Этель звонила каждую неделю, вежливо извинялась и спрашивала, не нашли ли убийцу ее мальчика. А Одри говорила ей правду – нет, еще не нашли, но мы ищем и обязательно его найдем…

Одри было очень тяжело разговаривать с Этель. Она понимала, что убийца Тайрона Дорси, скорее всего, никогда не будет найден, а если случится чудо и его все-таки найдут, Этель Дорси узнает нечто такое, что будет для нее очень тяжелым ударом. И все-таки даже самый подлый бандит или вор – чей-то сын. Пренебрегать нельзя никем, а то придется пренебречь всеми. Иисус говорил о пастухе, оставившем все стадо ради поисков одной заблудшей овцы. Иисус сравнивал себя с этим пастухом.

Сегодня у Одри просто не было сил на разговор с Этель Дорси. Одри посмотрела на фотографию Тайрона, приклеенную к стенке ее кабинки вместе с фотографиями остальных потерпевших, чьими делами она когда-либо занималась. Она ждала, когда телефон перестанет звонить, и внезапно заметила сложенную вдвое белую бумажку, лежащую на коричневой папке, аккуратно подписанной ее собственной рукой: «Дело № 03486. Неизвестный белый мужчина».

Сложенная вдвое бумажка была похожа на самодельную открытку. Снаружи на ней была примитивно изображена церковь, а под церковью красовалась надпись готическим шрифтом: «Иисус любит тебя…»

Одри раскрыла самодельную открытку, примерно представляя, что ждет ее внутри.

«…но все остальные думают, что ты набитая дура!»

Одри скомкала плод жалкой фантазии Роя Багби и выкинула его в металлическую мусорную корзину. В стотысячный раз она посмотрела на уже желтеющую по краям карточку, приклеенную сбоку на мониторе ее компьютера: «Мы выполняем работу Бога на земле».

Интересно, что думает Рой Багби о своем труде? И думает ли он вообще?



Багби ввалился в отдел примерно через час.

– Отпечатки пальцев ничего не дали, – почти торжествующим тоном заявил он.

Значит, отпечатки пальцев убитого пожилого мужчины не совпали ни с одними из базы данных в Лансинге. Одри не очень удивилась. Отпечатки пальцев убитого могли быть в полиции лишь в том случае, если он ранее за что-нибудь привлекался.

– Из него извлекли пули тридцать восьмого калибра, – сказала она. – В латунной оболочке.

– Как нам повезло! – заявил Багби. – Такими пулями стреляет только тысяча разных пистолетов. Не больше.

– Не совсем так, – спокойно продолжала Одри, решив пропустить мимо ушей сарказм напарника и вести себя так, словно он действительно ничего не знает. – Когда в полицейской лаборатории посмотрят эти пули, там наверняка уточнят тип оружия.

Полицейская лаборатория штата Мичиган в Гранд-Рапидсе занималась оружием в этой части штата. Ее специалисты были очень опытными и с помощью разных приборов и базы данных интегрированной системы баллистической идентификации легко находили характерные следы оружия, в котором были применены те или иные боеприпасы.

– Значит, всего через полгода мы все узнаем, – сказал Багби.

– Я надеялась, что вы попросите провести анализ поскорее, когда отвезете туда пули.

– Я? – усмехнулся Багби. – Мне кажется, в Гранд-Рапидс лучше съездить тебе. Такой красавице стоит сделать глазки, и в лаборатории сразу бросят все остальное и вцепятся в твои пули.

– Хорошо. Я сама отвезу пули, – процедила Одри сквозь сжатые зубы. – А что сказали наши осведомители в Гастингсе?

– Никто из стукачей и слыхом не слыхивал о стариках, покупающих крэк в Свинарнике, – буркнул Багби с таким видом, словно делает Одри великое одолжение.

Свинарником в народе звали Гастингс, и Одри этому не удивлялась.

– При этом у него в кармане был не настоящий крэк.

– Ну да, – отмахнулся Багби. – А что ты хотела? Так всегда делают со старыми белыми придурками. Подсунули ему какой-то порошок и скрылись с деньгами.

– Это раздавленное лимонное драже, – сообщила Одри.

– Какая разница, что это такое! Может, старикан что-то заподозрил. Может, он потребовал деньги назад. Может, стал угрожать. Вот его и пристрелили. Забрали бумажник и унесли ноги. И дело с концом.

– А почему не забрали драже?

