилась:

Питер воровато огляделся по сторонам – не подсматривает ли кто за ним, схватил пергамент и яростно вывел на нем пером те несколько фраз, которые застряли у него в голове. Записав, он понял – что-то не так: фразы имели какой-то незаконченный вид. «Проклятие! Наверное, я все перековеркал!»

— Сюда приходила полиция?

— Да. Я подумала сначала, что что-то с мужем или с детьми случилось.

Он покачал головой и отправился в сторону кухни, надеясь там разыскать юного барда.

И опять эта короткая нервная улыбка.

— Что им было надо?

— Детектив сказал, что произошло убийство и они ведут расследование. Он спросил, как проехать к дому и попросил ключ.

Глава 14

— Когда это было?

— На следующий же день после убийства.

Анлодда крепко сжала руку Корса Канта и повела его вверх по лестнице, в покои, которые делила с двумя девушками. Соседок Анлодды дома не было – даже рабыни Гвинифры присутствовали на пиру, дабы служить ей. Анлодда и Корс Кант были совершенно одни.

Дана почувствовала, как в ней вспыхнул гнев.

Девушка развязала пояс, на миг растерялась, но зажмурилась и сбросила тунику.

Логан ни словом не упомянул ни что знает о доме, ни что обыскивал его.

Сорочка облегала ее тело, очерчивая маленькие груди и сильные бедра. Корс Кант тяжело дышал, гадая, с чего бы это его непреклонная возлюбленная вдруг так сговорчива сегодня.

— Детектив сказал, зачем ему нужно проникнуть туда?

«Тело белое, как морская пена, а пышные волосы – багряные, как вино». Но разве те же самые эпитеты нельзя было отнести к половине придворных дам? Почему Анлодда? Что в ней такого, чего нет в других?

Джордж покачала головой:

– Почему я? – спросила она. Корс Кант вздрогнул.

– Я не.., я не знаю, огненноволосая.

— Нет. Только то, что ему требуется осмотреть дом. Ключ все еще в полиции. Я забыла позвонить и попросить вернуть.

– Багряноволосая, – поправила барда девушка. – Корс Кант Эвин, ты гонялся за мной, как гончая за оленями! Теперь я стою перед тобой почти то.., почти раздетая, на мне одна сорочка, а ты дрожишь, как напуганный крольчонок!

Она открыла глаза, часто заморгала.

— Позвонить? И вы знаете фамилию? Кто это был?

«Плачет? – гадал бард. – И почему она смотрит на мои сандалии?»

Джордж вернулась к столу.

Голос Анлодды зазвучал мягче – не то от желания, не то от страха.

— Это был некий… — Она пролистывала свой ежедневник, начиная с конца и водя пальцем по строчкам. — Вот. Его фамилия Холмс. Детектив Дэниел Холмс.

– Я не понимаю, Корс Кант. Я… Я не знаю, что я тут делаю, почему раздеваюсь перед тобой. Не знаю, почему я стою и болтаю всякую чепуху, вместо того, чтобы упасть в твои объятия, как подобает любовнице, или надавать тебе пощечин и убежать прочь, или…

Она топнула ногой.

– О! Это все равно что пытаться удержать на поводках двух гончих, которые рвутся в разные стороны! Она подняла глаза и посмотрела на Корса Канта. Корс Кант возился с узлами на поясе, руки его дрожали, он никак не мог развязать шнурки.

18

– Анлодда, я не знаю, что ответить. Я пока еще не настоящий друид. Я знаю только, что люблю тебя. Тебя одну, и больше никого на свете.

Еще в лифте Дана набрала номер, и, проходя стеклянные двери вестибюля, она слышала сигнал. Оскальзываясь на высоких каблуках, она пересекла булыжный двор в направлении статуи вождя Сиэтла с эскимосским ритуальным жезлом.

Он пожал плечами – других слов у него не было.

На звонок он ответил односложно:

– Да? – прищурилась она. – И что же такое любовь?

— Логан.

– Что с тобой? Почему ты так спрашиваешь? Ты кто – Сократ? Любовь – это значит быть вместе. Всегда.

— Какого черта вы не сказали мне о загородном доме?

– Это ты о супружестве говоришь, Корс Кант, не о любви. В тебе говорит римлянин.