Русская жизнь



№20, февраль 2008





Бедность





* НАСУЩНОЕ *



Драмы







Алексанян

Симоновский суд Москвы приостановил рассмотрение дела бывшего вице-президента ЮКОСа Василия Алексаняна до того момента, пока он не сможет участвовать в процессе по состоянию здоровья. Рутинное решение суда (в самом деле - что сенсационного в том, что суд над больным человеком откладывается?) выглядит, однако, долгожданной победой здравого смысла и гуманизма. Для того, чтобы обвиняемый, у которого диагностирован рак лимфатической системы на фоне острой стадии СПИДа, был освобожден от участия в судебных заседаниях, понадобился, что называется, шум на весь мир - кампания в прессе, сборы подписей, митинги; при этом официальные лица до последнего момента настаивали на том, что проблема раздута искусственно - информагентства цитировали представителей ФСИН, заявлявших о том, что в камере у Алексаняна есть холодильник, телевизор и тумбочка для продуктов (то есть жаловаться ему решительно не на что), и тюремных врачей, намекавших на то, что Алексанян своим поведением сам провоцирует развитие болезни. Да и само заявление прокурора Хомутовского о том, что у Алексаняна СПИД - то есть разглашение врачебной тайны, - тоже наводило на нехорошие мысли о том, кто в России отвечает за правосудие - звери или все-таки люди. В такой ситуации приостановка слушаний по делу Алексаняна действительно обнадеживает. Но обнадеживает весьма условно. Очевидно, что фигуранты «дела ЮКОСа», на стороне которых мировое и отчасти российское общественное мнение, пресса, правозащитники и т. п., по сравнению с «обычными» гражданами России находятся хоть и в призрачно, но все же более выгодном положении. Для обычных же граждан пребывание в СИЗО так и остается разновидностью средневековой пытки, более того - нет никаких оснований надеяться, что с этой пыточной системой в ближайшее время может произойти что-то, способное ощутимо ее изменить или тем более ликвидировать.

Кузнецов

Журналистскими неудачами хвастаться не принято, но тут такой случай, что я действительно хотел бы рассказать о своей заметной журналистской неудаче. В этом номере «Русской жизни» было запланировано интервью с питерским боксером Александром Кузнецовым, ставшим в последние недели главным героем новостей и телевидения. О том, что боксер Кузнецов в новогоднюю ночь забил до смерти узбека-педофила, знают, вероятно, все. Я собирался взять для этого номера журнала у Кузнецова интервью, и мы почти договорились, но тут в газетах появились статьи о том, что Кузнецов был замешан в торговле наркотиками, и боксер, по рекомендации адвоката, решил отказаться от дальнейшего общения с прессой, избавив нас - и редакцию, и персонально меня - от необходимости вступать в почти обязательный конфликт с общественным мнением. Я так уверенно говорю о конфликте с общественным мнением, потому что опыт последних лет - начиная с «дела Иванниковой» (о которой так до сих пор и принято говорить: «зарезала насильника») и далее со всеми остановками, - свидетельствует об одном очень печальном свойстве нашего общества. Когда очередное уголовное дело вдруг попадает в резонанс с коллективным бессознательным, общество мгновенно утрачивает способность трезво оценивать происходящее. Чтобы из «просто обвиняемого» превратиться в героя, в одиночку противостоящего всем существующим социальным страхам, очередному боксеру Кузнецову ничего не нужно делать - мечтающая о даниэлевском «дне открытых убийств» страна сама сгладит все юридические нестыковки, осудит одних и простит других, замрет перед телеэкраном, на котором во время телемоста Владикавказ-Петербург (потрясающая творческая находка создателей знаменитой программы «Максимум») Виталий Калоев передаст привет Александру Кузнецову.

Тестирование

Сразу двое высокопоставленных сотрудников Госнаркоконтроля (ФСКН) - замдиректора ФСКН Владимир Зубрин и начальник ФСКН по Москве Виктор Хворостян - заявили о том, что уже этой осенью в ряде вузов Москвы будет введено принудительное тестирование студентов на употребление наркотиков. Госнаркоконтролевские чиновники говорят, что такая идея обязательно встретит поддержку общества, ректоры вузов занимают выжидательную позицию, правозащитники выражают озабоченность и считают, что принудительное тестирование нарушает права человека. Наконец, если вспомнить недавние рейды московских сторонников знаменитого уральского фонда «Город без наркотиков» по студенческим общежитиям, можно даже согласиться с тем, что пускай уж лучше проблему наркомании среди студентов решают соответствующие госструктуры, а не летучие отряды гражданского общества. Другое дело, что никакая активность госструктур в большинстве случаев не имеет отношения к реальному решению какой бы то ни было проблемы. Во что можно поверить охотнее - в то, что наркотесты для студентов снизят процент наркоманов в вузах, или в то, что система тестирования станет новой коррупционной возможностью для и так не страдающего от отсутствия таких возможностей Госнаркоконтроля? Как раз недавно вспоминал - три года назад, вскоре после бесланских событий, спецслужбы обращались к рекламным агентствам с требованием убрать с улиц Москвы рекламные щиты-«сэндвичи», потому что пустое пространство между рекламными поверхностями с двух сторон такого щита как будто само напрашивается на то, чтобы заложить в него взрывчатку. В свое время об этом много говорилось, но «сэндвичи» как висели, так и висят. И, в общем, нетрудно догадаться, почему.

Вражда

На ежегодных слушаниях по проблемам безопасности в комитете по делам разведки американского сената Россия наряду с Китаем была официально признана источником внешней угрозы для Соединенных Штатов. Такое решение сенаторы приняли по итогам ознакомления с докладом директора Национальной разведки Майкла Макконелла, который считает, что Россия и Китай используют свою экономическую мощь для решения внешнеполитических проблем. Теперь Россия в перечне угроз для Америки стоит где-то через запятую с «Аль-Каидой». Это в производстве телесериалов есть такой важный принцип - чтобы зритель обязательно посмотрел каждую следующую серию, в предыдущей должно случиться какое-нибудь событие, про которое сразу ничего не понятно. Разгадка может быть простой и даже неинтересной - но это уже неважно, она произойдет в следующей серии, когда будут загаданы новые загадки. Единственный нюанс - важно не утомить зрителя, иначе он перестанет смотреть сериал, а это плохо скажется на рекламных продажах. Отношения России и Запада строятся примерно по этому же принципу - бесконечная череда «холодных войн» и «разрядок», сменяющих друг друга так же регулярно, как времена года. Демонстративно враждуя и демонстративно мирясь, политики в обеих странах решают свои внутриполитические проблемы, не задумываясь, кажется, о том, что такая частота смены вектора обесценивает сам вектор. Не знаю, как там у них в Америке - но на кого у нас по-настоящему производят впечатление очередные «судьбоносные саммиты»?

Одноклассники

Самый популярный интернет-проект сезона - сайт «Одноклассники.ру» все чаще попадает в сводки новостей в таком контексте, что непонятно, то ли у самих «Одноклассников» такой изощренный пиар, то ли их конкуренты так шутят, то ли просто уровень идиотизма в обществе растет, опережая все другие возможные показатели. Первый звонок прозвенел вскоре после гибели в автокатастрофе радиоведущего Геннадия Бачинского, о котором в день его похорон газеты писали, что он, перед тем как сесть за руль, всю ночь сидел на «Одноклассниках» - устал, был невнимателен за рулем и поэтому разбился. Теперь Федеральная служба судебных приставов заявляет, что поймала какого-то злостного неплательщика, выследив его через «Одноклассники.ру» (интересно, повестку ему тоже через сайт вручали?). Понятно, что любое упоминание «Одноклассникам» на руку - сегодня этим сайтом пользуются даже те, кто до сих пор имел об интернете весьма приблизительное представление (сужу по своим соученикам, с которыми общаюсь через этот сайт). Просто в какой-то момент, когда в одной социальной сети оказываются тинейджеры, «офисный планктон», Геннадий Бачинский и судебные приставы одновременно, то есть когда социальная сеть становится хотя бы приблизительно похожа на само общество, - в этот момент становится понятно, как ужасно и шизофренично наше общество. Интересный феномен.





Семинарии

Госдума одобрила во втором чтении поправки к закону «Об образовании», согласно которым выпускники духовных семинарий и других религиозных образовательных учреждений будут получать дипломы государственного образца. Учитывая характер нынешнего разделения властей в российских условиях, нетрудно предсказать, что дальнейшие инстанции поправки преодолеют беспрепятственно и очень скоро закон вступит в силу. У противников клерикализации общества появится еще один аргумент, доказывающий, что церковь в России больше не отделена от государства. В действительности государственные дипломы для семинарий - это, может быть, самый безобидный, если не положительный эпизод взаимного проникновения церкви и светской России. Высшее, и прежде всего гуманитарное образование настолько обесценено, что сегодня, пожалуй, нет сомнений только в качестве знаний выпускников семинарий - а если так, то почему они не заслуживают государственных дипломов? По-моему, это настолько очевидно, что те, для кого поправки к закону об образовании - зловещий признак клерикализации, демонстрируют, что им глубоко наплевать на любые действительные проблемы, в том числе и в отношениях между церковью и обществом, и антиклерикальная риторика для них - не более чем дань коньюнктуре.

Пропаганда

Кстати, еще одна история про церковь и общество - скандальный телефильм архимандрита Тихона (Шевкунова) «Гибель империи. Византийский ответ», показанный телеканалом «Россия». Сделанный в «парфеновской» эстетике (ведущий, позирующий на фоне разных стран, анимированные старинные гравюры, постановочные сцены и т. п.) фильм посвящен, как ясно из названия, истории падения Византии. Причем Византия в версии отца Тихона очень похожа на Россию двухтысячных, даже терминологически - «Стабфонд», «вертикаль власти», «преемник» и прочая экзотика типа «всеевропейской торговой организации» и «греческого национализма». Историки соревнуются, кто найдет в этом фильме больше ошибок и передергиваний. Патриотическая общественность, напротив, в восторге - патриоты говорят, что даже передергивания не страшны, когда речь идет о государственнической пропаганде. По-моему, обе позиции изначально ущербны. Действительно, сама по себе пропаганда - это не преступление, и вообще без пропаганды никакое государство существовать не может. Но в современной России о дефиците пропаганды говорить не приходится - посмотрите любой выпуск теленовостей, - поэтому инициатива отца Тихона выглядит избыточной. Возможно, сама по себе идея сравнения нынешней России с Византийской империей - остроумна и своевременна, и очень может быть, что именно эта тема идеальна для хорошего пропагандистского фильма. Но хорошая пропаганда возможна только в конкурентной среде (кто упрекнет в бездарности, например, Сергея Доренко?). В отсутствие же конкуренции любой пропагандист выглядит унылым идиотом, который зачем-то стремится выслужиться перед начальством.

Кино

Голливудский фильм «Война Чарли Уилсона» с Томом Хэнксом и Джулией Робертс не будет прокатываться в России. Ничего сенсационного в этой новости, разумеется, нет - ну, не будет и не будет, фильмов на свете больше, чем кинотеатров в России, да и вообще - все не пересмотришь. Если что-то и может насторожить сразу, то только то, что «Война Чарли Уилсона» выдвинута в этом году на «Оскар» по четырем номинациям, а оскаровские фильмы-номинанты обычно с успехом демонстрируются во всех странах, в том числе и в России. В чем же дело? Может быть, вмешалась политика? Судя по всему - да, вмешалась. Конечно, российское подразделение Universal pictures заявляет, что компания опасается провала фильма в российском прокате, но это, разумеется, не более чем издержки корпоративной этики - на Украине, зрительские предпочтения которой никак не отличаются от российских, фильм в январе занял третье место по кассовым сборам, то есть оснований бояться провала в России у Universal, очевидно, не было. В чем же дело? Фильм, снятый по роману Джорджа Крайла, посвящен советскому вторжению в Афганистан. По версии авторов, советская армия потерпела поражение не столько от моджахедов, сколько от сенатора Уилсона, который совместно с героиней Джулии Робертс добился увеличения американской финансовой помощи афганской оппозиции в двести раз, и когда президента Пакистана Зия уль-Хака спросили, почему шурави ушли из Афганистана, президент ответил - «Это сделал Чарли». Разумеется, это антисоветский фильм. Разумеется, в «Войне Чарли Уилсона» тиражируется традиционный для западного масскульта образ советских варваров, только и делающих, что убивающих детей и насилующих женщин. Разумеется, фильм вызвал бы протесты многих и многих людей в нашей стране - и эти протесты вполне стоило бы считать справедливыми. Но скандал и протесты общественности - это все-таки было бы более честно, чем непрокат фильма в России. Все помнят, какие скандалы сопровождали показ фильма «Сволочи» о советских детях-диверсантах, забрасываемых в немецкий тыл, - но если бы эта скверная картина была просто запрещена к показу, это была бы гораздо большая глупость, чем сам факт появления «Сволочей». С «Войной Чарли Уилсона», которую уже увидел весь мир, все еще очевиднее. Знать, что думают о нас, какими нас представляют те, кого каждый день по телевизору называют «нашими партнерами», - знать об этом правду нужно обязательно. Даже если инициатива по непрокату действительно принадлежит Universal (верится в это, однако, с большим трудом), российская сторона должна была сделать все, чтобы этот фильм увидели в нашей стране. Надеюсь, он все-таки выйдет на DVD.