Багби с безразличным видом пожал плечами и развалился на стальном стуле.

– А почему труп не бросили в каком-нибудь закоулке, а потрудились завернуть его в мешок и дотащить до мусорного бака? На все это нужно время. И силы.

– Может, убийц было двое.

– И на них были резиновые перчатки?

– Какие еще перчатки? – злобно буркнул Багби.

– Лаборатория обнаружила медицинский тальк на ткани мешка. Таким тальком пересыпают новые резиновые перчатки.

– Может, этот тальк от перчаток в самой лаборатории. – Багби со скучающим видом ковырял стенку пальцем.

– Вряд ли. Они не первый день работают! А торговцы наркотиками, в целом, пренебрегают стерильной чистотой. – Теперь пришел черед Одри злиться: Рой Багби явно не давал себе ни малейшего труда пошевелить мозгами, словно все это его вообще не касалось.

– А где Нойс? – прошипел Багби. – Я его не вижу.

– Что?

– Я думал, ты выпендриваешься перед сержантом Нойсом.

«Спокойно! – подумала Одри и стала повторять про себя: – Принимайте друг друга, как и Христос принял вас в славу Божию».

Взяв себя в руки, она негромко проговорила:

– Я ни перед кем не выпендриваюсь. Я просто делаю свою работу.

Багби с трудом выпрямился на стуле и уставился на Одри осоловелыми глазами.

– Я знаю, что вы меня не любите, – с замиранием сердца заговорила Одри, – но не собираюсь извиняться перед вами за то, какая я есть. Боюсь, что вам придется потерпеть. Я вас не осуждаю, так постарайтесь не осуждать и меня. Это не частная лавочка. И принадлежит не вам. Это полиция. Если не хотите расследовать вместе со мной это дело, скажите об этом Нойсу. Или давайте работать.

У Багби был такой вид, словно он не знает, что лучше сделать: придушить Одри или убраться ко всем чертям, хлопнув дверью. Через несколько секунд он прошипел:

– Это ты-то меня не осуждаешь? Да святоши вроде тебя только этим и занимаются. Вы только и делаете, что следите за тем, кто что-то делает не так, и радуетесь, что вы лучше всех. В рай небось собралась? Молишься небось по вечерам? Упрашиваешь своего боженьку?

– Довольно!

В этот момент дверь со стуком отворилась. Вошел сержант Нойс.

– Скажите-ка, – начал он, переводя взгляд с Одри на Багби и обратно, – а вы изучали сводки о лицах, пропавших без вести в нашем городе?

– Сегодня утром, – ответила Одри. – Но сегодня утром в Фенвике никого не искали.

– Проверяйте почаще. Иногда о пропаже родственников заявляют не сразу.

– Вы имеете в виду кого-то конкретного? – спросил Багби.

– Нет, – ответил Нойс. – Но все равно стоит время от времени проверять.

7

Ник связался с Эдди по обычному телефону, не прибегая к электронным средствам коммуникации, так как боялся, что все, проходящее через них, оседает где-то в чреве серверов.

По предложению Эдди они встретились снаружи у юго-западного выхода из административного корпуса, недалеко от помещений службы безопасности. Эдди не хотел разговаривать внутри здания. Интересно, почему? Почему начальник службы безопасности «Стрэттона» не решается говорить внутри помещения, находящегося под его же охраной?

Ник с Эдди шли по мощеной дорожке вокруг стоянки. В воздухе витали запахи навоза с соседних ферм и жженой бизоньей травы.

– Ну и в чем дело? – спросил Эдди, закурив сигарету. – У тебя озабоченный вид.

– У меня? – криво усмехнулся Ник. – Интересно, с чего бы мне волноваться?

– Вот и я говорю.

Оглядевшись по сторонам, Ник прошептал:

– Что ты с ним сделал?

– Это тебе не нужно знать.

Кругом было тихо. Только стучали каблуки по асфальту.

– Мне надо знать.

– Тебе лучше ничего не знать. Поверь мне.

– Ты избавился от пистолета или он все еще у тебя?

– Чем меньше ты знаешь, тем лучше, – покачал головой Эдди.

– Ну ладно. Знаешь, я думал… Мне кажется, надо заявить в полицию. Я просто не могу по-другому. Это же была самооборона. Я знаю, что мне придется нелегко, но если я найду умелого адвоката, я выкручусь.

– Нет, – усмехнулся Эдди. – Образно выражаясь, сегодня не отрыгнуть вчерашний персик.

