— Он чудо. Не знаю, что бы я делала без него.

Задумчиво помешивая кофе, Харви отважился задать деликатный вопрос:

— Джордж часто видится с ним?

— Разумеется. Так часто, как желает. Да только на прошлой неделе забирал его на уик-энд — целых три дня провели в Атланте.

— В Атланте? Небось ему это стоило кучу денег.

— Думаю, да. Но это было его желание, не мое.

Это был единственный раз, когда они упомянули о Джордже, хотя разговаривали еще минут двадцать или около того. Вернее, говорила Алиса, а Харви слушал и кивал и, казалось, только ждал удобного повода, чтобы уйти. Поэтому она все говорила и не могла остановиться. Неужели все одинокие люди страдают этим? Она говорила о Париже, стараясь, чтобы ее рассказ был увлекательным, но чувствовала, что неумелое, неуверенное произношение французских названий выдает, как ей было там не по себе, — никакого удовольствия.

— …И знаешь, там есть два вокзала, названия которых звучат почти одинаково, — говорила она. — Один — «Gare de Léon», а другой — «Gare d’Orléans»[22] на противоположном конце города; только я этого не знала. Так что, если бы не тот таксист, я бы, наверно, оказалась невесть где.

И Харви Спенглер вежливо засмеялся, разглядывая пепел на кончике сигары.

Затем она с облегчением оставила тему Парижа и обратила его внимание на необычно широкие половицы в доме, который вчера вечером не успела ему показать.

— Такие половицы есть только в подлинных домах колониальной эпохи, — сказала она. — А еще ты заметил старинные деревянные гвозди? Вместо стальных? Да, показывала я тебе замечательную старинную жаровню? В камине? Пойдем посмотришь. Только береги голову.

Низко наклоняясь, поскольку роста был высокого, а все двери — низкие, он последовал за ней в скрипучую тишину гостиной, где вместе с ней уважительно полюбовался на жаровню.

— Знатный дом. И сколько ты платишь за него, Алиса? — поинтересовался он.

И когда она назвала сумму аренды, поразился:

— Как же ты умудряешься платить так много?

— Ну, — ответила она с легким смешком, — с грехом пополам. Но вообще, это вовсе не дорого, если учесть, как мало осталось домов колониальной эпохи. Вон в Уэстпорте они куда дороже.

— Да, но то Уэстпорт. Там жить модно. А здесь глухомань.

— Но нам, — ответила она, — нравится тут.

— Да, тут, конечно… красиво, ничего не скажешь.

— А главное преимущество… — она снова просияла, — главное преимущество — это студия. Настоящий старинный амбар, но я перестроила его, сделала застекленную крышу. Пойдем покажу.

Они по залитой солнцем нестриженой лужайке направились к амбару.

— Разве не чудесно? — спросила она. — Посмотри, как просторно.

— Недурно, — сказал он, расхаживая по гнилому деревянному полу. — Совсем недурно; вижу, ты действительно все здесь привела в порядок. Пришлось, наверно, попотеть.

— Да не особо; трудней всего было со стеклянной крышей, но ее мне сделал плотник. А я только все вычистила здесь, покрасила и починила дверь. Протянула свет из дома, так что могу иногда работать по вечерам.

Большинство скульптур были накрыты тонкой тканью — хороший предлог не показывать их. Открыты были только две садовые фигуры в полный рост: Гусятница,[23] которую она недавно отлила в гипсе, и фавн, над которым работала в то время.

— Боюсь, Гусятница по-настоящему не закончена, — сказала она. — Ее нежелательно показывать, пока она не раскрашена. Понимаешь, она должна быть зеленоватой, как будто бронзовая.

— А по мне, и так замечательно.

— Но скульптура, когда только что отлита, всегда смотрится слишком яркой и словно побеленной. Как бы то ни было, получилось довольно мило. Но над чем мне действительно интересно работать, так это над этой новой, фавном. Я создала порядочное количество парковых скульптур, и все они изображали девушек, потому что они более традиционны для этого жанра скульптуры, но потом мне пришло в голову вылепить мальчика. Меня осенило, что мне даже не нужен натурщик, когда у меня есть свой дивный мальчишка, и я просто обязана воспользоваться такой возможностью.

— Мм. Понимаю. То есть я вижу, что ты сделала его очень похожим на Бобби.

— Ну, я не старалась добиться портретного сходства. Я хотела, чтобы в лице было что-то… от эльфа и, знаешь, от фавна. Но тело — это тело Бобби. Его ручки, его спинка, его животик. Конечно, скульптура еще в работе — вот взгляни, здесь, на этих рисунках, виден мой замысел.

И она протянула ему альбом для набросков, где фавн был изображен в окончательном виде: от головы до бедер — мальчик одних лет с Бобби, держащий в одной руке виноградную гроздь, а в другой яблоко, которое он ел; но ниже, от бедер, ноги были козлиные, с копытцами.

— Нравится?

— Ты знаешь, насколько я разбираюсь в искусстве, Алиса. То есть я, конечно, не бог весть какой знаток. Мне нравится. Очень… необычно.

— О, спасибо. Я надеялась, что ты именно так и скажешь. У меня возникла еще одна прекрасная идея: следующим будет Пан. Вот посмотри.

И она перевернула страницу, показав рисунок, изображающий маленького мальчика, стоящего на коленях в кустах и играющего на свирели Пана.

— Выглядит замечательно, Алиса. — Под стеклом потолка громко и яростно гудел залетевший внутрь шмель, и Харви поднял голову, словно обрадовавшись предлогу не смотреть ни на какие скульптуры и не высказывать своего мнения о них. Потом сказал: — Пожалуй, мне пора собираться, Алиса; дорога предстоит неблизкая.

Они вернулись в кухню, и он неуклюже приподнял ее в уютных объятиях, поцеловал в волосы и кончик носа и на секунду прижал к груди ее голову; потом отступил на шаг и поправил костюм.

— Береги себя.

— Непременно, Харви. А ты — себя.

Она проводила его до машины и смотрела, как он заводит ее и задним ходом выезжает на улицу. Стайка соседских детей широко раскрытыми глазами и без всякого выражения на лицах смотрела вместе с ней, и самый маленький из них был ее Бобби.