Каток

Куйбышевский райсуд Петербурга удолетворил иск группы граждан против компании «БоскоНева», залившей на Дворцовой площади каток. Группа граждан считает, что каток лишает петербуржцев и гостей города доступа к культурному наследию (речь идет об Александрийской колонне, которая сейчас находится в самом центре катка) и поэтому должен быть ликвидирован. Кроме того, суд признал, что каток искажает композицию Дворцовой площади, которая сама по себе является объектом культурного наследия. На сторону ответчика, в свою очередь, встала Росохранкультура, представители которой говорят, что если суд предпишет им ликвидировать каток, они будут оспаривать это предписание в суде высшей инстанции. Сейчас февраль. Весна - совсем скоро. Скоро будет тепло, и лед растает. Никакого катка не будет. А суды по поводу катка на Дворцовой площади будут продолжаться. Можно ли придумать более яркий образ, объясняющий, как устроена жизнь в России?



Олег Кашин

Лирика







***

В Югре (субъект Федерации, бывший Ханты-Мансийский округ) четыре тысячи человек с помощью трудовой инспекции наконец-то получили задержанные зарплаты. Поразительный факт: Югра - один из самых экономически благополучных регионов России, цветущий-кипящий, нефтегазовый, весь из себя социально ориентированный, переживающий демографический взрыв - и такие скорбности. Все-таки человеческий, точнее, работодательский фактор идет и будет идти против объективного положения вещей: не могут, не умеют иначе. Не хотят.

***

С осени в ряде вузов Москвы обещают принудительное тестирование на наркотики - до сих пор такое практиковалось только в Бауманке. Родительские чувства противоречивы: от «мой ребенок вне подозрений» до «хотелось бы удостовериться наверняка»; правозащитники утверждают, что такая проверка противоречит конституции, ибо направлена «на вскрытие правонарушения» (употребления наркотиков) и вступает в конфликт с презумпцией невиновности. Презумпция или жизнь, уважение или лечение? - новый русский вопрос.

***

Пожары в злачных местах оставляют ощущение не то чтобы злорадства (есть пострадавшие - радоваться нечему), но некоторого инфраструктурного баланса. Не все ж гореть вузам, заводам и учреждениям - вот и клуб «Дягилев», одно из самых дорогих и распальцованных мест, был облизнут красным петухом. На остановке близ Каретного ряда разговор: «Проводка, замыкание. Поджог, говорят, исключен». - «Исключен? Очень жаль», - кротким старорежимным голосом ответствует пенсионерка, типичная такая «барыня в каракуле» и, похоже, жительница близлежащей окрестности.

***

Новый обывательский невроз - боязнь потерять паспорт. Циркулируют страшные истории о выдаче кредитов в десятки тысяч долларов по потерянным или украденным паспортам. Федеральная миграционная служба обещает в скором времени специальный открытый сервис на своем сайте: проверку любого паспорта по данным на предмет его легитимности. Удивительно другое: почему одного только паспорта достаточно для таких сумм - в то время как честная попытка получения относительно небольшого кредита обставлена несколькими справками и поручительствами? Так граждане задним числом лишний раз убеждаются, что только темные криминальные процедуры легки и приятны в правилах, честному же человеку всегда трудно, сложно, многопрепятственно. «Так положено».

***

Рост инфляции в январе - 2,3 процента, общее повышение цен - на 4,3 процента. И как это сочетается с декларациями о заморозке цен до инаугурации нового президента? Непостижимо застенчивые цифры. У обывателя своя арифметика, он считает десятками и сотнями, и скажет, что сыр подорожал почти вдвое, коммуналка на 300 рублей. Готовиться ли к маю как к августу 1998? Действительность и ее официальное цифровое выражение так трагически противоречат друг другу, что кажется уже, что чиновники не врут и не приукрашивают, просто обсуждают свои цеховые статистические погрешности. Десяток яиц подпрыгнул до 70 рублей, производители переходят на мелкую - по 6 штук - фасовку.

***

Граждане взбудоражены известием о новых правах судебных приставов. Теперь они могут, по решению суда, проникать в жилище должника в его отсутствие; помогать им в этом будут спасательные службы. Причем все, с кем довелось говорить об этом, уверены, что для взлома будет достаточно и совсем формальной задолженности - например, пары тысяч рублей за ЖКХ или вовремя не оплаченного штрафа в ГАИ. Страшит не вынос швейной машинки, а сам факт присутствия незнакомцев в квартире: украдут, сломают, подложат наркотики, - поразительно широкий диапазон исполнительских коварств рисует всякое воображение. Ощущение, в самом деле, жутковатое: закрывается последняя территория условной неприкосновенности, частное пространство граждан сужается до верхней одежды.

***

Заместителем главы городской администрации Тулы стал руководитель фирмы, торгующей алкоголем. Рассматривать ли это назначение как поощрение сектора? Виноторговцы - категория не то чтобы общественно презираемая, но, безусловно, до сих пор не претендовавшая на общественный авторитет, особенно в тяжело пьющем городе. На очереди, по всей видимости, табачные дилеры.

***

В Югре водитель КАМАЗа слил 20 литров дизельного топлива - и попытался откупиться от инспектора ГИБДД взяткой в 3000 рублей. Инспектор проявил неслыханную принципиальность, результат - год условного срока водителю за оскорбление мундира. Ну с каких это пор два квадратных метра испорченной почвы стоят дешевле чести гибдд-шника? Что-то дрогнуло в мироздании. Природа, должно быть, плачет топливными слезами - то ли от негодования, то ли от умиления, сразу и не поймешь.

***

В бюджетном образовании, может быть, ярче всего проявляется принцип «деньги к деньгам». Красноярская гимназия в Академгородке третий раз претендует на миллионный нацпроектовский грант, на этот раз - за уникальную лечебно-оздоровительную программу «Тропинка». Среди особенных достижений программы - занятия в фитнес-центре, «беспыльные доски», зал лечебной физкультуры. То есть третий миллион, если он будет, можно назвать наградой за мажорность и упакованность. Кажется, никогда еще школьный успех не был так вызывающе материален, - и в этом есть, как говорится, «ответ на вызов времени». Образование все больше понимается как сфера экономики, хороший директор - как эффективный хозяйственник. Возможно, скоро и качество знаний будет определяться количеством спонсоров.

***

Письмо из провинции: «Она купила подержанную „Мазду“ и думает, что стала королевой. Перестала здороваться, ждет, когда я скажу первая. Очень надо! Между прочим, у нашего директора „Шкода-Фелиция“ - и это никак не отразилось на уровне ее интеллигентности».

***

Гринписовский активизм докатился до знойного Алтая: около 10 человек пикетировали меховой салон в центре города. Содержание классическое: остановить убийство пушных зверей, на одну шубу уходит двести беличьих жизней, носите утепленные куртки. Экономическая подоплека событий не так важна, - интересно другое: почему пикетчиков не побили? И когда движение пойдет на Чукотку, в Заполярье, в районы Крайнего Севера?

***

В Красновишерске Пермской области проводят голодовку 140 рабочих бумажной фабрики; пятнадцать из них уже госпитализированы, одна из голодающих попала в реанимацию. Требования, как всегда, самые простые - отдать заработанное, а зарплаты заиграны в процессе неоднократной смены владельцев. Не отдают. Это уже вторая голодовка, первая не дала сколько-нибудь ощутимых результатов. Красновишерск - место первой ссылки Варлама Шаламова, недавно там построен мемориал, собираются бывшие политзаключенные, проходят мероприятия. Средняя зарплата голодающих - 5 тысяч рублей.



Евгения Долгинова

Анекдоты



Геймер убил геймера





В Уфе (Башкирия) возбуждено уголовное дело по факту нанесения смертельной травмы 33-летнему таксисту, увлекающемуся компьютерными играми. Как считает следствие, преступление совершил его 22-летний противник по сетевой игре - студент вуза. В настоящее время подозреваемому предъявлено обвинение по ч. 4 ст. 111 (умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее по неосторожности смерть потерпевшего) УК РФ. Преступление совершено в подъезде одного из домов Уфы. По версии следствия, два игрока - ярых противника в виртуальном мире, встретились, чтобы выяснить отношения в реальности, около торгового центра «Башкортостан». Из-за того, что на улице было холодно, они зашли в ближайший подъезд. Там 22-летний геймер стал избивать соперника. В результате мужчина скончался по дороге в больницу. Причиной смерти стала черепно-мозговая травма. В настоящее время ведется следствие. Преступнику грозит от 5 до 15 лет лишения свободы.

- Здравствуйте. - Добрый вечер. - Простите, вы, случайно, не блэкмонстер? - Да, а вы, наверное, пауэрофхэлл? - Да, точно. - Очень приятно. - Да, да. Взаимно. Ну, и где мы, так сказать… - В принципе, тут недалеко пустырь есть, можно бы там. - Вообще-то, холодно на улице. Давайте, может, где-нибудь в подъезде, что ли. - Ну, давайте. Да, кстати, действительно, - дубак тот еще. - А что мы на «вы», зачем эти церемонии. В игре-то мы на «ты». - Да, точно, как-то автоматически получилось, вроде, незнакомые люди. Давай, конечно, на «ты». Заходят в подъезд. - О, хорошо тут, тепло. Это ты правильно придумал про подъезд. - Ну, что, я считаю, надо по-честному. У меня персонаж более прокачанный, скиллов больше, оружия. Значит, я начинаю. - Ну, в принципе, да. - Сначала я, потом ты. У тебя сколько жизней? - Четыре. - Угу. У меня шесть. Значит, так. Если один другого вырубает, то у того минус одна жизнь, и так - пока у кого-нибудь не останется ни одной. - Нормально. Бьем в соответствии со скиллами персонажа. Если у тебя скилл есть, то ты такой удар можешь наносить, а если нет, то нет. - Договорились. - Ну, я, типа, начинаю. - Давай. Блэкмонстер наносит удар. Пауэрофхэлл падает. - У тебя три осталось. Давай, теперь твоя очередь. Эй, ты чего? Вставай! Бьемся до победного! Ух, кровищи-то сколько… Эй, ну ты чего там? Не дышит. Странно, у него же еще три жизни должно остаться…

Спросонок и преждевременно

Оперуполномоченные отдела уголовного розыска линейного ОВД на станции Инская в Новосибирской области доставили в дежурную часть хулигана, который в июне прошлого года обкидал вагоны электропоезда камнями и разбил два окна. При этом разбитое стекло попало в глаза женщине. Как рассказали в отделении уголовного розыска, поиски подозреваемого продолжались все это время, и только в начале февраля его наконец удалось вычислить и доставить в отдел для допроса по факту совершения хулиганских действий. Фигурант, житель Калининского района Новосибирска, ему 32 года, он не работает, дал явку с повинной в том, что прошлым летом он ехал в нетрезвом виде из Новосибирска в поселок Буготак, спросонок и преждевременно выскочил на остановочной платформе Новородниковый, и электричка ушла. Тогда пьяный мужчина выпил имевшуюся при нем бутылку водки, и ночь провел в кустах. Поскольку первую электричку на Буготак он снова проспал, то, увидев хвост состава, мужчина набрал придорожных камней и со злости забросал ими последний вагон электрички. Камни попали в цель - разбили стекла, и осколки стекла попали женщине в глаза. Однако тяжких последствий для пострадавшей не наступило. В настоящее время решается вопрос о возбуждении уголовного дела.