– Это как?

– Ты хотел, чтобы труп исчез, и я сделал так, чтобы он исчез. – Эдди явно с трудом сдерживал раздражение. – Ты замешал меня в свое преступление.

– В панике я принял необдуманное решение.

– Знаешь что, – сказал Эдди. – Не суй носа туда, в чем ничего не смыслишь. Я не указываю тебе, как ты должен управлять «Стрэттоном», а ты не командуй мной, когда речь идет об убийствах, полиции и так далее. Я на этом собаку съел.

– Я тобой не командую, я просто ставлю тебя в известность о своих намерениях.

– Теперь твои намерения касаются и меня, – сказал Эдди. – А я накладываю на них вето. Ты ни о чем не будешь заявлять и ничего не будешь предпринимать. Уже слишком поздно.

8

Они остановились перед скромным домом на 16-й Западной улице в районе Стипльтон. Одри чувствовала себя не в своей тарелке. Ей всегда было не по себе при первой встрече с родственниками убитого. Ей трудно было переносить выражение недоверия, боли, горя и отчаяния на их лицах. Сержант Нойс с самого начала предупреждал ее, что все это ни в коем случае нельзя принимать близко к сердцу, чтобы не сойти с ума. Надо защитить себя от чужих эмоций, даже если придется для этого казаться черствой, циничной и бесчувственной. Нойс утверждал, что этому можно научиться, но пока Одри не овладела этой наукой.

Одри больше нравилось само расследование, даже самые скучные и монотонные его стороны, когда у Роя Багби лопалось терпение. Но она не могла выносить чужое горе, не будучи в состоянии чем-нибудь ему помочь. В лучшем случае она могла обещать, что найдет убийцу чьего-то отца или чьей-то дочери, понимая при этом, что вернуть этого отца или эту дочь она не в силах.

В полицию поступило заявление от женщины, чей отец не вернулся домой в пятницу вечером. Описание этого человека: возраст, рост, вес, одежда – все совпадало. Одри не сомневалась в том, что речь идет именно об этом трупе. Из отдела по работе с населением тут же позвонили заявившей женщине и самым деликатным образом оповестили ее об обнаружении мертвого тела, которое, чисто теоретически, может принадлежать ее отцу. Женщину вежливо попросили посетить морг в больнице им. Босуэлла, чтобы убедиться в том, что это другой человек.

Алюминиевая дверь дома открылась и закрылась еще до того, как Одри успела выйти из машины, к которой шла теперь небольшого роста девушка. Она была просто миниатюрной и с расстояния семи метров казалась маленькой девочкой. На ней были белая футболка, линялые, запачканные какой-то краской джинсы и потрепанная джинсовая куртка. Волосы у нее на голове торчали в разные стороны, как у дикобразов, панков или вольных художников. Руки при ходьбе болтались в разные стороны, как у тряпичной куклы.

– Вы из полиции? – спросила она. У нее были большие, влажные карие глаза. Вблизи она оказалась очень миловидной и хрупкой. Ей было лет двадцать пять-тридцать. На лице застыло то самое выражение испуганного недоверия, которое Одри уже десятки раз видела у родственников погибших. Для такого изящного телосложения у нее был довольно низкий, приятный голос.

– Меня зовут Одри Раймс, – представилась Одри сочувственным тоном, протянув девушке руку. – А это мой напарник Рой Багби.

Рой стоял возле открытой водительской дверцы и не пожелал приблизиться к девушке, чтобы обменяться с ней рукопожатием, явно считая это лишней церемонией. Он лишь помахал девушке рукой и улыбнулся одними губами.

«Ну иди же сюда, пентюх! – подумала Одри. – Если ты так плохо воспитан и такой чурбан, что не испытываешь ни капли сочувствия, возьми на себя труд хотя бы это не показывать!»

– Кэсси Стадлер, – ладонь девушки была теплой и влажной. Тушь у нее на ресницах была чуть размазана. Она уселась на заднее сиденье полицейского автомобиля, и Багби тронулся с места.

Теперь Одри должна была разрядить обстановку в машине и постараться успокоить девушку. Но чем успокоить человека, которого везут в морг, скорее всего, на встречу с трупом отца? Кэсси Стадлер наверняка так же хорошо, как и Одри, знала, кого увидит в морге, но Одри все равно повернулась на переднем сиденье и стала разговаривать с девушкой.