Он уехал обратно в Нью-Рошелл, а Алиса потерянно сидела в студии, стиснув руками голову и зажмурясь. Харви Спенглер! Тупой, занудный немолодой врач из Нью-Рошелла, женатый, у которого четверо детей! И словно мало ей было позора за вчерашнее свое поведение, еще и этот стыд за утренний спектакль: суетилась на кухне, как новобрачная в медовый месяц, улыбалась ему, когда он пускал дым своей вонючей сигары в лицо Бобби. И в студию потащила! Показывать свои работы, спрашивать его мнение, радоваться — да, радоваться, — когда он сказал, что кое-что ему нравится. Харви Спенглер! Наконец она встала и принялась ходить по студии, дымя сигаретой и стараясь взять себя в руки. Скоро надо будет идти готовить ланч.

— А где доктор Спенклер? — спросил прибежавший Бобби.

Она стояла у плиты.

— Доктор Спенглер, — поправила она его. — Он уехал домой, дорогой. Он приезжал только позавтракать с нами.

— A-а! Где его дом?

— В Нью-Рошелле. Где мы когда-то жили.

— И я?

— Конечно, и ты. Там ты и родился.

— Папа тоже там жил?

— Конечно. Быстренько мой руки. Суп почти готов.

После ланча она вернулась в студию и попыталась работать, но ничего у нее не получалось, прошел почти час, пока она не поняла почему: дети играли близко от двери амбара, и их шум мешал сосредоточиться. Она сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться и не завопить на них, и распахнула дверь.

— Дети, не хотите поиграть где-нибудь в другом месте?

Мальчишки Манчини были самыми маленькими, тогда как их сестра старше всех: долговязая девятилетняя девчонка с хитрой, нахальной физиономией. Она и сказала:

— Мы вовсе не шумим, миссис Прентис.

— Я не могу работать, когда вы тут играете. Пожалуйста, дети, у меня очень важная работа. Просто найдите себе другое место для игр.

— А можно нам посмотреть, миссис Прентис?

— Как-нибудь в другой раз. Не сейчас.

— Даже если мы совсем не будем шуметь?

— Да, даже если не будете. Делайте, как я говорю.

В конце концов они неохотно потянулись в другой конец двора. Глядя им вслед, она вздрогнула от чувства неприязни к девчонке Манчини. Ребенок слишком походил на свою мамашу, которая, как подозревала Алиса, была злобной сплетницей, что было тем печальней, что их отец такой приятный человек — шумный, веселый итальянец, который работал на шляпной фабрике в Дэнбери, — изо всех сил старался по-соседски подружиться с ней, когда Алиса только поселилась здесь.

Следующие часа два ее никто не отвлекал, и она поработала очень плодотворно. Во всяком случае, так ей казалось, пока она не сделала перерыв, чтобы отойти назад и взглянуть на скульптуру с расстояния. И тут с ужасающей неожиданностью ей стало ясно, что левая рука фавна, та, в которой он держал виноградную гроздь, катастрофически не удалась. Слишком она перестаралась, трудясь над ней; рука получилась как одеревеневшая, в ней не было жизни, и таким же вымученным вышло левое бедро. Но это было не безнадежно: еще можно все спасти, если не скоро стемнеет и она не будет ни на что отвлекаться. Она быстро пошла через двор к детям.

— Бобби, — позвала она, — можешь подойти ко мне на минутку?

Тот оторвался от друзей и побрел к ней. Видно было, что он делает это неохотно, и приходилось быть с ним особенно ласковой.

— Дорогой, ты не против еще попозировать мне сегодня? С часик примерно?

Он был не против.

— Постоишь так же, как в прошлые разы, — сказала она, помогая ему раздеться, — только сейчас обойдемся без яблока и винограда. Но если хорошо попозируешь, не будешь двигаться, то потом будут тебе и яблоки, и виноград сколько захочешь. Договорились?

Она поставила его в светлом месте под стеклянным потолком, подвинула ему ножки, одну чуть вперед, другую назад. Подняла ручки, одну согнула в локте, словно он держит виноград, другая поднесена ко рту.

— Вот так. Прекрасно. Ты мне очень поможешь, если будешь оставаться в такой позе. Ты настоящий чудесный натурщик.

Свет был превосходен, и скоро она почувствовала, что рука начинает получаться. «Молодец, дорогой! — рассеянно приговаривала она время от времени, переводя взгляд с его тельца, освещенного солнцем, на глину и обратно. — Чудесно стоишь. Не двигайся».

Какое это удовольствие работать, когда дело спорится! Это удовольствие она предпочитала всему иному, оно затмевало все остальное, делало ничтожным и всегда вызывало в памяти Цинциннати и второй курс в Академии — когда она бросила живопись и открыла для себя скульптуру.

«Посмотрим, как это тебе понравится». Уиллард Слейд! Иногда она целыми неделями не думала о нем, но он всегда появлялся, чтобы напомнить о себе. И всегда повторял эту свою присказку, когда знакомил с чем-то, что навсегда обогащало ее жизнь.

Забавно, что поначалу он ей совсем не приглянулся: язвительный, неряшливый и чуть ли не грубый молодой человек, с руками, вечно черными оттого, что он копался в своем кошмарном мотоцикле, — полная противоположность юноше, которого так нахваливали ей родители. Она не могла понять, почему все другие парни или презирали его, или восхищались им и почему восхищались те, кто нравился ей больше всего. На занятиях он никогда не слушал преподавателей и смеялся над тем, чему они учили. Она считала его грубым и испорченным и старалась держаться от него подальше из боязни, как бы он не сказал что-нибудь ужасное; но это было до того, как ей стало ясно то, что другие уже, кажется, инстинктивно почувствовали, — Уиллард Слейд гений.

Это не значило, что он всегда блистал. Порой он трудился над чем-то, прилагая огромные усилия, но вещь получалась неинтересной и вымученной, как у любого другого, и он отбрасывал ее. Но временами, и это случалось все чаще и чаще — когда, как любил он говорить, он был в ударе, — вещь получалась сама собой и была не просто хороша, а прекрасна, настолько, что преподаватели смотрели на него с нескрываемой завистью.

Замечательный парень. Как-то, прибавив свое обычное «Посмотрим, как тебе это понравится», он протянул ей сборник стихов Китса, и она взяла книжку домой, читала целыми днями, запомнив несколько наиболее темных стихотворений, чем смогла удивить его; и потом, когда она старательно продекламировала одно из них, сидя с ним на скамейке в Литтл-парке, он сказал:

— Очень мило, но это так, сентиментальщина. Я больше люблю его поздние вещи. Попробуй вот эту.

Он протянул книгу, открыв на странице с «Одой греческой вазе», которую она пропустила, посчитав, что стихотворение слишком знаменито, чтобы ломать над ним голову.