История почти лубочная. Такое ощущение, что ее главный герой поставил себе задачу подтвердить чуть ли не все имеющиеся в массовом сознании расхожие представления о негативных качествах русского народа. Раздолбайство - уснул в электричке, выскочил не на той станции, провел ночь в кустах, проспал следующую электричку. Пьянство - ехал в нетрезвом виде в электричке, оказавшись на платформе Новородниковый, выпил целую бутылку водки (ясное дело, у русского человека обязательно под рукой имеется бутылка водки, которую он, русский человек, должен непременно выпить в трудной ситуации, желательно залпом). Буйная агрессивность - проспал электричку, пришел в неистовство, стал кидаться в ненавистную электричку камнями, разбил стекла, повредил женщине глаз. Остается только предположить, что наш герой распивал бутылку водки не один, а в обнимку с огромным русским медведем. И на медведе была шапка-ушанка. А в промежутках между отхлебыванием водки медведь играл на балалайке.

Смерть за 149 рублей

Прокуратурой Челябинской области утверждено обвинительное заключение по уголовному делу в отношении двух жительниц Магнитогорска, 1979 и 1985 годов рождения, изобличенных в разбое и грабеже. Как сообщили 8 февраля корреспонденту ИА REGNUM в пресс-центре облпрокуратуры, девушки обвиняются в совершении преступлений, предусмотренных пунктом «з» части 2 статьи 105 УК РФ (убийство, сопряженное с разбоем), пунктом «в» части 4 статьи 162 УК РФ (разбой, совершенный с причинением тяжкого вреда здоровью), пунктами «а», «в» части 2 ст.161 УК РФ (грабеж, совершенный группой лиц по предварительному сговору, с незаконным проникновением в жилище). Уголовное дело возбуждено прокуратурой Ленинского района Магнитогорска по факту обнаружения трупа 77-летней пенсионерки со множественными колото-резаными ранениями. В ходе предварительного следствия установлено, что в ночь с 20 на 21 июня 2007 года злоумышленницы проникли в квартиру пожилой женщины и похитили продукты питания стоимостью 149 рублей. Во время совершения преступления хозяйка вернулась домой, и одна из преступниц нанесла ей множество ударов ножом по различным частям тела. По требованию прокурора в отношении обеих обвиняемых избрана мера пресечения в виде заключения под стражу. За наиболее тяжкое из совершенных ими преступлений (часть 2 статьи 105 УК РФ, убийство) предусмотрено наказание в виде лишения свободы от восьми до 20 лет либо пожизненное лишение свободы. Дело направлено для рассмотрения по существу в Челябинский областной суд.

Милиция поймала девушек и совершила подсчеты. Милиция, наверное, прикинула магазинные цены и подсчитала, за что убили бабушку. Бабушку убили за пакет молока. Или, может быть, кефира. Бабушку убили за недоеденный батон белого хлеба. За половину кастрюли горохового супа (подсчитали стоимость ингредиентов, картошечка, там, горох, лучок, морковка). Бабушку убили за початую банку тушенки, двухсотграммовый кусок колбасы докторской. Наверное, это все. В сумму 149 рублей больше не влезет. Бабушку убили за продукты. Продукты - специфическое слово. Есть еще другое, похожее слово - вещи. Продукты и вещи. Кстати, за вещи тоже часто убивают. Но в данном случае бабушку убили именно за продукты. На сумму 149 рублей.

Раскаявшийся фальшивомонетчик





Шарлыкский районный суд Оренбургской области вынес приговор послушнику Спасо-Преображенского Валаамского монастыря. Ближайшие 3 с половиной года ему придется провести в колонии общего режима. Молодой человек два года числился в розыске за совершение преступления, но все попытки отыскать его оказались безуспешными. В ноябре 2005 года оренбуржец изготовил поддельные банковские купюры достоинством 100 рублей. Затем в одной из торговых точек приобрел на подделку товар. Партию фальшивых купюр молодой человек передал несовершеннолетнему приятелю. Одну из банкнот тот сбыл в магазине Шарлыка, а во время реализации другой был задержан. Испугавшись суда, инициатор сбыта поддельных денег подался в бега, прибежищем для него стал Спасо-Преображенский Валаамский монастырь в Республике Карелия. Пробыв там два года послушником, оренбуржец раскаялся и решил, что должен по закону ответить за свой проступок. В Шарлыкский РОВД он адресовал письмо, в котором сообщил свои координаты. Правоохранители спешно отправились в монастырь, откуда и привезли раскаявшегося преступника на родину.

Слово «раскаялся» в криминальной хронике - это, знаете ли, нечто в высшей степени необычное. Один только случай припоминаю - водитель случайно сбил пешехода насмерть, виноват был сам пешеход, но водитель так переживал это невольное убийство, что несколько раз пытался наложить на себя руки. Мы об этом случае писали в прошлом году, в самом первом номере «Русской жизни». Может быть, на самом деле все гораздо прозаичнее, но как-то хочется верить, что это действительно в самом прямом смысле слова «метанойя», то есть перемена ума. Сначала монастырь для фальшивомонетчика был просто местом укрытия. А что, хорошо, надежно - монастырских насельников редко подозревают в совершении преступлений. Потом постепенно втянулся в монастырскую жизнь (хочешь не хочешь - надо ходить на службы, исповедоваться, общаться с братией). И совесть взяла свое. Может быть, на исповеди признался - так, мол, и так, грешен, каюсь. Ну, брат, если каешься - отпускается тебе твой грех, но бегать от законного наказания - такой же грех. Давай, брат, сдавайся мирским властям, чистосердечно, как положено. Храни тебя Бог. Может быть, это будет тот редкий случай, когда наказание действительно послужит исправлению. Хочется в это верить.

Удушил из неприязни

Седьмого февраля в Сахалинской области Макаровским районным судом провозглашен обвинительный приговор в отношении 25-летнего Евгения Ефимова, который признан виновным в совершении умышленного убийства четырнадцатилетней жительницы Макарова Любови Мисецкой (ч. 1 ст. 105 УК РФ). Суд назначил мужчине наказание в виде девяти лет лишения свободы с отбыванием в исправительной колонии строгого режима. В ходе судебного разбирательства установлено, что ранее не судимый житель Невельского района Ефимов, в период путины прибывший на рыбообработку в Макаров, проживал в семье Мисецких. 18 сентября 2007 года по предложению 14-летней Любы Мисецкой они вдвоем направились на рыбалку в район Безымянного ручья. Находясь там, употребив взятое с собой спиртное, в связи с возникшими неприязненными отношениями, на почве ссоры, нетрезвый Ефимов решил расправиться с девочкой. Он стал руками сдавливать ей горло, а затем затянул на шее шнурок. Убедившись в том, что девочка мертва, он, желая сокрыть следы преступления, раздел ее, сбросив одежду в ручей, перенес тело на другой берег в лесной массив и забросал его ветками. После произошедшего он продолжал жить у родителей потерпевшей на протяжении более месяца, до момента задержания. Через четыре дня после безвестного исчезновения дочери родители обратились в правоохранительные органы. В результате проведения оперативно-следственных мероприятий ночью с 1 на 2 ноября 2007 года были обнаружены скелетированные останки трупа пропавшей. По заключению экспертов было установлено, что смерть девочки насильственная и наступила из-за удушения. Будучи задержанным по подозрению в совершении умышленного убийства, Ефимов дал признательные показания, указав место сокрытия трупа девочки и способ совершения преступления. Его показания были объективно подтверждены в ходе расследования совокупностью собранных доказательств, в том числе и заключениями судебных экспертиз.

Снова и снова поражаюсь специфически абсурдными и при этом точными формулировками милицейских протоколов. Люба предложила Жене пойти на рыбалку. Евгений, предлагаю тебе пойти на рыбалку. Совместно. Я согласен, отвечает Женя. Давай-ка употребим взятое нами с собой спиртное. Дельное предложение. Давай употребим. Отношения были сначала хорошими, а потом - раз! - и стали неприязненными. Возникли неприязненные отношения. Ух, прямо в глазах темнеет от неприязненности. Как в фильме «Мимино» - слушай, такие неприязненные отношения испытываю к потерпевшему. Дальше Женя думает, взвешивает все за и против и принимает решение расправиться с девочкой. И расправляется. Наверное, почти каждый, кто прочитал предыдущий абзац, в гневе подумал, или проговорил про себя, или даже прокричал: как можно! Какой может быть стеб над такой трагедией? Многие даже, возможно, в гневе отбросят приобретенный ими экземпляр журнала. А зря. Потому что это не стеб. Просто когда перелопачиваешь тонны подобной информации, вчитываешься в эти невозможно дикие подробности, хочется просто обратить внимание на что-то другое, например, на странную холодную абсурдность милицейских формулировок. Потому что если попытаться говорить о самом этом преступлении, так сказать, напрямую, то сказать ничего, собственно, и не получится, а получится или сдавленное молчание, или крик, вот такой: А-а-а-а-а!… Все же нечто сказать надо. Месяц Женя жил в квартире убитой им Любы. Жил, спал, ходил на работу, обрабатывал рыбу. Женя, а где Люба? Не знаю, Марьванна, вроде, к подруге пошла. Или еще куда-нибудь. Не знаю, Марьванна, не знаю. Разве сторож я Любе вашей?



Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *



Семь хлебов для диктатуры пролетариата

Письма о пропитании от народа советским вождям





Секретный Отдел ЦК ВКП (б) Окт. 27 г. Вх. № 66947 / с. СЕКРЕТАРЮ ЦК ВКП (б) тов. СТАЛИНУ, От бывших партизан РККА Максима Семеновича Мордвиенко и Василия Семеновича Мордвиенко 10.Х.27 г.



ЗАЯВЛЕНИЕ



Настоящим заявлением просим вас обратить внимание на наше заявление, мы сыны бедного крестьянина, два брата, вступили в ряды красной армии в 1917г. и прослужили до последнего разгрома белогвардейцев и прибыли домой в 1923 г. Ну, что дома? Отец умер от голода и также замученный белыми офицерами за то, что мы являлись первыми организаторами Красной гвардии на Дону, и наконец во всей картине мы остались нищими, когда мы вступили в борьбу с капиталом, то у нас была маленькая хатенка, но теперь нет ничего, мы обращались, чтобы нам оказали помощь, как старым партизанам, но мы тогда были нужны, когда нас было один боец на сто белогвардейцев и мы вышли сотни, тысячи рабочих, но когда мы очистили свою страну от ига капиталистов, то и тогда на нас не обращают внимания, как же нам не обидно будет, мы вдвоем с братом пострадали, у нас до настоящего времени лежат пули белогвардейцев в наших телах и на нас мало обращают внимания, мы как батраки просим вместе чтобы нам дали как крестьянам, и мы природные крестьяне, наше дело соха, пусть нам дадут удобную землю и также хоть на маленькую хатенку лесу и кредит.

Тов. Сталин, обратите хоть вы на нас внимание, не пустите нас в нищету - старых бойцов красной армии, мы ищем помощи, мы свой партизанский кулак пусть наготовят на нас разные газы подлые негодяи, мы сумеем надеть маску, мы до настоящего времени стоим на страже с оружием в руках и мы его из рук никогда не бросим, и тем нет места в нашей стране, кто нас бойкотирует, и с нетерпением просим вас с коммунистической просьбой к вам, чтобы вы нам оказали содействие в нашей просьбе, вы учтите нашу работу и вы предпишите своей революционной рукой, пусть не смеются над нами кулаки, что, говорят, завоевали, что безпризорные, вам дорога на… мы говорим, что наши вожди, они каждому рабочему и крестьянину помогают, и тот наш клич к вам будет чуть… для нас будет рад, мы все хотим доказать любому кулаку, которые нам до настоящего времени делают насмешку, и будем с ними бороться и просим, прилагаем свои документы и справки о бедности: наш адрес: Дон-округ, Северо-Кавказского края Батайского района, село Койсуг, но мы на время на заработок Сальского округа Северо-Кав. Края, ст. Пролетарская. М. С. Мордвиненко, партизан РККА.

С ком. приветом к вам и на многое лето жить и быть нашими вождями.



РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Ед. хр. 501. Л. 207





Письмо в газету «Эмес». Дорогие товарищи из евсекции в Москве!



Дорогие братья, милосердные, век живите.

Mы, евреи многих городов и местечек, обращаемся к Вам, дабы излить перед Вами свои горькие сердца.

Вам, верно, известно, что НЭП, т. е. свободная торговля, окончательно уничтожена: в каждом городе, местечке, деревне основаны государственные лавки, кооперативы, которые имеют вдоволь товару без налогов. Еврейские лавочки замерли, они не могут устоять против госмагазинов; у них нет достаточных средств для закупки товаров, они не могут платить налогов сверх своих сил. Тысячи людей ходят без дела. Нищета противна и голова разрывается в поисках копейки. Стало так горько, хоть отравляйся или утопись со своими семьями в реке и таким образом покончить со своей горькой судьбой. Некому даже нам рассказать о своем горе. Газеты не дают места на своих страницах таким мелочам…

Соввласть, да живет она, хочет поселить евреев на земле в колониях Херсона, Крыма.

Газ. «Эмес» № 24 от января 1925 г. пишет, что для переселения необходимо иметь по крайней мере 30 червонцев, вот спрашиваем мы: что делать нам, умирающим от голода и нужды, которым не у кого просить помощи. Мы проживаем последние крохи. Одни из нас уже похожи на мертвецов, другие еще немного побарахтаются и… тоже погибнут…

Поэтому мы решили обратиться в Вашу газету. Явите свое милость: составьте депутацию к Наркому т. Рыкову, расскажите о еврейском положении, в каком оно отчаянии. Борьба идет не с капиталом, а с людьми, которые находятся в агонии, борются со смертью. Дайте нам возможность переселиться на землю. Хлопочите перед государством, перед Джойнтом, может, они об этом в Америке расскажут, и над нами сжалятся. Печатайте в газ. «Эмес» об этом истинном отчаянном моменте, который мы, евреи, теперь переживаем. Дайте нам заводы, фабрики, и мы со своими женами и детьми пойдем работать. Пусть пробудятся в Вас человеческие чувства - ответьте нам без злобы. Нам некуда бежать - Россия наша родина, и нам не нужна ни Палеетина, ни Америка. Дайте только нам возможность жить. Вы не хотите нашей торговли - дайте нам землю и некоторые средства для земли и хлеба до тех пop пока мы приступим к этой земле. Многие из нас кустари, но с тех пор как торговля уничтожена, нет у нас работы и мы помираем с голоду.

Просим прочесть наше письмо. Мы не пишем пустых фраз, но пишем кровью своего сердца. Пора подумать о положении людей, которым так беспросветно горько. Ради бога пожалейте.

Тысячи людей просят у Вас о человеческом милосердии, но они не хотят подписаться… Прошу перевести это обращение на русский язык и передать в русские газеты. (Перевод с еврейского. На конверте почтовый штемпель: «Гомель-вокзал»)



РГАСПИ. Ф. 78. Оп. 1. Ед. хр. 201. Л. 10





Всероссийскому старосте тов. Калинину Письмо от гражданина хутора Дмитровка, Царицынской губернии, волости и уезда, от Кирилла Н. Приходько



Всероссийский Староста т. Калинин, я крестьянин К. Н. Приходько занимаюся хлебопашеством и что ж получается из этого хлебопашества. Живу плохо, хлеб ем и то свой только, до Пасхи, а на равные расходы своего хозяйства никак не управлюся работать.

Всероссийский Староста, когда получает жизнь крестьянина или нет? Крестьянское хозяйство совершенно падает духом, в общем масштабе и везде, даже по всей России раскол среди крестьянина-хлебороба и один одного душит. Жизнь вот какая у нас крестьян. Каждый крестьянин старается как бы улучшить свое хозяйство, но оказуется наоборот, хозяйство падает еще сильнее духом, а вот почему, возьмем пример Царицынскую губернию; средняка-крестьянина хозяйство у него такое: 2 пары быков, 2 коровы, 1 лошадь, 6 штук овец и 2 штуки гуляка, это есть средняк Царицынской губернии. Да еще такое хозяйство как я указал уменьшает посев и свое хозяйство, потому что на него смотрят искоса даже беднота, говорит на него, да ты кулак, хотя он и работает без наемных рук, весь год совершенно можно считать, что такой хозяин, то бедняк, потому что он не обут и не одет весь в заплатах.

А если бы такой хлебороб и хотел бы улучшить свое хозяйство, так нельзя никак его улучшить, да и для чего его сейчас кулаком считают, а государственный аппарат подогнет так, что и нельзя улучшить, а беднота совершенно положилась на советы и говорит, что нам не для чего улучшать свое хозяйство и справлять какое-либо тягло нам дадут и на кормы и на посев и на нас обращают внимание, а если я куплю лошадь, то мне сейчас надо работать на кого-то, и совершенно положились на советы, что они будут кормить нас, говорят, что нам дадут мы бедны. А крестьянину середняку надо дать свободу падать землю и не присекать его в корне, как его сейчас присекают, как чуть поднялся на ноги, так его сейчас в третью категорию к кулакам зачисляют.

Т. Калинин, обратите внимание на хлебороба, потому что он начал уменьшать свое хозяйство и лезть в бедноту, что бы ему давали, как бедноте, а что получится, если все хлеборобы пойдут в безземельные хозяйства и все будут просить у Совета помощи. Совет - это мы, и мы бедны, нет ничего у нас у всех. Все хлеборобы чего-то ожидают, говорят, что вот новый декрет выйдет и получшает жизнь крестьян. Т. Калинин, крестьянин живет плохо, хоть земли и вольно, но ей крестьяне не рады, потому что чем больше паши землю, тем больше злобы от бедноты. Прямо беднота указует на бедняка: ты мол пользуешься, всем, тебя мол надо искореннить, чтоб и ты середняк был, как и мы бедняки, тогда у нас будет равенство. Т. Калинин, у нас везде получился раскол среди крестьян, т. е. 3 группы бедняк, середняк и кулак. И вот середняка и слили вместе с кулаком и говорит низшая власть, вас надо искоренить, у вас свое тягло, вы мол, собственники, Т. Калинин надо этот раскол уничтожить, злоба сильная среди крестьянина-середняка и бедняка, а волостные власти только пишут: дайте 3 категории населению, а крестьянин середняк каждый уничтожает свое хозяйство, чтобы не попасть в кулаки. Селькор Кирилл Н. Приходько хутор Дмитревска, Царицынской губернии, газета «Крестьянская» и «Правда». Письмо написано из действительной жизни крестьянина-хлебороба. Вот какая жизнь среди крестьян.

К. Н. Приходько 10 февраля 1925 г.



РГАСПИ. Ф. 78. Оп. 1. Ед. хр. 201. Л. 120





Председателю ЦИК СССР тов. Калинину Адрес: Пензенская губерния, Чембарский уезд, п\\\\о и волость Багамаково, дер. Софьевка



Дорогой товарищ вождь и руководитель страны народа пролетарской революции мне хочется несколько побеседовать с тобой по вопросу крестьянской жизни - я кузнец работал раньше по найму у господ бар и вел свое индивидуальное хозяйство жилось правда очень плохо, вспоминать не о чем, только фабрично-заводские товары были дешевле, а хлеб 1 рубль пуд мануфактура от 1 коп. арш. и выше за пуд 6 аршин: это есть теперь плохо.

Люди окружающие нас все хотят нас эксплоатировать, то есть бедняк придет работать в кузницу, дети мои говорят с него взять меньше, а то совсем бесплатно, поэтому везде есть упадок в хозяйстве…

«…» Работаем с утра до ночи, а ничего нет, а есть люди получают жалованье, ведут свое хозяйство, получают пенсию: это учитель работает четыре месяца, а деньги весь год. Этим жизнь и помирать не надо, а крестьяне лапти, холод, голод, дом, каморка, смрад, вонь, посмотрим выше есть люди, что совершенно ничего не делают получают деньги - это волбатрачком пиявка на шее батраков, батрак работает и несет взнос, а что он ему сделал не известно, все то, что в кругу творится сильно возмущает низ.

1. Нет леса (безлесная места), нет топлива, нет строительного материала, нужно бедняков удовлетворить, а чем, дали 10 1/2 кубов на труд населения за 39 верст на 269 домохозяев, кому давать бедняку он не возьмет перевоз дорог богачу незаконно, как быть. Нужно сделать заготовительные лесные конторы по жел. дорогам.

В этом будет достижение (есть лес да нет его) мы все село бедствуем из топлива взять где нет его.

2. Есть у нас 3 землянки когда нужно дать лесу чтобы жить было лучше по-человечески, а где лес где деньги, ведь погорельцу 75 % скидка, а у кого гореть нечего и купить лесу не на что, ему по таксе 100 % уплаты за 39 верст, спрос населения правдивый ведь народ нашего села политически развивается, а поэтому больше спросу на «требование человека», а их нет - что тут делать.

3. Сельхозналог снижен, но мужик говорит так налог хорош, а товара на рынке еще лучше выходит так (хлеб-деньги и маленький товар это плохая экономика). А мы уже понимаем себя и думаем по-человеческому, а не по рабски.

4. Мы хотим спросить теперь возле нас есть совхоз, а окружающие села имеют землю по 24 саж. на 80 саж. на человека во всех трех полях, нечем кормиться где хлеб взять поле совхоза под гумном, а наше за 10 и 15 верст совхоз (Красное Знамя) ведет себя то есть его служащие по старо-келлерски, по-барски, по-уряднически, по-полицейски, есть земля госфонда сдана кулаку, бывш. крупному землепользователю.

Все эти вопросы очень мужичков интересуют и отчасти разлагают в антисоветскую сторону, поэтому надо мною и моими детьми, что мы ради общества восстанавливаем школу, избу-читальню, отряд юных пионеров, драмкружки, об-во друзей газеты, а также мосты, дороги, организация КОВ - все это лишнее и бестолковое, стену лбом не пробьешь, а лоб расколешь, крестьянин кузнец Кирей Павлович Трусов.



РГАСПИ. Ф. 78. Оп. 1. Ед. хр. 201. Л. 138





Вх. № ЦК ВКП(б), 71399 / с от 10/Х -1927 г.



Прошу Вас, дорогие товарищи, оказать содействие и поддержку моей жизни, в виду того, что я рабочий, чистейший пролетарий, не имеющий никакого хозяйства. Служа на Октябрьской железной дороге 9 лет, не считая до этого поденной работы. Но в настоящее время служил в рядах Красной Армии 2 года 8 месяцев и по прибытию из рядов Красной армии пришлось поехать на Мурманскую жел. дорогу, но там я заболел и пришлось вернуться через шесть месяцев, и пробыв шесть месяцев безработным в 1924 г. и 15 мая 1927 г. меня направили на работу в служ. путь и я работал до 1927 г. до 20 июля в штатной должности ремонтного рабочего. Но 15 мая 1927 года уже заболел совсем и пролежал один месяц в больнице, по выходе из больницы мне медицина, доктора предложили подыскать более легкую работу. Но в связи всех таких вакансий и я такой работы не нашел. Я подыскал себе должность в oxpaне ОВО, и когда я пошел на комиссию, то меня уже забраковали совсем, то есть признали негодным к службе как охраны и также и ремонтного рабочего. То я уже начинаю хлопотать перед союзом себе должность такую, которая соответствует моему знанию и также и здоровью, то есть я стал проситься за проводника вагонов, или же возвратить должность смазчика. Но на это я получил отказ от всей союзной линии и в настоящее время меня уже посылают опять в тот же ремонт, но только во временные поденные рабочие без возвращения штатной должности. А потому прошу вас, товарищи, оказать содействие в поддержке как здоровья, а также и жизни, потому что я чувствую свое здоровье, что я в такой должности, как ремонтный рабочий, не могу быть по своему здоровью и болезни печени, даже доктора предлагают делать операцию, а меня посылают на ремонт, где приходится работать на холоду и на тяжелой работе, а у меня от этого получается опухоль как живота, также печени, а поэтому говорят в органах союза, что если не пойдешь на временную работу в путь, то тебя снимем из союза и союзного пособия. Но я прошу и просил и иду на уступки в связи с тем, что нет вакансий, то я подожду, быть может где и освободится вакансия, только поставьте на первую очередь и не посылайте на тяжелую работу, но на это я тоже получил отказ и даже просился в путевые переездные сторожа, а поэтому прошу вас в оказании той или иной просьбы возвратить мне должность как смазчика, или же должность проводника вагонов, на основании болезни, а также и службы, потому что я там служил шесть лет в занимаемой должности смазчика и поездного кочегара истопника вагонов в головном ремонтном подрывном поезде № 24 по восстановлению мостов. А поэтому прошу оказать содействие мне Козлову в переводе.