– Расскажите мне о вашем отце, – попросила Одри. – Он часто гуляет по ночам?

Одри надеялась, что «гуляет» вместо «гулял» успокоит девушку.

– Нет, – коротко ответила Кэсси Стадлер.

– Он может заблудиться? Потерять дорогу?

– Что? А, заблудиться! Да, может. Иногда. В его-то состоянии неудивительно…

Одри, затаив дыхание, ждала продолжения откровений, но тут громовым голосом вмешался Багби:

– А ваш отец часто шлялся в Гастингсе?

В прелестных темных глазах девушки промелькнули удивление, обида, досада, горе… Не в силах все это переносить, Одри отвернулась и стала смотреть прямо перед собой.

– Значит… – пробормотала наконец девушка. – Значит, папа умер…

В молчании они заехали на стоянку больницы. Одри еще не приходилось выступать в этой роли. Что бы ни показывали в кино, детективам нечасто приходится идентифицировать трупы в морге. Кроме того, в морге трупы не раскладывают по ящикам, выдвигающимся из стен. Там вообще мало дешевых страхов из фильмов ужасов, но смерть все равно оставляет безрадостное впечатление.

Тело лежало на стальном столе покрытое зеленым покрывалом. Помещение блистало чистотой, и в нем пахло формалином. Джордан Мецлер, вежливый до недоступности, откинул зеленое покрывало с лица и шеи трупа жестом горничной, застилающей постель в дорогом отеле.

Одри увидела, как мелко задрожали губы на кукольном личике Кэсси Стадлер, и все сразу поняла.

9

В подвале больницы Одри обнаружила пустое помещение, в котором они с Кэсси и Роем Багби могли спокойно поговорить. Судя по всему, это была комната для отдыха медперсонала. В ней стояло штук десять разномастных стульев, маленький диванчик, телевизор и аппарат для кофе, которым, кажется, никто никогда не пользовался. Одри подвинула три стула к невысокому столу с пустыми банками из-под напитков и почти пустой пачкой бумажных салфеток. У Кэсси Стадлер тряслись плечи, она беззвучно плакала. Багби наверняка давно научился не принимать близко к сердцу чужое горе и с нетерпеливым видом крутил в пальцах авторучку. Одри не выдержала, обняла девушку за плечи и пробормотала: «Бедная, бедная моя! Я знаю, как тебе сейчас плохо!»

У Кэсси слезы потекли ручьем. Наконец она чуть-чуть успокоилась, заметила салфетки, взяла одну и вытерла себе нос.

– Извините, – пробормотала она. – Я не хотела…

– Не надо извиняться, – сказала Одри. – Мы понимаем, что вы сейчас чувствуете.

– Ничего, если я закурю? – Кэсси вытащила пачку и выудила из нее сигарету.

Покосившись на Багби, Одри кивнула. В больнице нельзя было курить, но Одри решила не напоминать об этом несчастной девушке. К счастью, Багби тоже молча кивнул.

Кэсси взяла дешевую пластмассовую зажигалку, прикурила и выдохнула облако дыма.

– Его застрелили… Пуля попала ему в рот?

В салоне ритуальных услуг труп привели бы в порядок. Конечно, лицо выглядело бы неестественно, как у всех подретушированных покойников, но, по крайней мере, во рту не зияла бы рана…

– Да, – ответил Багби. Он не стал углубляться в подробности, не сказал, что в Стадлера стреляли дважды. Багби следовал стандартной процедуре, гласившей, что никому ничего нельзя рассказывать, потому что убийце легче будет выдать себя, если он не будет знать, что именно известно полиции.

– О Господи! – воскликнула Кэсси, взяла пустую банку и стряхнула в нее пепел. – За что?.. И кто убил папу?!

– Мы это и стараемся выяснить, – сказала Одри, у которой кольнуло сердце, когда она услышала от взрослого человека слово «папа». При этом она вспомнила о своем папе, от которого всегда пахло по́том, табаком и одеколоном. – Для этого нам требуется ваша помощь. Я понимаю, что вам сейчас плохо и совсем не хочется говорить, но если вы что-то можете нам сказать, говорите. Это может помочь найти убийцу.

– Мисс Стадлер, ваш отец принимал наркотические средства? – спросил Багби.

– Средства? – удивилась Кэсси. – Наркотические? Какие?

– Например, крэк.

– Крэк? Мой папа? Конечно же нет.