— Читай вслух, — попросил он, и она прочла, по-настоящему прочла впервые:



Нетронутой невестой тишины,
Питомица медлительных столетий…[24]



И, дойдя до конца, до ошеломляющих последних двух стихов, она заплакала.

О, не было ничего на свете, чего она не сделала бы ради Уилларда Слейда. Он попросил ее руки, и она жила небывало полной жизнью до 8 октября 1914 года, когда Уиллард Слейд врезался на своем мотоцикле в троллейбус и погиб на месте.

Понадобились годы, чтобы пережить горе, — сперва несколько лет опять в Плейнвилле, потом работая рекламным художником в Кливленде, потом живя в Нью-Йорке, куда Уиллард Слейд всегда мечтал отправиться, — и все же по временам, как вот сегодня, ей казалось, что ей так и не удалось с этим справиться, и никогда не удастся.

— Мамочка!

— Что, дорогой?

— Нос чешется.

— Так почеши, глупыш. Я подожду.

Он почесал и снова принял свою сосредоточенную позу.

— Руку подними чуть повыше, дорогой, — нет, другую. Вот так. Молодец. Ты очень помогаешь мамочке. Хочешь, поболтаем, чтобы тебе не скучно было стоять?

— Хочу.

— Отлично. Почему бы тебе не рассказать, что ты делал в Атлантик-Сити?

— Я уже рассказывал!

— Ты почти ничего мне не рассказал. Только о больших волнах и соленых ирисках, и все.

— А еще о креслах на колесиках.

— Ах да, верно.

— И как я, папа и дядя Билл залезали друг другу на плечи.

— Ты прав.

Глубоко в душе шевельнулось раздражение из-за того, что Джордж взял с собой в поездку братца. Билл Прентис был громогласным грубияном, слишком много пил, и она ненавидела его.

— Дядя Билл был такой смешной, мы все время смеялись. Айрин сказала, что в жизни не видала такого забавного человека. А потом я, и папа, и Бренда, и Айрин засыпали его песком, одна только голова торчала.

— Наверняка это было забавно. А кто такие эти Бренда и Айрин? Дети, которых вы встретили на пляже?

— Что ты, мамочка, это леди. Леди, с которыми мы жили.

— А, понимаю.

Сейчас она работала над сложной деталью, местом, где рука переходит в плечо, и не позволила себе думать о чем-то другом.

— Мы всё сыпали песок на дядю Билла, а он все кричал: «Эй, дайте мне вылезти отсюда!» — а мы сыпали, сыпали.

— Не двигайся, дорогой. Может, помолчим пока. Это трудное место.

Леди, с которыми они жили! Она изо всех сил старалась не думать об этом, а сосредоточить все внимание на кончике стека и глине, но все было напрасно.

— Те леди были приятные?

— Трудное место закончилось?

— Что? Ах да, трудное место закончилось. Так приятные были те леди?

— Приятные. Мне больше понравилась Айрин, потому что от нее так хорошо пахло и она много играла со мной. Бренда тоже приятная, но она все тискала меня и целовала.

— Ясно.

Она отложила стек, достала сигареты и только собралась сказать: «Отдохнем минутку, Бобби», как откуда-то из-за стены у нее на спиной донесся неожиданный звук — сдавленное детское хихиканье, как она поняла чуть погодя. В долю секунды она обернулась и увидела их в щели в стене: три или четыре пары глаз, глядящих на нее, — глаз, которые тут же исчезли, а в стене вспыхнула полоса солнечного света. Они убегали, громко смеясь, а Бобби, когда она обернулась к нему, стоял, округлив глаза от стыда и прикрывая руками низ живота.

У нее вспыхнуло желание догнать девчонку Манчини и ударить ее — ударить по лицу, — но, когда она добежала до двери, они уже скрылись. Минуту она стояла, глядя на залитую солнцем траву, пока не поняла, что бессильна что-либо предпринять. Невозможно было обратиться к миссис Манчини, не рассказав ей, в чем провинились дети, а тогда придется объяснять, что она и Бобби делали.

— Они убежали, дорогой, — сказала она, успокаивая его. — Не волнуйся из-за этих глупых детей.

Она заставила его принять прежнюю позу, но он заметно смущался; немного погодя она разрешила ему одеться и продолжала работать без него, пока свет не начал тускнеть. Было уже около пяти, и, вернувшись в дом, она почувствовала себя совсем без сил.

Первым делом она пошла в гостиную и включила радиоприемник, чтобы послушать пятичасовые новости. Говорили что-то непонятное о президенте Гувере и дефиците государственного бюджета, но она все равно слушала, потому что ей всегда нравился доверительный, ровный баритон Лоуэлла Томаса и то, как очаровательно он всегда говорил на прощание: «До встречи в завтрашнем эфире». Она прибавила звук, чтобы было слышно на кухне, пока займется обедом; она принялась чистить морковку, когда Лоуэлла Томаса сменила Кейт Смит[25] со своей песенкой:



Когда луна встает над горой…



Нелепо, но, слушая, она заплакала. «Ее лучи навевают мечты о тебе, милый мой…» Она вынуждена была отложить морковку и нож и стояла, уткнувшись лбом в кухонное окно, пока не перестала всхлипывать, а после, хотя слезы принесли большое облегчение, устыдилась своей слабости. Китс мог вызывать у нее слезы, но, оказывается, и Кейт Смит тоже.

Ни она, ни Бобби не очень проголодались, так что обед длился недолго. Она вымыла посуду, уложила Бобби чуть раньше обычного, и дальше заняться было нечем.

Послушала радио, попыталась читать, но в голову навязчиво лезли мысли о Харви Спенглере. Она отбросила книгу, встала и принялась ходить по комнате, куря сигарету за сигаретой. Если б был способ как-нибудь сократить вечерние часы!

Когда зазвонил телефон, это было так неожиданно, так удивительно, что она не сразу подняла трубку, подозревая, что это, наверно, Эва, но радуясь, что вообще кто-то позвонил, не важно кто. Это был Джордж.

— Я тебя не разбудил? — спросил он.

— Нет, я еще не ложилась.

— Знаешь, Алиса, — начал он тоном, не предвещавшим ничего приятного. — Я звоню потому, что мне нужно обсудить с тобой важную вещь.

— Давай.

— Со следующего месяца нам опять понижают зарплату и премиальные. Это значит, что я получу намного меньше, да что уж там, еще повезло, что меня вообще оставили на работе.

— Понимаю.

— Так что мы просто будем вынуждены экономить, Алиса. Увы, но придется тебе отказаться от загородного дома.