Проситель, член ВКП(б) № 0482170 - Козлов.



РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Ед. хр. 501. Л. 9





23 августа 1925 г. гор. Чита Всероссийскому крестьянскому старосте Калинину



Уважаемый и неустанный Революционный борец. Разреши задержать твое внимание на нескольких моментах Нового советского строительства в деревне. Одновременно на новом курсе нашей руководительницы РКП (б), наверное, не сочтете загруженностью прочесть данное письмо, конечно должен оговориться, что литературно выражаться не смогу, как человек выросший в Забайкальской глухой деревушке, но как преданный делу революции, поставил себе задачей оповестить о состоянии вообще на местах, т.е. на окраине СССР.

«…» Я следил за созывом всевозможных курсов, на протяжении целого года, на каждые курсы затрачиваются денежки и на лекторов и на слушателей, а что же они дают, возвращаешься это в деревню и осуществить не удается того, чему учился, и все учение превращается в пузырь, спустя три месяца назад мне пришлось по случаю неурожая в нашем Акшинском районе выехать в соседний уезд и увидеть работу трактора, около которого работало 60 человек молотило хлеб. Вся деревня впопыхах, в одну неделю работа прибрана и крестьяне отдыхают. Это сокращена работа благодаря богатого дяденьки, авторитет которого почувствовался, лучше чем красноречивые ораторы толковали три дня о пользе трактора и которым бы платили денежки. Вот она и советская техника на руку кулаку, мол так наш и есть не словами успокаивает, а делом благодаря ему у нас имеется свободное времечко, а вы что, указывая на нас, комсомольцев, скрипите как немазаные телеги, а беднота все растет.

Разобраться в самом деле, что мы можем сделать словами, нужно дело. А исход к этому времени имеется, сократить непроизводительный расход на курсы и на всевозможные неважные сельскохозяйственные совещания и обратить средства на заготовку вот хотя бы тракторов.

«…» Вообще показательно-практическая сторона в крестьянстве на первом плане. А то еще так говорят: посмотрите на колхозы - на хорошей земле едва питают себя, что-то не очень развиваются. Вот все чем я мог поделиться с доблестным нашим революционным вождем. Относительно городской увязки с деревней покамест умолчу, когда обследую здесь, в Чите, фабрично-заводские предприятия, напишу дополнительно, может быть крестьянский учитель т. Калинин благоволит мне ответить вкратце свое мнение и что нужно предпринять в деревне. Адрес: село Акша, Забайкальская губ., А. Филонов.



РГАСПИ. Ф. 78. Оп. 1. Ед. хр. 201. Л. 142





В Центральный Комитет Всесоюзной Коммунистической Партии (б) члена ВКП(б) с 1917 г. X мес. Ленинградской организации, Московско-Нарвского райкома, п/б № - 022971 Кордюкова Владимира Ивановича Сентября 28 дня 1927 г. 3аявление



Дорогие товарищи!

Находясь в рядах ВКП(б) с 1917 г. по настоящее время, твердо стоя на страже завоеваний Красного Октября и заветов великого нашего вождя и учителя тов. В. И. Ленина, идя вперед с верой и надеждой в светлое будущее, я не считаясь ни с какими преградами для нашей славной ВКП(б), я всецело отдал себя в распоряжение таковой.

«…» За прошедшие тяжелые годы борьбы тяжелый революционный путь сильно расшатал мое здоровье. Вся эта проделанная мною работа в период гражданской войны с 1918 года по 1923 г. включительно дала себя чувствовать, за эти прошедшие годы я получил хроническую малярию на Северо-Кавказском фронте, которая до сих пор является спутником моим жизни. Я также получил в наследство от этого тяжелого революционного этапа острую неврастению и невроз сердца, болезнь которых также меня продолжает мучить и все ближе подкатывает меня к роковому концу моей жизни. По заключению ряда врачебных комиссий и врачей специалистов мне необходима перемена климатических условий для дальнейшей моей жизни в один из южных городов нашего Советского Союза. Я имею от роду 40 лет, больную жену, которая совместно со мною участвовала на фронтах гражданской войны, а также имею двоих больных детей, которым тоже необходима перемена климата. Не имея средств к передвижке к новому месту жительства, а именно в южные губернии, а также рискуя с семьей остаться там в голодном положении, но главная причина это то, что я не желаю делать то, что вопреки существующего порядка для членов ВКП(б) без санкции на то ЦК делать какую-либо передвижку самостоятельно.

Исходя из всего вышеизложенного, я решил обратиться за содействием мне в этом положении, дорогие товарищи. Я полагаю и вполне надеюсь, что вы учтете мое тяжелое болезненное состояние моего здоровья, а также и моей больной семьи, направьте меня во имя дальнейшего моего жизненного существования в один из южных городов нашего Союза по Вашему усмотрению, иначе меня ждет неминуемая гибель. Я в данный момент работаю на производстве зав. «Красный Путиловец», вернее сказать, не работаю, а влачу работу. При всем моем желании работать, я только продолжаю находиться больным по бюллетеню, вернее нахожусь на иждивении страхкассы, благодаря лишь только тому, что мне ни в коем случае при малярийной хронике жизнь продолжать в Ленинграде невозможно.

Убедительно еще раз прошу вас, дорогие товарищи, примите мою просьбу, во имя моего революционного прошлого.

Дайте мне быть здоровой единицей для нашей партии. Годы борьбы еще не окончены и я еще раз могу быть полезным для нашей славной ВКП (б), а также и мои дети, будучи в будущем здоровыми, смело заступят на защиту той партии, которой отдал отец их свое здоровье и жизнь.

Адрес: Стрельно, Сев. Зап. ж.д., Ново-Нарское шоссе, дом № 5. В. Кордюков



РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Ед. хр. 501. Л. 70





8 Х. 1927 г. Вх. № 65632/с. Генеральному секретарю ЦК. ВКП(б) тов. Сталину От члена ВКП(б) п/б № 0938466, Голубицкого Георгия Спиридоновича Павлодарской организации Семипалатинского Губкома ВКП.

Эдгар Алан По

ВИЛЬЯМ ВИЛЬСОН

«Что скажет совесть,Злой призрак да моем пути?»Чемберлен. Фаронида

Позвольте мне на сей раз назваться Вильямом Вильсоном. Нет нужды пятнать своим настоящим именем чистый лист бумаги, что лежит сейчас передо мною. Имя это внушило людям слишком сильное презрение, ужас, ненависть. Ведь негодующие ветры уже разнесли по всему свету молву о неслыханном моем позоре. О, низкий из низких, всеми отринутый! Разве не потерян ты навек для всего сущего, для земных почестей, и цветов, и благородных стремлений? И разве не скрыты от тебя навек небеса бескрайней непроницаемой и мрачной завесой? Я предпочел бы, если можно, не рассказывать здесь сегодня о своей жизни в последние годы, о невыразимом моем несчастье и неслыханном злодеянии. В эту пору моей жизни, в последние эти годы я вдруг особенно преуспел в бесчестье, об истоках которого единственно и хотел здесь поведать. Негодяем человек обычно становится постепенно. С меня же вся добродетель спала в один миг, точно плащ. От сравнительно мелких прегрешений я гигантскими шагами перешел к злодействам, достойным Гелиогабала. Какой же случай, какое событие виной этому недоброму превращению? Вооружись терпеньем, читатель, я обо всем расскажу своим чередом.

Приближается смерть, и тень ее, неизменная ее предвестница, уже пала на меня и смягчила мою душу. Переходя в долину теней, я жажду людского сочувствия, чуть было не сказал – жалости. О, если бы мне поверили, что в какой-то мере я был рабом обстоятельств, человеку не подвластных. Пусть бы в подробностях, которые я расскажу, в пустыне заблуждений они увидели крохотный оазис рока. Пусть бы они признали, – не могут они этого не признать, – что хотя соблазны, быть может, существовали и прежде, но никогда еще человека так не искушали и, конечно, никогда он не падал так низко. И уж не потому ли никогда он так тяжко не страдал? Разве я не жил как в дурном сне? И разве умираю я не жертвой ужаса, жертвой самого непостижимого, самого безумного из всех подлунных видений?

Я принадлежу к роду, который во все времена отличался пылкостью нрава и силой воображения, и уже в раннем детстве доказал, что полностью унаследовал эти черты. С годами они проявлялись все определеннее, внушая, по многим причинам, серьезную тревогу моим друзьям и принося безусловный вред мне самому. Я рос своевольным сумасбродом, рабом самых диких прихотей, игрушкой необузданных страстей. Родители мои, люди недалекие и осаждаемые теми же наследственными недугами, что и я, не способны были пресечь мои дурные наклонности. Немногие робкие и неумелые их попытки окончились совершеннейшей неудачей и, разумеется, полным моим торжеством. С тех пор слово мое стало законом для всех в доме, и в том возрасте, когда ребенка обыкновенно еще водят на помочах, я был всецело предоставлен самому себе и всегда и во всем поступал как мне заблагорассудится.

Самые ранние мои школьные воспоминания связаны с большим, несуразно построенным домом времен королевы Елизаветы, в туманном сельском уголке, где росло множество могучих шишковатых деревьев и все дома были очень старые. Почтенное и древнее селение это было местом поистине сказочно мирным и безмятежным. Вот я пишу сейчас о нем и вновь ощущаю свежесть и прохладу его тенистых аллей, вдыхаю аромат цветущего кустарника и вновь трепещу от неизъяснимого восторга, заслышав глухой в низкий звон церковного колокола, что каждый час нежданно и гулко будит тишину и сумрак погруженной в дрему готической резной колокольни.

Я перебираю в памяти мельчайшие подробности школьной жизни, всего, что с ней связано, и воспоминания эти радуют меня, насколько я еще способен радоваться. Погруженному в пучину страдания, страдания, увы! слишком неподдельного, мне простятся поиски утешения, пусть слабого и мимолетного, в случайных беспорядочных подробностях. Подробности эти, хотя и весьма обыденные и даже смешные сами по себе, особенно для меня важны, ибо они связаны с той порою, когда я различил первые неясные предостережения судьбы, что позднее полностью мною завладела, с тем местом, где все это началось. Итак, позвольте мне перейти к воспоминаниям.

Дом, как я уже сказал, был старый и нескладный. Двор – обширный, окруженный со всех сторон высокой и массивной кирпичной оградой, верх которой был утыкан битым стеклом.

Эти, совсем тюремные, стены ограничивали наши владения, мы выходили за них всего трижды в неделю – по субботам после полудня, когда нам разрешали выйти всем вместе в сопровождении двух наставников на недолгую прогулку по соседним полям, и дважды по воскресеньям, когда нас, так же строем, водили к утренней и вечерней службе в сельскую церковь. Священником в этой церкви был директор нашего пансиона. В каком глубоком изумлении, в каком смущении пребывала моя душа, когда с нашей далекой скамьи на хорах я смотрел, как медленно и величественно он поднимается на церковную кафедру! Неужто этот почтенный проповедник, с лицом столь благолепно милостивым, в облачении столь пышном, столь торжественно ниспадающем до полу, – в парике, напудренном столь тщательно, таком большом и внушительном, – неужто это он, только что сердитый и угрюмый, в обсыпанном нюхательным табаком сюртуке, с линейкой в руках, творил суд и расправу по драконовским законам нашего заведения? О, безмерное противоречие, ужасное в своей непостижимости!

Из угла массивной ограды, насупясь, глядели еще более массивные ворота. Они были усажены множеством железных болтов и увенчаны острыми железными зубьями. Какой глубокий благоговейный страх они внушали! Они всегда были на запоре, кроме тех трех наших выходов, о которых уже говорилось, и тогда в каждом скрипе их могучих петель нам чудились всевозможные тайны – мы находили великое множество поводов для сумрачных замечаний и еще более сумрачных раздумий.