— Но он обходится дешевле жилья в городе.

— Алиса, я знаю, сколько ты платишь за одну аренду. Тебе известно, сколько платят другие? Известно, сколько плачу я?

— А во сколько… — Ее всю затрясло, пришлось держать трубку обеими руками. — Во сколько тебе обходятся твои подружки в Атлантик-Сити?

— Я… послушай, Алиса. Это тут совершенно ни при чем… Пожалуйста, попытайся быть благоразумной.

И она попыталась как могла. Она слушала его доводы относительно приличных, недорогих квартир в нью-йоркском Куинсе, понимая, что своим молчанием как бы соглашается на его уговоры или, по крайней мере выражает готовность оставить дом в Вефиле.

Но потом наступил ее черед, и она снова стиснула трубку обеими руками. Поначалу она едва осознавала, что говорит, чувствовала только, что хочет задеть его за живое и что нарастающие сила и ритм слов ведут ее к неизбежной кульминации.

— …И меня не волнует, скольких адвокатов ты привлечешь; я никогда больше не допущу, чтобы мой ребенок встречался с тобой и твоими… твоими шлюшками. Ты меня понял? Никогда!

Она бросила трубку и, когда мгновение спустя раздался звонок, не подошла к телефону; он позвонил еще десяток раз и умолк.

Ей почудился плач Бобби, и она быстро поднялась наверх проверить, но, кажется, он спал спокойно. Она бережно подоткнула одеяло и положила плюшевого мишку поближе к его голове, просто на всякий случай.

Спустившись вниз, она долго ходила по гостиной, стискивая руки, вновь и вновь перебирая в голове то, что хотела бы еще высказать Джорджу; постепенно возбуждение ее улеглось, и она тихо села в кресло.

Скоро ее мысли вернулись к фавну: интересно, как он смотрится сейчас? Иногда, если посмотреть на скульптуру при искусственном освещении после целого дня работы над ней, можно увидеть в ней что-то новое.

Полная луна освещала путь к амбару, и, когда она оказалась внутри, серовато-голубого сияния, проникавшего через фонарь, было достаточно, чтобы различить силуэт фавна. Он выглядел неплохо. Она включила свет и, как только мгновенное ослепление прошло, застыла на месте и долгую минуту стояла, кусая губы, смиряясь с разочарованием: все, что она сделала сегодня, никуда не годилось.

Но потом, отступив назад на несколько шагов и окинув фигуру прищуренным взглядом, заметила в ней кое-что обнадеживающее и вздохнула с облегчением. Она понимала, что это не более чем намек, но если завтрашний день будет удачным, то все может еще получиться.

Она взглянула на другие скульптуры: не требуют ли и они доработки, но скоро была вынуждена покинуть студию, потому что ей все чудился Харви Спенглер, стоящий рядом в своем мятом габардиновом костюме и с кошмарной сигарой, говоря: «Ты знаешь, насколько я разбираюсь в искусстве, Алиса».

Вместо того чтобы возвратиться в дом, она пошла в поле за амбаром — хотелось уйти как можно дальше от мыслей о Харви Спенглере, о девчонке Манчини, о Джордже и даже о Бобби.

И только лишь дойдя до высокой, спутанной ветром травы на склоне холма и остановившись, она снова заплакала, но теперь слезы не несли облегчения. Одно звучало в голове: строки другого стихотворения, любимого Уиллардом Слейдом:



В печальном сердце Руфи, в тяжкий час,
Когда в чужих полях брела она,
Все та же песнь лилась проникновенно…[26]



Да, конечно, она тосковала по дому; но это не имело отношения к Нью-Рошеллу, или Нью-Йорку, или Кливленду, или Цинциннати, и уж точно не к Парижу. Она тосковала по Плейнвиллю, штат Индиана, по умершим матери и отцу, и всем ее сестрам — даже по Эве, — и утраченным чистым временам, когда всякому было известно, что она любимица семьи.

Глава вторая

После Вефиля были три года мучительных и безнадежных попыток прижиться в Гринич-Виллидж. Каждый год они переезжали на очередную квартиру-студию: Алиса все искала новые возможности для карьеры, и лишь к концу третьего года, с появлением Стерлинга Нельсона, она избавилась от одиночества.

Никогда, даже в самых отчаянных мечтах, ей не грезилось, что судьба может подарить ей мужчину, подобного Стерлингу Нельсону. Больше того, она давно примирилась с мыслью, что ей больше вообще не встретить мужчину, не завязать сколь-нибудь надежных, прочных отношений, что, вероятно, придется доживать жизнь холостячкой, или, как говорила Натали Кроуфорд, наслаждаясь «счастьем одиночества».

Натали была ее соседкой на Чарльз-стрит, дважды разведенная, бездетная женщина, работавшая на какой-то должности в рекламном агентстве. Она жгла благовония у себя в квартире, верила в спиритическую планшетку, обожала употреблять словечки вроде «simpatico»[27] и имела обыкновение отдыхать от собственного счастья одиночества в компании любого мужчины, которого удавалось заполучить. Алисе она не очень нравилась, по крайней мере она не во всем ее одобряла, но за отсутствием других подруг приходилось мириться хотя бы с такой — проводить массу времени с ней, бывать на ее безумных вечеринках и даже занимать немного денег, когда не хватало уплатить за квартиру.

Ирония была в том, что именно на одной из вечеринок у Натали Кроуфорд ей случилось встретить Стерлинга Нельсона. Он был совершенно не похож на большинство мужчин, знакомых Натали, — мужчин, которые пили без меры и находили развлечение в грубых выходках или бурных ссорах. Он был высок, уверен в себе, аристократичен, с легкой сединой на висках и маленькими усиками; он стоял, спокойно разговаривая, в небольшой группе привлекательных людей, которых она никогда прежде не видела у Натали и которые держались особняком, не присоединяясь к главному веселью, и, едва она увидела его, ей страстно захотелось пробраться сквозь весь шум и сигаретный дым поближе к нему, коснуться рукава его солидного костюма (одет он был со вкусом: в твидовую пару, которая могла прибыть сюда только прямиком из Англии) и дать ему понять, что она тоже не такая, как остальные.

Но жуткий тип по имени Майк Дрисколл, которого недавно вытурили с работы в издательстве, оттеснил ее в угол и потребовал сказать, как она относится к КПП.[28] Едва ей удалось вырваться, как Пол и Мэри Энгстрем втянули ее в свою пьяную перепалку.

— Уж если на то пошло, знаешь, кто ты есть? — вопрошал Пол жену, которая содержала его уже почти год после того, как он потерял работу в нью-йоркской «Сан». — Я серьезно, знаешь, кто ты есть? Могу сказать.

— Как он смеет оскорблять меня, а, Алиса? — возмущалась Мэри. — С какой такой стати!

— Слушай, черт тебя дери! Знаешь, кто ты? Поганая сопливая еврейская сучка, вот кто.

И в этот момент она услышала за спиной голос Натали:

— Идите сюда. Хочу познакомить вас с этими милыми людьми. Пол и Мэри Энгстрем, Алиса Прентис — Стерлинг Нельсон.

Меньше всего она ожидала, что первые же его слова, обращенные к ней, окажутся столь приятными и воодушевляющими:

— Я слышал, вы художник.

До конца вечера она не разговаривала ни с кем, кроме него, и Нельсон только с ней. Он и впрямь был англичанином, и из его спокойного, сдержанного разговора она узнала о нем кое-что еще: он находился в Нью-Йорке в качестве представителя британской компании, занимавшейся экспортом, — бизнесмен, слишком утонченный, чтобы серьезно воспринимать свой бизнес, любитель искусства и, несомненно, объехал весь мир. (Только позже она узнала еще более впечатляющие подробности: что в войну он был командиром подлодки и имеет боевые награды, а после войны занимал важные должности в колониальной администрации в странах вроде Бирмы.)

Беда в том, что она не могла ни придержать язык, ни контролировать себя. Не в силах ничего поделать с собой, она только слушала, как несет всякую претенциозную чепуху, а его вежливое, слегка влажное от пота лицо продолжало кивать и улыбаться, и комната смутно, до головокружения, плыла вокруг них. Она знала одно: если перестанет говорить, он может уйти, и начала бояться, что, если остановится, он заметит, что и платье на ней не новое и не особо чистое, и, в чем она почти уверена, под мышками у нее влажные пятна от пота, и волосы требуют расчески, и помада на губах второпях наложена не слишком аккуратно. Ей хотелось укрыться в ванной комнате Натали и привести себя в порядок перед зеркалом, успокоиться, но была ужасная вероятность, что, когда вернется, его уже не будет; так что ничего не оставалось, как стоять, стискивая бокал в горячих, липких ладонях, и продолжать, продолжать говорить. Потом вдруг те, с кем он пришел, стали разбирать пальто, готовясь прощаться, и он сердечно извинился и ушел. Только когда за ним закрылась дверь, Натали Кроуфорд сквозь сигаретный дым налетела на нее с вопросом:

— Разве он не чудо? Не могу представить, где они его нашли, но он просто изумителен, скажи?

И Алиса бочком-бочком попятилась к вешалке, стараясь ускользнуть прежде, чем Натали скажет свое «simpatico»; ей хотелось одного — схватить пальто и выскочить из квартиры, одной вернуться домой, удостовериться, что с Бобби все хорошо, лечь в постель и плакать, что она и сделала.

Так что это было не просто приятной неожиданностью, когда на следующее же утро она подняла трубку звонящего телефона и услышала:

— Миссис Прентис? Это Стерлинг Нельсон.

Когда он навестил ее в студии, она поначалу слегка беспокоилась, что ему не понравятся ее скульптуры, но он доброжелательно и с уважением высказался о некоторых вещах, которые она осмелилась ему показать, и скоро она совершенно успокоилась. Она знала, что сегодня выглядит лучше — ради такого случая купила новое платье и провела уйму времени перед зеркалом, — и была настолько уверена в себе, что позволила ему вести разговор. Она чувствовала, что многие из ее редких высказываний попадают в точку — скупые, но интересные, — а два или три, кажется, даже поразили его своей глубиной.

Он повел ее в уличное кафе при отеле «Бриворт» на Пятой авеню, куда ее давненько никто не водил и которому, решила она сейчас, нет равных среди всех ресторанов и кафе, где она когда-либо бывала. Они сидели за элегантным столиком в последних лучах закатного солнца, почти невидимые прохожим за живой изгородью из аккуратных кустов в горшках, и она надеялась, что кто-нибудь из знакомых пройдет мимо и заметит их, она даже надеялась, что и незнакомцы обратят на них внимание и завистливо подумают: что за интересная пара!

Потом он повез ее к себе — в роскошные апартаменты возле Грамерси-парк,[29] которые оказались полны чудес. Стены сплошь заставлены книгами, увешаны темными картинами таких стилей и эпох, какие, как обычно, не привлекли бы ее внимания, разве лишь тем, что сами по себе это определенно были шедевры, — в позолоченных рамах и подсвеченные крохотными музейными светильниками.

— Это Пуссен, — пояснял он, — а повыше Мурильо, одно из его ранних произведений. Всегда любил испанцев этой школы; да вы, полагаю, знаете о подобных вещах, конечно, куда больше меня.

Но картины были только начало: квартира была обставлена богатой антикварной мебелью — мавританской, итальянской, французской, — среди прочего два чудесных, грубо сработанных трехногих кресла, реликвии примитивных вкусов елизаветинской Англии. Напоминанием о годах, проведенных им на Востоке, были тяжелый меч с рукояткой слоновой кости, который он называл «бирманским даром»,[30] и огромный яркий гобелен purdah,[31] украшающий одну из длинных стен спальни.

Если последовательно рассматривать фигуры на нем, открывается своего рода рассказ в картинках, повествующий об обряде эксгумации и перезахоронении косточек пальца Будды. На наш взгляд, все это, боюсь, выглядит несколько пестро — краски и прочее; поэтому я отправил его сюда, в спальню. — Говоря это, он стоял в дверях спальни, разливая коньяк по двум бокалам. Украдкой взглянув на нее, пока она изучала занавес, добавил: — Хотя расставаться с ним жалко. Мне его чрезвычайно торжественно преподнесли на память, так сказать, когда я покидал колонию.

— А по-моему, совсем не пестро, — сказала она, принимая бокал. — По мне, так очень красиво. — Она осторожно проскользнула мимо него, чтобы еще раз осмотреть другие комнаты, а он шел за ней по пятам. — В самом деле, Стерлинг, у вас тут очень красиво. Все эти вещи такие разные, но вам тем не менее удалось гармонично сочетать их. О нет, я не так выразилась, словно какой-нибудь дизайнер. Я хотела сказать, что вы создали… создали некое единство. Добились… добились…

Но Стерлинг Нельсон не дал ей ни единого шанса договорить, чего он там добился. Он забрал у нее бокал и поставил на стол; потом взял ее за плечо, развернул и крепко поцеловал в губы.