Владения наши имели неправильную форму, и там было много уединенных площадок. Три-четыре самые большие предназначались для игр. Они были ровные, посыпаны крупным песком и хорошо утрамбованы. Помню, там не было ни деревьев, ни скамеек, ничего. И располагались они, разумеется, за домом. А перед домом был разбит небольшой цветник, обсаженный вечнозеленым самшитом и другим кустарником, но по этой запретной земле мы проходили только в самых редких случаях – когда впервые приезжали в школу, или навсегда ее покидали, или, быть может, когда за нами заезжали родители или друзья и мы радостно отправлялись под отчий кров на рождество или на летние вакации.

Но дом! Какое же это было причудливое старое здание! Мне он казался поистине заколдованным замком! Сколько там было всевозможных запутанных переходов, сколько самых неожиданных уголков и закоулков. Там никогда нельзя было сказать с уверенностью, на каком из двух этажей вы сейчас находитесь. Чтобы попасть из одной комнаты в другую, надо было непременно подняться или спуститься по двум или трем ступенькам. Коридоров там было великое множество, и они так разветвлялись и петляли, что, сколько ни пытались мы представить себе в точности расположение комнат в нашем доме, представление это получалось не отчетливей, чем наше понятие о бесконечности. За те пять лет, что я провел там, я так и не сумел точно определить, в каком именно отдаленном уголке расположен тесный дортуар, отведенный мне и еще восемнадцати или двадцати делившим его со мной ученикам.

Классная комната была самая большая в здании и, как мне тогда казалось, во всем мире. Она была очень длинная, узкая, с гнетуще низким дубовым потолком и стрельчатыми готическими окнами. В дальнем, внушающем страх углу было отгорожено помещение футов в восемь – десять – кабинет нашего директора, преподобного доктора Брэнсби. И в отсутствие хозяина мы куда охотней погибли бы под самыми страшными пытками, чем переступили бы порог этой комнаты, отделенной от нас массивной дверью. Два другие угла были тоже отгорожены, и мы взирали на них с куда меньшим почтением, но, однако же, с благоговейным страхом. В одном пребывал наш преподаватель древних языков и литературы, в другом – учитель английского языка и математики. По всей комнате, вдоль и поперек, в беспорядке стояли многочисленные скамейки и парты – черные, ветхие, заваленные грудами захватанных книг и до того изуродованные инициалами, полными именами, нелепыми фигурами и множеством иных проб перочинного ножа, что они вовсе лишились своего первоначального, хоть сколько-нибудь пристойного вида. В одном конце комнаты стояло огромное ведро с водой, в другом весьма внушительных размеров часы.

В массивных стенах этого почтенного заведения я провел \'(притом без скуки и отвращения) третье пятилетие своей жизни. Голова ребенка всегда полна; чтобы занять его или развлечь, вовсе не требуются события внешнего мира, и унылое однообразие школьного бытия было насыщено для меня куда более напряженными волнениями, чем те, какие в юности я черпал из роскоши, а в зрелые годы – из преступления. Однако в моем духовном развитии ранней поры было, по-видимому, что-то необычное, что-то outre[1] События самых ранних лет жизни редко оставляют в нашей душе столь заметный след, чтобы он сохранился и в зрелые годы. Они превращаются обычно лишь в серую дымку, в неясное беспорядочное воспоминание – смутное скопище малых радостей и невообразимых страданий. У меня же все по-иному. Должно быть, в детстве мои чувства силою не уступали чувствам взрослого человека, и в памяти моей все события запечатлелись столь же отчетливо, глубоко и прочно, как надписи на карфагенских монетах.

Однако же, с общепринятой точки зрения, как мало во всем этом такого, что стоит помнить! Утреннее пробуждение, ежевечерние призывы ко сну; зубрежка, ответы у доски; праздничные дни; прогулки; площадка для игр – стычки, забавы, обиды и козни; все это, по волшебной и давно уже забытой магии духа, в ту пору порождало множество чувств, богатый событиями мир, вселенную разнообразных переживаний, волнений самых пылких и будоражащих душу. «O le bon temps, quo се siecle de fer!»[2]

И в самом деле, пылкость, восторженность и властность моей натуры вскоре выделили меня среди моих однокашников и неспешно, но с вполне естественной неуклонностью подчинили мне всех, кто был немногим старше меня летами – всех, за исключением одного. Исключением этим оказался ученик, который, хотя и не состоял со мною в родстве, звался, однако, так же, как и я, – обстоятельство само по себе мало примечательное, ибо, хотя я и происхожу из рода знатного, имя и фамилия у меня самые заурядные, каковые – так уж повелось с незапамятных времен – всегда были достоянием простонародья. Оттого в рассказе моем я назвался Вильямом Вильсоном, – вымышленное это имя очень схоже с моим настоящим. Среди тех, кто, выражаясь школьным языком, входил в «нашу компанию», единственно мой тезка позволял себе соперничать со мною в классе, в играх и стычках на площадке, позволял себе сомневаться в моих суждениях и не подчиняться моей воле – иными словами, во всем, в чем только мог, становился помехой моим деспотическим капризам. Если существует на свете крайняя, неограниченная власть, – это власть сильной личности над более податливыми натурами сверстников в годы отрочества.

Бунтарство Вильсона было для меня источником величайших огорчений; в особенности же оттого, что, хотя на людях я взял себе за правило пренебрегать им и его притязаниями, втайне я его страшился, ибо не мог не думать, что легкость, с какою он оказывался со мною вровень, означала истинное его превосходство, ибо первенство давалось мне нелегко. И однако его превосходства или хотя бы равенства не замечал никто, кроме меня; товарищи наши по странной слепоте, казалось, об этом и не подозревали. Соперничество его, противодействие и в особенности дерзкое и упрямое стремление помешать были скрыты от всех глаз и явственны для меня лишь одного. По-видимому, он равно лишен был и честолюбия, которое побуждало меня к действию, и страстного нетерпения ума, которое помогало мне выделиться. Можно было предположить, что соперничество его вызывалось единственно прихотью, желанием перечить мне, поразить меня или уязвить; хотя, случалось, я замечал со смешанным чувством удивления, унижения и досады, что, когда он и прекословил мне, язвил и оскорблял меня, во всем этом сквозила некая совсем уж неуместная и непрошеная нежность. Странность эта проистекала, на мой взгляд, из редкостной самонадеянности, принявшей вид снисходительного покровительства и попечения.

Быть может, именно эта черта в поведении Вильсона вместе с одинаковой фамилией и с простой случайностью, по которой оба мы появились в школе в один и тот же день, навела старший класс нашего заведения на мысль, будто мы братья. Старшие ведь обыкновенно не очень-то вникают в дела младших. Я уже сказал или должен был сказать, что Вильсон не состоял с моим семейством ни в каком родстве, даже самом отдаленном. Но будь мы братья, мы бы, несомненно, должны были быть близнецами; ибо уже после того, как я покинул заведение мистера Брэнсби, я случайно узнал, что тезка мой родился девятнадцатого января 1813 года, – весьма замечательное совпадение, ибо в этот самый день появился на свет и я.

Может показаться странным, что, хотя соперничество Вильсона и присущий ему несносный дух противоречия постоянно мне досаждали, я не мог заставить себя окончательно его возненавидеть. Почти всякий день меж нами вспыхивали ссоры, и, публично вручая мне пальму первенства, он каким-то образом ухитрялся заставить меня почувствовать, что на самом деле она по праву принадлежит ему; но свойственная мне гордость и присущее ему подлинное чувство собственного достоинства способствовали тому, что мы, так сказать, «не раззнакомились», однако же нравом мы во многом были схожи, и это вызывало во мне чувство, которому, быть может, одно только необычное положение наше мешало обратиться в дружбу. Поистине нелегко определить или хотя бы описать чувства, которые я к нему питал. Они составляли пеструю и разнородную смесь: доля раздражительной враждебности, которая еще не стала ненавистью, доля уважения, большая доля почтения, немало страха и бездна тревожного любопытства. Знаток человеческой души и без дополнительных объяснений поймет, что мы с Вильсоном были поистине неразлучны.

Без сомнения, как раз причудливость наших отношений направляла все мои нападки на него (а было их множество – и открытых и завуалированных) в русло подтрунивания или грубоватых шуток (которые разыгрывались словно бы ради забавы, однако все равно больно ранили) и не давала отношениям этим вылиться в открытую враждебность. Но усилия мои отнюдь не всегда увенчивались успехом, даже если и придумано все было наиостроумнейшим образом, ибо моему тезке присуща была та спокойная непритязательная сдержанность, у которой не сыщешь ахиллесовой пяты, и поэтому, радуясь остроте своих собственных шуток, он оставлял мои совершенно без внимания. Мне удалось обнаружить у него лишь одно уязвимое место, но то было особое его свойство, вызванное, вероятно, каким-то органическим заболеванием, и воспользоваться этим мог лишь такой зашедший в тупик противник, как я: у соперника моего были, видимо, слабые голосовые связки, и он не мог говорить громко, а только еле слышным шепотом. И уж я не упускал самого ничтожного случая отыграться на его недостатке.

Вильсон находил множество случаев отплатить мне, но один из его остроумных способов досаждал мне всего более. Как ему удалось угадать, что такой пустяк может меня бесить, ума не приложу; но, однажды поняв это, он пользовался всякою возможностью мне досадить. Я всегда питал неприязнь к моей неизысканной фамилии и к чересчур заурядному, если не плебейскому имени. Они были ядом для моего слуха, и когда в день моего прибытия в пансион там появился второй Вильям Вильсон, я разозлился на него за то, что он носит это имя, и вдвойне вознегодовал на имя за то, что его носит кто-то еще, отчего его станут повторять вдвое чаще, а тот, кому оно принадлежит, постоянно будет у меня перед глазами, и поступки его, неизбежные и привычные в повседневной школьной жизни, из-за отвратительного этого совпадения будут часто путать с моими.

Порожденная таким образом досада еще усиливалась всякий раз, когда случай явственно показывал внутреннее или внешнее сходство меж моим соперником и мною. В ту пору я еще не обнаружил того примечательного обстоятельства, что мы были с ним одних лет; но я видел, что мы одного роста, и замечал также, что мы на редкость схожи телосложением и чертами лица. К тому же я был уязвлен слухом, будто мы с ним в родстве, который распространился среди учеников старших классов. Коротко говоря, ничто не могло сильней меня задеть (хотя я тщательно это скрывал), нежели любое упоминание о сходстве наших душ, наружности или обстоятельств. Но сказать по правде, у меня не было причин думать, что сходство это обсуждали или хотя бы замечали мои товарищи; говорили только о нашем родстве. А вот Вильсон явно замечал это во всех проявлениях, и притом столь же ревниво, как я; к тому же он оказался на редкость изобретателен на колкости и насмешки – это свидетельствовало, как я уже говорил, об его удивительной проницательности.

Его тактика состояла в том, чтобы возможно точнее подражать мне и в речах и в поступках; и здесь он достиг совершенства. Скопировать мое платье ничего не стоило; походку мою и манеру держать себя он усвоил без труда; и, несмотря на присущий ему органический недостаток, ему удавалось подражать даже моему голосу. Громко говорить он, разумеется, не мог, но интонация была та же; и сам его своеобразный шепот стал поистине моим эхом.

Какие же муки причинял мне превосходный этот портрет (ибо по справедливости его никак нельзя было назвать карикатурой), мне даже сейчас не описать. Одно только меня утешало, – что подражание это замечал единственно я сам и терпеть мне приходилось многозначительные и странно язвительные улыбки одного только моего тезки. Удовлетворенный тем, что вызвал в душе моей те самые чувства, какие желал, он, казалось, втайне радовался, что причинил мне боль, и решительно не ждал бурных аплодисментов, какие с легкостью мог принести ему его остроумно достигнутый успех. Но долгие беспокойные месяцы для меня оставалось неразрешимой загадкой, как же случилось, что в пансионе никто не понял его намерений, не оценил действий, а стало быть, не глумился с ним вместе. Возможно, постепенность, с которой он подделывался под меня, мешала остальным заметить, что происходит, или – это более вероятно – своею безопасностью я был обязан искусству подражателя, который полностью пренебрег чисто внешним сходством (а только его и замечают в портретах люди туповатые), зато, к немалой моей досаде, мастерски воспроизводил дух оригинала, что видно было мне одному.

Я уже не раз упоминал об отвратительном мне покровительственном тоне, который он взял в отношении меня, и о его частом назойливом вмешательстве в мои дела. Вмешательство его нередко выражалось в непрошеных советах; при этом он не советовал прямо и открыто, но говорил намеками, обиняками. Я выслушивал эти советы с отвращением, которое год от году росло. Однако ныне, в столь далекий от той поры день, я хотел бы отдать должное моему сопернику, признать хотя бы, что ни один его совет не мог бы привести меня к тем ошибкам и глупостям, какие столь свойственны людям молодым и, казалось бы, неопытным; что нравственным чутьем, если не талантливостью натуры и жизненной умудренностью, он во всяком случае намного меня превосходил и что, если бы я не так часто отвергал его советы, сообщаемые тем многозначительным шепотом, который тогда я слишком горячо ненавидел и слишком ожесточенно презирал, я, возможно, был бы сегодня лучше, а значит, и счастливей.

Но при том, как все складывалось, под его постылым надзором я в конце концов дошел до крайней степени раздражения и день ото дня все более открыто возмущался его, как мне казалось, несносной самонадеянностью. Я уже говорил, что в первые годы в школе чувство мое к нему легко могло бы перерасти в дружбу; но в последние школьные месяцы, хотя навязчивость его, без сомнения, несколько уменьшилась, чувство мое почти в той же степени приблизилось к настоящей ненависти. Как-то раз он, мне кажется, это заметил и после того стал избегать меня или делал вид, что избегает.

Если память мне не изменяет, примерно в это же самое время мы однажды крупно поспорили, и в пылу гнева он отбросил привычную осторожность и заговорил и повел себя с несвойственной ему прямотой – и тут я заметил (а может быть, мне почудилось) в его речи, выражении лица, во всем облике нечто такое, что сперва испугало меня, а потом живо заинтересовало, ибо в памяти моей всплыли картины младенчества, – беспорядочно теснящиеся смутные воспоминания той далекой поры, когда сама память еще не родилась. Лучше всего я передам чувство, которое угнетало меня в тот миг, если скажу, что не мог отделаться от ощущения, будто с человеком, который стоял сейчас передо мною, я был уже когда-то знаком, давным-давно, во времена бесконечно далекие. Иллюзия эта, однако, тотчас же рассеялась; и упоминаю я о ней единственно для того, чтобы обозначить день, когда я в последний раз беседовал со своим странным тезкой.

В громадном старом доме, с его бесчисленными помещениями, было несколько смежных больших комнат, где спали почти все воспитанники. Было там, однако (это неизбежно в столь неудобно построенном здании), много каморок, образованных не слишком разумно возведенными стенами и перегородками; изобретательный директор доктор Брэнсби их тоже приспособил под дортуары, хотя первоначально они предназначались под чуланы и каждый мог вместить лишь одного человека. В такой вот спаленке помещался Вильсон.

Однажды ночью, в конце пятого года пребывания в пансионе и сразу после только что описанной ссоры, я дождался, когда все погрузились в сон, встал и, с лампой в руке, узкими запутанными переходами прокрался из своей спальни в спальню соперника. Я уже давно замышлял сыграть с ним одну из тех злых и грубых шуток, какие до сих пор мне неизменно не удавались. И вот теперь я решил осуществить свой замысел и дать ему почувствовать всю меру переполнявшей меня злобы. Добравшись до его каморки, я оставил прикрытую колпаком лампу за дверью, а сам бесшумно переступил порог. Я шагнул вперед и прислушался к спокойному дыханию моего тезки. Уверившись, что он спит, я возвратился в коридор, взял лампу и с нею вновь приблизился к постели. Она была завешена плотным пологом, который, следуя своему плану, я потихоньку отодвинул, – лицо спящего залил яркий свет, и я впился в него взором. Я взглянул – и вдруг оцепенел, меня обдало холодом. Грудь моя тяжело вздымалась, колени задрожали, меня объял беспричинный и, однако, нестерпимый ужас. Я перевел дух и поднес лампу еще ближе к его лицу. Неужели это… это лицо Вильяма Вильсона? Я, конечно, видел, что это его лицо, и все же не мог этому поверить, и меня била лихорадочная дрожь. Что же в этом лице так меня поразило? Я смотрел, а в голове моей кружился вихрь беспорядочных мыслей. Когда он бодрствовал, в суете дня, он был не такой, как сейчас, нет, конечно, не такой. То же имя! Те же черты! Тот же день прибытия в пансион! Да еще упорное и бессмысленное подражание моей походке, голосу, моим привычкам и повадкам! Неужели то, что представилось моему взору, – всего лишь следствие привычных упражнений в язвительном подражании? Охваченный ужасом, я с трепетом погасил лампу, бесшумно выскользнул из каморки и в тот же час покинул стены старого пансиона, чтобы уже никогда туда не возвращаться.

После нескольких месяцев, проведенных дома в совершенной праздности, я был определен в Итон. Короткого этого времени оказалось довольно, чтобы память о событиях, происшедших в пансионе доктора Брэнсби, потускнела, по крайней мере, я вспоминал о них с совсем иными чувствами. Все это больше не казалось таким подлинным и таким трагичным. Я уже способен был усомниться в свидетельстве своих чувств, да и вспоминал все это не часто, и всякий раз удивлялся человеческому легковерию, и с улыбкой думал о том, сколь живое воображение я унаследовал от предков. Характер жизни, которую я вел в Итоне, нисколько не способствовал тому, чтобы у меня поубавилось подобного скептицизма. Водоворот безрассудств и легкомысленных развлечений, в который я кинулся так сразу очертя голову, мгновенно смыл все, кроме пены последних часов, поглотил все серьезные, устоявшиеся впечатления, оставил в памяти лишь пустые сумасбродства прежнего моего существования.

Я не желаю, однако, описывать шаг за шагом прискорбное распутство, предаваясь которому мы бросали вызов всем законам и ускользали от строгого ока нашего колледжа. Три года безрассудств протекли без пользы, у меня лишь укоренились порочные привычки, да я еще как-то вдруг вырос и стал очень высок ростом; и вот однажды после недели бесшабашного разгула я пригласил к себе на тайную пирушку небольшую компанию самых беспутных своих приятелей. Мы собрались поздним вечером, ибо так уж у нас было заведено, чтобы попойки затягивались до утра. Вино лилось рекой, и в других, быть может более опасных, соблазнах тоже не было недостатка; так что, когда на востоке стал пробиваться хмурый рассвет, сумасбродная наша попойка была еще в самом разгаре. Отчаянно раскрасневшись от карт и вина, я упрямо провозглашал тост, более обыкновенного богохульный, как вдруг внимание мое отвлекла порывисто открывшаяся дверь и встревоженный голос моего слуги. Не входя в комнату, он доложил, что какой-то человек, который очень торопится, желает говорить со мною в прихожей.

Крайне возбужденный выпитым вином, я скорее обрадовался, нежели удивился нежданному гостю. Нетвердыми шагами я тотчас вышел в прихожую. В этом тесном помещении с низким потолком не было лампы; и сейчас сюда не проникал никакой свет, лишь серый свет утра пробивался чрез полукруглое окно. Едва переступив порог, я увидел юношу примерно моего роста, в белом казимировом сюртуке такого же новомодного покроя, что и тот, какой был на мне. Только это я и заметил в полутьме, но лица гостя разглядеть не мог. Когда я вошел, он поспешно шагнул мне навстречу, порывисто и нетерпеливо схватил меня за руку и прошептал мне в самое ухо два слова: «Вильям Вильсон».

Я мигом отрезвел.

В повадке незнакомца, в том, как задрожал у меня перед глазами его поднятый палец, было что-то такое, что безмерно меня удивило, но не это взволновало меня до глубины души. Мрачное предостережение, что таилось в его своеобразном, тихом, шипящем шепоте, а более всего то, как он произнес эти несколько простых и знакомых слотов, его тон, самая интонация, всколыхнувшая в душе моей тысячи бессвязных воспоминаний из давнего прошлого, ударили меня, точно я коснулся гальванической батареи. И еще прежде, чем я пришел в себя, гостя и след простыл.

Хотя случай этот сильно подействовал на мое расстроенное воображение, однако же впечатление от него быстро рассеялось. Правда, первые несколько недель я всерьез наводил справки либо предавался мрачным раздумьям. Я не пытался утаить от себя, что это все та же личность, которая столь упорно мешалась в мои дела и допекала меня своими вкрадчивыми советами. Но кто такой этот Вильсон? Откуда он взялся? Какую преследовал цель? Ни на один вопрос я ответа не нашел, узнал лишь, что в вечер того дня, когда я скрылся из заведения доктора Брэнсби, он тоже оттуда уехал, ибо дома у него случилось какое-то несчастье. А вскорости я совсем перестал о нем думать, ибо мое внимание поглотил предполагаемый отъезд в Оксфорд. Туда я скоро и в самом деле отправился, а нерасчетливое тщеславие моих родителей снабдило меня таким гардеробом и годовым содержанием, что я мог купаться в роскоши, столь уже дорогой моему сердцу, – соперничать в расточительстве с высокомернейшими наследниками самых богатых и знатных семейств Великобритании.

Теперь я мог грешить, не зная удержу, необузданно предаваться пороку, и пылкий нрав мой взыграл с удвоенной силой, – с презрением отбросив все приличия, я кинулся в омут разгула. Но нелепо было бы рассказывать здесь в подробностях обо всех моих сумасбродствах. Довольно будет сказать, что я всех превзошел в мотовстве и изобрел множество новых безумств, которые составили немалое дополнение к длинному списку пороков, каковыми славились питомцы этого по всей Европе известного своей распущенностью университета.

Вы с трудом поверите, что здесь я пал столь низко, что свел знакомство с профессиональными игроками, перенял у них самые наиподлейшие приемы и, преуспев в этой презренной науке, стал пользоваться ею как источником увеличения и без того огромного моего дохода за счет доверчивых собутыльников. И, однако же, это правда. Преступление мое против всего, что в человеке мужественно и благородно, было слишком чудовищно – и, может быть, лишь поэтому оставалось безнаказанным. Что и говорить, любой, самый распутный мой сотоварищ скорее усомнился бы в явственных свидетельствах своих чувств, нежели заподозрил в подобных действиях веселого, чистосердечного, щедрого Вильяма Вильсона – самого благородного и самого великодушного студента во всем Оксфорде, чьи безрассудства (как выражались мои прихлебатели) были единственно безрассудствами юности и необузданного воображения, чьи ошибки всего лишь неподражаемая прихоть, чьи самые непростимые пороки не более как беспечное и лихое сумасбродство.

Уже два года я успешно следовал этим путем, когда в университете нашем появился молодой выскочка из новой знати, по имени Гленденнинг, – по слухам, богатый, как сам Ирод Аттик, и столь же легко получивший свое богатство. Скоро я понял, что он не блещет умом, и, разумеется, счел его подходящей для меня добычей. Я часто вовлекал его в игру и, подобно всем нечистым на руку игрокам, позволял ему выигрывать изрядные суммы, чтобы тем вернее заманить в мои сети. Основательно обдумав все до мелочей, я решил, что пора наконец привести в исполнение мой замысел, и мы встретились с ним на квартире нашего общего приятеля-студента (мистера Престона), который, надо признаться, даже и не подозревал о моем намерении. Я хотел придать всему вид самый естественный и потому заранее озаботился, чтобы предложение играть выглядело словно бы случайным и исходило от того самого человека, которого я замыслил обобрать. Не стану распространяться о мерзком этом предмете, скажу только, что в тот вечер не было упущено ни одно из гнусных ухищрений, ставших столь привычными в подобных случаях; право же, непостижимо, как еще находятся простаки, которые становятся их жертвами.