На несколько кратких недель его квартира стала жарким центром ее мира. Не обошлось и без трудностей — только в сказках их не бывает, — но временами казалось, что нет таких трудностей на свете, которые нельзя было бы преодолеть, если б только судьба позволила ей остаться с этим умным, спокойным, блистательным человеком.

Главная сложность была в том, что Стерлинг Нельсон имел жену в Англии, с которой он еще не развелся официально, и иногда заговаривал о короткой поездке в Англию ближайшей осенью, чтобы оформить развод окончательно. Она не знала, что ответить ему, когда он упоминал об этом, но он каждый раз давал ей ясно понять, что дело лишь в утомительных юридических формальностях, которые надо как можно скорее урегулировать и забыть.

Другая проблема, по крайней мере первоначально, заключалась в Бобби. Она понимала: для Бобби естественно обижаться, что она так часто и подолгу отсутствует дома, но понимала и то, что Стерлинга, не имевшего собственных детей, может стеснить присутствие ребенка. К тому же тревожила натянутость в ее с сыном отношениях. Бобби всегда был молодцом, здороваясь и прощаясь со Стерлингом: «Здравствуйте, мистер Нельсон!», «До свидания, мистер Нельсон!» — и ей доставляло удовольствие смотреть, как они с серьезным видом пожимают друг другу руки, маленький мужчина и большой; но однажды вечером Бобби устроил ужасную сцену. Весь день после обеда был нервным и раздражительным, жаловался на живот, крутился под ногами, мешая ей одеваться, а потом уселся на пол посреди комнаты и проговорил сквозь рыдания:

— Не хочу, чтобы ты уходила!

Она не знала, прикрикнуть на него или броситься успокаивать; попробовала и то и другое, но только усугубила положение. «Ненавижу мистера Нельсона!» — кричал он, отбиваясь от нее, когда она попыталась обнять его, и появившийся Стерлинг стоял и озадаченно смотрел, как он продолжает истерически рыдать.

— Стерлинг, очень сожалею. Он просто… расстроен, что я… что мы…

Но Бобби, пряча лицо от стыда, что его видят плачущим, вскочил, с несчастным видом бросился в свою комнату и захлопнул дверь.

Стерлинг смущенно сел.

— Ему нездоровится?

— Нет, не думаю. Он жаловался на живот, но, по-моему, это не более чем каприз.

Она беспомощно посмотрела на закрытую дверь детской.

— Он уже достаточно большой для капризов, не считаешь?

— Пожалуй. Не знаю. Дело в том, что я слишком часто оставляла его одного, и он чувствует себя… Мне кажется, что он чувствует себя заброшенным.

— Мм, — промычал Стерлинг, закидывая ногу на ногу и складывая руки на колене. — Ну, в любом случае миссис как-ее-там сможет приглядеть за ним сегодня вечером, не так ли? Женщина, которая сидит с ним?

— Полагаю, сможет.

Но душа ее стремилась за молчаливую дверь детской. Ей представлялось, как он лежит в темнеющей комнате лицом вниз поперек постели, измученный, стыдящийся себя и одинокий, слишком несчастный, даже чтобы плакать, и ждет ее.

— Стерлинг, налей себе, а я схожу к нему и поговорю. Я быстро.

— Поговоришь? Не вижу смысла, Алиса. Ты же не желаешь, чтобы эта глупая история началась заново?

И тут в ее собственном голосе едва не зазвучали слезы:

— Стерлинг, пожалуйста, попытайся понять. — Они никогда не были так близки к ссоре и, когда ее голос зазвенел над его испуганным лицом, она почувствовала панику: что, если он не способен понять? — Его просто нельзя оставлять в таком состоянии, неужели не ясно? Будь у него отец — другое дело, но у него только я одна в целом мире… Неужели не ясно?

В конце концов они взяли его с собой и отправились в «Бриворт» обедать. Он умылся, оделся во все лучшее и был, как следствие пережитой истерики, то угрюм, то чересчур оживлен. Сначала они не могли добиться от него ни слова: он шел, опустив голову и отворачиваясь от терпеливого, доброго взгляда Стерлинга; затем вдруг заговорил как ни в чем не бывало. Он все смешал на тарелке в одно неприглядное месиво, при этом долго объясняя, подробно и надоедливо:

— Не люблю горошек, не люблю такой картофель и очень не люблю такую подливу, поэтому и мешаю все, чтобы было не так невкусно. Всегда это делаю, когда на тарелке всякие разные вещи, которые я не люблю, и получается намного вкусней. Просто смешайте все вместе, и тогда даже не почувствуете вкуса вещей, которых не любите. То есть так будет вкусней…

Он продолжал говорить не умолкая; Стерлинг стоически терпел его монолог, Алиса безрезультатно пыталась остановить его, а люди за соседними столиками не скрывали раздражения, глядя на спектакль, устроенный невоспитанным мальчишкой.

Он не умолкал всю дорогу домой, только один раз прервался, когда отбежал продемонстрировать, что умеет обращаться с пожарным гидрантом; он не умолкал и дома, пока Алисе не удалось уложить его, выключить свет и закрыть дверь спальни.

И тогда она сказала:

— О, Стерлинг, огромное тебе спасибо. Знаю, это было ужасно, как ты только выдержал, но ты был… безупречен, правда.

И после этого Бобби стал все чаще сопровождать их. В «Бриворт» они его больше с собой не брали, но они и сами стали реже бывать там. Чаще Алиса готовила сама, и они все втроем обедали дома и обычно дожидались, пока Бобби уляжется спать, прежде чем отправиться к Стерлингу. Стерлинг, похоже, не возражал против этого, был неизменно добр, по-отечески строг, но никогда — груб и, казалось, радовался признакам растущей привязанности Бобби к нему. Однажды Стерлинг принес иллюстрированную книгу для мальчиков «Британский подводный флот в Первой мировой войне», и Бобби как зачарованный сидел и молча перелистывал страницы, а Стерлинг объяснял ему иллюстрации и рассказывал захватывающие дух истории из своей службы на подводной лодке. И Алиса, глядя на них в дверь кухни, позволяла себе размечтаться о бесконечном будущем втроем, о том, как растущий Бобби приучится быть сдержанным и начнет говорить Стерлингу «папа».