Мы засиделись до глубокой ночи, и мне наконец удалось так все подстроить, что выскочка Гленденнинг оказался единственным моим противником. Притом игра шла моя излюбленная – экарте. Все прочие, заинтересовавшись размахом нашего поединка, побросали карты и столпились вокруг нас. Гленденнинг, который в начале вечера благодаря моим уловкам сильно выпил, теперь тасовал, сдавал и играл в таком неистовом волнении, что это лишь отчасти можно было объяснить воздействием вина. В самом непродолжительном времени он был уже моим должником на круглую сумму, и тут, отпив большой глоток портвейна, он сделал именно то, к чему я хладнокровно вел его весь вечер, – предложил удвоить наши и без того непомерные ставки. С хорошо разыгранной неохотой и только после того, как я дважды отказался и тем заставил его погорячиться, я наконец согласился, всем своим видом давая понять, что лишь уступаю его гневной настойчивости. Жертва моя повела себя в точности, как я предвидел: не прошло и часу, как долг Гленденнинга возрос вчетверо. Еще до того с лица его постепенно сходил румянец, сообщенный вином, но тут он, к моему удивлению, страшно побледнел. Я сказал: к моему удивлению. Ибо заранее с пристрастием расспросил всех, кого удалось, и все уверяли, что он безмерно богат, а проигрыш его, хоть и немалый сам по себе, не мог, на мой взгляд, серьезно его огорчить и уж того более – так потрясти. Сперва мне пришло в голову, что всему виною недавно выпитый портвейн. И скорее желая сохранить свое доброе имя, нежели из иных, менее корыстных видов, я уже хотел прекратить игру, как вдруг чьи-то слова за моею спиной и полный отчаяния возглас Гленденнинга дали мне понять, что я совершенно его разорил, да еще при обстоятельствах, которые, сделав его предметом всеобщего сочувствия, защитили бы и от самого отъявленного злодея.

Как мне теперь следовало себя вести, сказать трудно. Жалкое положение моей жертвы привело всех в растерянность и уныние; на время в комнате установилась глубокая тишина, и я чувствовал, как под множеством горящих презрением и упреком взглядов моих менее испорченных товарищей щеки мои запылали. Признаюсь даже, что, когда эта гнетущая тишина была внезапно и странно нарушена, нестерпимая тяжесть на краткий миг упала с моей души. Массивные створчатые двери вдруг распахнулись с такой силой и так быстро, что все свечи в комнате, точно по волшебству, разом погасли. Но еще прежде, чем воцарилась тьма, мы успели заметить, что на пороге появился незнакомец примерно моего роста, окутанный плащом. Тьма, однако, стала такая густая, что мы лишь ощущали его присутствие среди нас. Мы еще не успели прийти в себя, ошеломленные грубым вторжением, как вдруг раздался голос незваного гостя.

– Господа, – произнес он глухим, отчетливым и незабываемым шепотом, от которого дрожь пробрала меня до мозга костей, – господа, прошу извинить меня за бесцеремонность, но мною движет долг. Вы, без сомнения, не осведомлены об истинном лице человека, который выиграл нынче вечером в экарте крупную сумму у лорда Гленденнинга. А потому я позволю себе предложить вам скорый и убедительный способ получить эти весьма важные сведения. Благоволите осмотреть подкладку его левой манжеты и те пакетики, которые, надо полагать, вы обнаружите в довольно поместительных карманах его сюртука.

Во время его речи стояла такая тишина, что, упади на пол булавка, и то было бы слышно.

Сказав все это, он тотчас исчез – так же неожиданно, как и появился. Сумею ли я, дано ли мне передать обуявшие меня чувства? Надо ли говорить, что я испытал все муки грешника в аду? Уж конечно, у меня не было времени ни на какие размышления. Множество рук тут же грубо меня схватили, тотчас были зажжены свечи. Начался обыск. В подкладке моего рукава обнаружены были все фигурные карты, необходимые при игре в экарте, а в карманах сюртука несколько колод, точно таких, какие мы употребляли для игры, да только мои были так называемые arrondees: края старших карт были слегка выгнуты. При таком положении простофиля, который, как принято, снимает колоду в длину, неизбежно даст своему противнику старшую карту, тогда как шулер, снимающий колоду в ширину, наверняка не сдаст своей жертве ни одной карты, которая могла бы определить исход игры.

Любой взрыв негодования не так оглушил бы меня, как то молчаливое презрение, то язвительное спокойствие, какое я читал во всех взглядах.

– Мистер Вильсон, – произнес хозяин дома, наклонясь, чтобы поднять с полу роскошный плащ, подбитый редкостным мехом, – мистер Вильсон, вот ваша собственность. (Погода стояла холодная, и, выходя из дому, я накинул поверх сюртука плащ, по здесь, подойдя к карточному столу, сбросил его.) Я полагаю, нам нет надобности искать тут, – он с язвительной улыбкой указал глазами на складки плаща, – дальнейшие доказательства вашей ловкости. Право же, нам довольно и тех, что мы уже видели. Надеюсь, вы поймете, что вам следует покинуть Оксфорд и, уж во всяком случае, немедленно покинуть мой дом.

Униженный, втоптанный в грязь, я, наверно, все-таки не оставил бы безнаказанными его оскорбительные речи, если бы меня в эту минуту не отвлекло одно ошеломляющее обстоятельство. Плащ, в котором я пришел сюда, был подбит редчайшим мехом; сколь редким и сколь дорогим, я даже не решаюсь сказать. Фасон его к тому же был плодом моей собственной фантазии, ибо в подобных пустяках я, как и положено щеголю, был до смешного привередлив. Поэтому, когда мистер Простои протянул мне плащ, что он поднял с полу у двери, я с удивлением, даже с ужасом, обнаружил, что мой плащ уже перекинут у меня через руку (без сомнения, я, сам того не заметив, схватил его), а тот, который мне протянули, в точности, до последней мельчайшей мелочи его повторяет.

Странный посетитель, который столь гибельно меня разоблачил, был, помнится, закутан в плащ. Из всех собравшихся в тот вечер в плаще пришел только я. Сохраняя по возможности присутствие духа, я взял плащ, протянутый Престоном, незаметно кинул его поверх своего, с видом разгневанным и вызывающим вышел из комнаты, а на другое утро, еще до свету, в муках стыда и страха поспешно отбыл из Оксфорда на континент.

Но бежал я напрасно! Мой злой гений, словно бы упиваясь своим торжеством, последовал за мной и явственно показал, что его таинственная власть надо мною только еще начала себя обнаруживать. Едва я оказался в Париже, как получил новое свидетельство бесившего меня интереса, который питал к моей судьбе этот Вильсон. Пролетали годы, а он все не оставлял меня в покое. Негодяй! В Риме – как не вовремя и притом с какой беззастенчивой наглостью – он встал между мною и моей целью! То же и в Вене… а потом и в Берлине… и в Москве! Найдется ли такое место на земле, где бы у меня не было причин в душе его проклинать? От его загадочного деспотизма я бежал в страхе, как от чумы, но и на край света я бежал напрасно!

Опять и опять в тайниках своей души искал я ответа на вопросы: «Кто он?», «Откуда явился?», «Чего ему надобно?». Но ответа не было. Тогда я с величайшим тщанием проследил все формы, способы и главные особенности его неуместной опеки. Но и: тут мне почти не на чем было строить догадки. Можно лишь было сказать, что во всех тех многочисленных случаях, когда он в последнее время становился мне поперек дороги, од делал это, чтобы расстроить те планы и воспрепятствовать тем поступкам, которые, удайся они мне, принесли бы истинное зло. Какое жалкое оправдание для власти, присвоенной столь дерзко! Жалкая плата за столь упрямое, столь оскорбительное посягательство на право человека поступать по собственному усмотрению!

Я вынужден был также заметить, что мучитель мой (по странной прихоти с тщанием и поразительной ловкостью совершенно уподобясь мне в одежде), постоянно разнообразными способами мешая мне действовать по собственной воле, очень долгое время ухитрялся ни разу не показать мне своего лица. Кем бы ни был Вильсон, уж это, во всяком случае, было с его стороны чистейшим актерством или же просто глупостью. Неужто он хоть на миг предположил, будто в моем советчике в Итоне, в погубителе моей чести в Оксфорде, в том, кто не дал осуществиться моим честолюбивым притязаниям в Риме, моей мести в Париже, моей страстной любви в Неаполе или тому, что он ложно назвал моей алчностью в Египте, – будто в этом моем архивраге и злом гении я мог не узнать Вильяма Вильсона моих школьных дней, моего тезку, однокашника и соперника, ненавистного и внушающего страх соперника из заведения доктора Брэнсби? Не может того быть! Но позвольте мне поспешить к последнему, богатому событиями действию сей драмы.

До сих пор я безвольно покорялся этому властному господству. Благоговейный страх, с каким привык я относиться к этой возвышенной натуре, могучий ум, вездесущность и всесилье Вильсона вместе с вполне понятным ужасом, который внушали мне иные его черты и поступки, до сих пор заставляли меня полагать, будто я беспомощен и слаб, и приводили к тому, что я безоговорочно, хотя и с горькою неохотой подчинялся его деспотической воле. Но в последние дни я всецело предался вину; оно будоражило мой и без того беспокойный нрав, и я все нетерпеливей стремился вырваться из оков. Я стал роптать… колебаться… противиться. И неужто мне только чудилось, что чем тверже я держался, тем менее настойчив становился мой мучитель? Как бы там ни было, в груди моей загорелась надежда и вскормила в конце концов непреклонную и отчаянную решимость выйти из порабощения.

В Риме во время карнавала 18… года я поехал на маскарад в палаццо неаполитанского герцога Ди Брольо. Я пил более обыкновенного; в переполненных залах стояла духота, и это безмерно меня раздражало. Притом было нелегко прокладывать себе путь в толпе гостей, и это еще усиливало мою досаду, ибо мне не терпелось отыскать (позволю себе не объяснять, какое недостойное побуждение двигало мною) молодую, веселую красавицу-жену одряхлевшего Ди Брольо. Забыв о скромности, она заранее сказала мне, какой на ней будет костюм, и, наконец заметив ее в толпе, я теперь спешил приблизиться к ней. В этот самый миг я ощутил легкое прикосновение руки к моему плечу и услышал проклятый незабываемый глухой шепот.

Обезумев от гнева, я стремительно оборотился к тому, кто так некстати меня задержал, и яростно схватил его за воротник.

Наряд его, как я и ожидал, в точности повторял мой: испанский плащ голубого бархата, стянутый у талии алым поясом, сбоку рапира. Лицо совершенно закрывала черная шелковая маска.

– Негодяй! – произнес я хриплым от ярости голосом и от самого слова этого распалился еще более. – Негодяй! Самозванец! Проклятый злодей! Нет, довольно, ты больше не будешь преследовать меня! Следуй за мной, не то я заколю тебя на месте! – И я кинулся из бальной залы в смежную с ней маленькую прихожую, я увлекал его за собою – и он ничуть не сопротивлялся.

Очутившись в прихожей, я в бешенстве оттолкнул его. Он пошатнулся и прислонился к стене, а я тем временем с проклятиями затворил дверь и приказал ему стать в позицию. Он заколебался было, но чрез мгновенье с легким вздохом молча вытащил рапиру и встал в позицию.

Наш поединок длился недолго. Я был взбешен, разъярен, и рукою моей двигала энергия и сила, которой хватило бы на десятерых. В считанные секунды я прижал его к панели и, когда он таким образом оказался в полной моей власти, с кровожадной свирепостью несколько раз подряд пронзил его грудь рапирой.

В этот миг кто-то дернул дверь, запертую на задвижку. Я поспешил получше ее запереть, чтобы никто не вошел, и тут же вернулся к моему умирающему противнику. Но какими словами передать то изумление, тот ужас, которые объяли меня перед тем, что предстало моему взору? Короткого мгновенья, когда я отвел глаза, оказалось довольно, чтобы в другом конце комнаты все переменилось. Там, где еще минуту назад я не видел ничего, стояло огромное зеркало – так, по крайней мере, мне почудилось в этот первый миг смятения; и когда я в неописуемом ужасе шагнул к нему, навстречу мне нетвердой походкой выступило мое собственное отражение, но с лицом бледным и обрызганным кровью.

Я сказал – мое отражение, но нет. То был мой противник – предо мною в муках погибал Вильсон. Маска его и плащ валялись на полу, куда он их прежде бросил. И ни единой нити в его одежде, ни единой черточки в его приметном и своеобычном лице, которые не были бы в точности такими же, как у меня!

То был Вильсон; но теперь говорил он не шепотом; можно было даже вообразить, будто слова, которые я услышал, произнес я сам:

– Ты победил, и я покоряюсь. Однако отныне ты тоже мертв – ты погиб для мира, для небес, для надежды! Мною ты был жив, а убив меня, – взгляни на этот облик, ведь это ты, – ты бесповоротно погубил самого себя!