Когда летняя жара сделала жизнь в городе невыносимой, Стерлинг отправил ее с Бобби на прохладное озеро в Нью-Джерси, где они научились — почти — ловить окуней на удочку с катушкой, которыми Стерлинг снабдил их, и часами сидели в тени огромного дерева, и Алиса читала Бобби вслух диккенсовские «Большие надежды», взятые из библиотеки Стерлинга. Но вот каникулы закончились, и она почувствовала, что ни ей, ни Бобби нестерпима мысль о том, чтобы возвращаться в жалкую обычную школу, и тогда Стерлинг одной незабываемой ночью в его спальне предложил ей подумать над тем, чтобы переехать в Скарсдейл.[32] Он знал о нем, потому что среди импортируемых его компанией товаров были окна со свинцовыми переплетами, которые перед Великой депрессией пользовались популярностью среди богатых владельцев тамошних домов в тюдоровском стиле.

— По сути, мы до сих пор ведем там успешный бизнес, — сказал он. — Похоже, у них там маленький изолированный островок процветания. Во всяком случае, школы у них, как я понимаю, первоклассные; для Бобби это будет хорошо. Ну и конечно, сам городок восхитителен — зеленая травка, чистый воздух и все такое; отдохнешь от города.

— Звучит заманчиво, — сказала она, — но, боюсь, мне это будет не по карману. Джордж постоянно твердит, что я «живу не по средствам».

— Понятно, но, Алиса, в некоторых случаях плата не столь высока, как можно было бы подумать. На Пост-роуд есть довольно обшарпанные старинные дома, и они пустуют, и, пока в них никто не живет, владельцы теряют деньги и жаждут сдать их хоть задешево. Ты сделаешь очень умно, если подумаешь над этим.

— Для тебя все так просто.

Но это было одним из замечательных качеств Стерлинга: умение подходить к сложным вещам просто; из всех, кого она знала, подобным умением обладал лишь Уиллард Слейд. Остальные, Джордж например, норовили все усложнить.

— Это может быть проще, чем ты думаешь, — проговорил он, сев на край кровати и протягивая руку за халатом. — Платить разумную цену и при этом пользоваться всеми преимуществами жизни там.

Он прошел к столику за сигаретой, наполнил бокалы, и, когда возвращался, она с девической радостной дрожью залюбовалась тем, как он хорош в халате. Любой другой мужчина выглядел бы в нем как в балахоне, на Стерлинге же это был изысканный домашний халат. Стерлинг снова опустился на край кровати и взглянул на нее, как бы молча спрашивая, как понравилась ей идея переезда в Скарсдейл. И заботливое выражение в его взгляде придало ей смелости сказать, почему его предложение так мало привлекает ее. Она потянулась к нему и погладила шелковые отвороты халата на его волосатой груди.

— Скарсдейл так далеко, — сказала она, — невыносимо будет находиться в такой дали от тебя.

И вместо того, чтобы выдать хотя бы малейшее неудовольствие ее признанием, он обнял ее, поцеловал, словно только это и ожидал услышать.

— И в самом деле — прошептал он ей на ушко, — тогда я, думаю, мог бы предложить кое-что еще. Дело в том, что, по правде говоря, у нас нет причин расставаться.

Он разжал объятия, позволив ей откинуться на подушки, и стал объяснять свой план. Срок аренды здесь, на Грамерси-парк, скоро истекает, и он с недавнего времени стал понимать, что неумно продлевать его, — жить здесь слишком дорого, и ему будет трудно платить за такую квартиру после дорогостоящей поездки в Англию; иными словами, для него было бы только разумным подыскать другое жилье, вот он и подумал («Это только предложение, заметь; просто предложение, которое, я подумал, мы могли бы обсудить»), — вот он и подумал: может, она согласится переехать в Скарсдейл вместе с ним? Не будет ли это хорошим выходом для них обоих? Для них троих? Ну и конечно же, это выгодно с экономической точки зрения — делить расходы и так далее. Нет, это лишь предложение, но что она об этом думает?

— Стерлинг, — ответила она, — а как по-твоему, что я могу думать? Разве не знаешь, что это самое чудесное, самое прекрасное предложение, какое мне когда-либо делали? Что бы ты там ни воображал себе — как мог предположить, что я откажусь?

Он выглядел довольным, но также и очень серьезным.

— Ну, — ответил он, — это, конечно, не официальное предложение руки и сердца. Дело в том, что я не могу этого сделать, по крайней мере… — он сжал ее руку, — по крайней мере сейчас. Пока не утрясу это дело в Англии. Все, что я могу предложить тебе сейчас, — это себя, мою любовь.

И всю оставшуюся ночь она доказывала ему, что никогда не требовала большего.

В считаные недели они подыскали и сняли дом, заключили договор с транспортной компанией «Нептун» на перевозку вещей из обеих квартир в Скарсдейл. В день переезда Алиса с Бобби отправились туда на пригородном поезде пораньше, чтобы оказаться там до прибытия грузовика. И, стоя на переднем крыльце и глядя, как громадный грузовик приближается по обсаженной деревьями Пост-роуд, она чувствовала себя почти больной от счастья, не умещающегося в груди.

Первой появилась бочка с посудой и кухонной утварью, и она повела грузчиков, за которыми по полу тащились спирали стружки, в дальнюю часть дома. Потом стали выгружать ее мебель — уродливый, когда-то дорогой диван и мягкие кресла, громоздкие части большого обеденного стола и комод, у которого один ящик не выдвигался, — скромную обстановку людей среднего достатка, вещи, которые она и Джордж когда-то купили для Нью-Рошелла и которые постарели за годы ее одиночества в Вефиле и Нью-Йорке. Они выглядели еще более жалкими, когда их, стукая обо все углы, волокли под скарсдейлским солнцем. Грузчики с торжественной осторожностью перенесли ее «Мажестик», но не знали, как приступить к скульптурам, которые она велела отнести в гараж, определенный ею под студию. Затем выгрузили несколько сундуков и множество картонных коробок, набитых всякой всячиной и игрушками Бобби; это было все их с Бобби имущество, а огромная, обитая войлоком пещера кузова была еще полна: остальной груз был сокровищами Стерлинга Нельсона.

— Пожалуйста, осторожней! — закричала она, когда один из грузчиков задел точеной ножкой стола розового дерева о дверной косяк, и суетилась вокруг них, пока они переносили одну за другой бесценные вещи.

— Это куда, хозяйка? — спрашивали они, пошатываясь и кряхтя под своей ношей. — А это куда?

Она старалась изо всех сил, решая, как разместить наиболее важные вещи. Но как разобраться в этом хаосе и хоть как-то воспроизвести гармоничное единство прежней квартиры Стерлинга в этих огромных, необычных комнатах? Забот добавил Бобби, который прибежал с улицы и требовал к себе внимания. Он выглядел беспомощным и глупым, словно ему было не восемь, а четыре года, и она не поняла, что с ним, пока не выглянула в окно. Несколько мальчишек примерно его возраста собрались у грузовика. Они сбежались с соседних улиц поглазеть на разгрузку и на Бобби, и стеснительность погнала его домой.

— Хочу помогать грузчикам, — сказал он.

— Они не нуждаются в помощниках. Пожалуйста, дорогой, не видишь, я занята?

— Куда это нести, хозяйка?

— Вот туда… нет, погодите; лучше сюда, в эту комнату, ставьте рядом с большим шкафом. Бобби, пожалуйста, иди на улицу.

— Не хочется.

— Потому что там мальчики? Да?

— Нет, не потому.

Она вздохнула и откинула влажную прядку с потного лба.

— Дорогой, они только хотят с тобой познакомиться. Почему бы тебе не пойти и не подружиться с ними?

— Не хочу. Живот болит.

— О Бобби, пожалуйста! Не можешь понять, как важно все расставить к приходу мистера Нельсона?

Это было самым главным. Электричка Стерлинга должна была прибыть еще засветло, и ей хотелось, чтобы он пришел, как приходят с работы домой. Надо было не только все расставить и навести порядок, но еще принять душ, переодеться к тому моменту, как подъедет его такси и он поднимется по ступенькам крыльца. А еще приготовить настоящий обед, при свечах и с вином.

Но грузчики с их грузовиком давно уехали, а она еще торопливо раскатывала ковры, сражалась с коробками, и в доме царил полный хаос. Только она ставила стол или комод как надо, оказывалось, что там им не место. Наконец уже в последние минуты она обнаружила альков, куда идеально вставали два небольших елизаветинских кресла. В том же порыве вдохновения она положила «бирманский дар» на каминную полку, и гостиная неожиданно обрела завершенный вид. По крайней мере так ей казалось на первый взгляд: картина была бы завершенной, если повесить purdah во всю длину стены против камина. Она нашла его свернутым в одной из картонных коробок, но он оказался тяжелей, чем она думала. На дне другой коробки отыскались крючки, которые выглядели достаточно прочными, чтобы выдержать вес занавеса, если прибить их в достаточном количестве, и, принеся молоток и кухонный стул, она принялась за дело. Но нужна была помощь.

— Бобби, принеси еще стул и помоги мне, пожалуйста. Надо повесить эту штуку до прихода мистера Нельсона, а одна я не справляюсь. Стань с той стороны и держи конец, а я буду вдевать крючки в петли. Хорошо?

— Хорошо. А что это такое?

— Это гобелен, малыш. Он из Бирмы. Это вещь мистера Нельсона, и она очень, очень ценная. Поэтому мы должны вешать его осторожно.

И они встали на стулья у противоположных концов purdah, Бобби старался поднимать свой тяжелый конец как можно выше, а Алиса тщательно прибивала крючки так, чтобы они были на одной горизонтальной линии, и набрасывала на них петли, находившиеся на обратной стороне гобелена, короткими рывками передвигая стул к Бобби.

— Прекрасно, дорогой, ты мне очень помогаешь. Продолжай держать свой конец, и мы живо закончим.

— А что они делают?

— Кто?

— Люди на гобелене?

— Ну, понимаешь ли, это бирманцы, они верят в бога по имени Будда и совершают священный обряд. Можешь поднять чуточку повыше? Вот так, отлично.

— А что такое священный обряд? Что именно они делают?

— Это действительно очень интересно. Они пересаживают косточки пальца Будды.

— Что-что?

— Пересаживают… нет, это не то слово. Они берут косточки пальца Будды из одной могилы и переносят в другую.

— Ух ты! А почему их не видно?

— Не видно что?

— Косточки.

— Потому что это все делается символически. То есть они не по-настоящему… Это просто обряд, понимаешь? Мистер Нельсон сможет объяснить тебе лучше.

Штукатурка под прибиваемыми крючками немного осыпалась, и они шатались, когда она набрасывала на них петли, но ей казалось, что все вместе, если повезет, удержат purdah. Закончив, придвинув свой стул к стулу Бобби и прибив последний крючок, она испытала чувство торжества. Победа!

Но когда они слезли со стульев и отошли, чтобы взглянуть на свою работу издали, сразу бросилось в глаза, что гобелен висит не совсем ровно. Потом послышался легкий треск выскакивающих один за другим крючков, и гобелен тяжелой грудой рухнул на пол; на голой стене остался ряд отвратительных дыр.

Слезы хлынули у нее из глаз, и в этот момент на ступеньках парадного крыльца торжественно загремели шаги и раздалось:

— А вот и я! А вот и я!

— Боже мой, Стерлинг! Стерлинг, прости. Я хотела навести порядок к твоему приходу, и мы очень старались, но посмотри, что случилось. Только взгляни на это!

Он стал успокаивать ее, хотя и сам был мокрый от пота и усталый после толкотни в электричке, рубашка и костюм мятые, взгляд измученный и смущенный.

— Я думала, что хотя бы purdah успею повесить до твоего прихода, и мы старались, но не смогли закрепить его. Вон, посмотри.

— Для этого нужен карниз.

— Что нужно?

— Карниз. Прочный карниз для штор с прочными крючками; должен быть где-то среди вещей. Эти маленькие крючки не приспособлены для такой тяжести, понимаешь?

— А теперь вон какие отвратительные дыры в стене. Ох, Стерлинг, я так виновата.

— Дыры заделаем потом, зашпаклюем. У нас масса времени. Лучше взгляни, что я принес.

Только сейчас она заметила, что у него руки заняты пакетами. Он принес бутылку скотча и бутылку шампанского, а еще подарок Бобби, совершенно сразивший мальчишку: сполдингскую[33] перчатку полевого игрока и бейсбольный мяч.

Так что они забыли о временных трудностях. Алиса и Стерлинг, разговаривая, прохаживались по комнатам с бокалами в руке, иногда присаживаясь в кресла или останавливаясь у окна и наблюдая за игрой Бобби во дворе. Тот неумело подбрасывал мяч, потом отчаянно бежал за ним и пытался поймать. Неизменно промахивался, а подобрав мяч, крепко зажимал в перчатке и принимал позу готовности, расставив ноги и пригнувшись, как настоящий игрок; потом делал новый бросок, мчался за мячом и снова промахивался.