– Вы не поверите, какие разные люди попадают в зависимость от крэка, – поспешно добавила Одри. – Такие, о которых вы бы никогда этого не подумали. Самых разных возрастов и профессий. Даже очень почтенные люди.

– Вряд ли мой папа вообще знал о существовании крэка. Он был простой человек.

– А может, он это от вас скрывал? – настаивала Одри.

– Все может быть, но не крэк. Я бы заметила, – выпустив струйку дыма, заявила Кэсси. – Я прожила с ним почти весь последний год. Я бы обязательно заметила.

– Вы уверены? – спросил Багби.

– Я сама не принимаю наркотики, но я хорошо знаю людей, которые принимают. Я ведь художник и живу в Чикаго. Там в среде моих друзей это довольно обычное дело, и я знаю, как ведут себя в таких случаях люди. Папа никогда себя так не вел. И вообще, об этом смешно даже говорить.

– А вы сами из Фенвика? – спросила Одри.

– Я здесь родилась, но мои родители развелись, когда я была маленькая, и мама увезла меня с собой в Чикаго. Я приезжаю… То есть приезжала сюда к нему в гости довольно часто.

– А почему в этот раз вы прожили с ним почти год?

– Он позвонил мне и сказал, что уволился со «Стрэттона». Мне стало за него страшно, ведь он был не вполне здоров… Мама умерла лет пять назад, вот я и приехала, чтобы присматривать за ним. Боялась, что один он не сможет.

– Про наркотики вроде бы все ясно, – сказала Одри. – А принимал ли ваш отец регулярно какие-либо другие лекарственные средства?

Кэсси кивнула и сжала виски пальцами:

– Принимал. Например «Риспердал». Это нейролептик.

– Нейролептик? – воскликнул Багби. – У него что, были проблемы с головой?

Одри закрыла глаза и беззвучно застонала. Даже от слона в посудной лавке можно ждать больше такта, чем от Багби!

Кэсси не спеша повернулась к Багби, посмотрела на него, потушила сигарету о крышку банки и протолкнула окурок в дырочку.

– Он страдал шизофренией, – совершенно спокойно проговорила она. – Почти всю свою жизнь. Но он не был буйным маньяком, – добавила она, повернувшись к Одри.

– А он уходил надолго из дома? – спросила та.

– Да нет. Так, иногда ходил гулять. На самом деле ему полезно было дышать свежим воздухом. Да и сидя дома без работы, он совсем измаялся.

– Чем он занимался на «Стрэттоне»? – спросил Багби.

– Работал в модельном цехе.

– Что это за цех?

– Там изготавливают пробные экземпляры новой продукции: стульев, столов и так далее.

– Он сам уволился? Его не сократили? – спросил Багби.

– Его собирались сократить, а он разозлился и уволился сам.

– Когда вы в последний раз его видели? – спросила Одри.

– В пятницу вечером. За ужином. Я приготовила ужин, мы поели, и он, как обычно, сел смотреть телевизор. А я пошла в комнату, которую использую как студию, и занялась картиной.

– Вы сказали, что вы художница?

– В некотором смысле. Раньше я этим занималась серьезней, но своей галереи у меня никогда не было. Я зарабатываю на жизнь уроками крипалу-йоги.[28]

– Здесь, в Фенвике?

– В Чикаго. В Фенвике у меня нет работы.

– Вы видели отца в тот день перед сном? – спросила Одри.

– Нет, – вздохнула Кэсси. – Я заснула в студии. Прямо на диване перед картиной. Так со мной бывает, когда картина не получается и я много думаю о ней. Я часто сплю там на диване всю ночь. Вот и в тот раз я проспала там до утра субботы. Я встала, позавтракала, а когда к девяти он не появился, я забеспокоилась и пошла к нему, но его у себя не было… Ой, тут нет ничего попить? Очень пить хочется. Просто умираю…

– Я схожу, – сказала Одри. – Что вам принести?

– Все равно.

– Воды? Колы?

– Лучше чего-нибудь сладкого, – неловко улыбнувшись, попросила Кэсси. – Сладкое меня взбодрит. Принесите «Спрайт» или «Севен-ап». Но не колы. От кофеина я схожу с ума…

– Рой, – сказала Одри. – В холле стоит автомат. Там продаются банки с разными напитками. Не могли бы вы?..

Багби удивленно вытаращился на Одри. У него на губах заиграла недобрая улыбка. Казалось, он вот-вот скажет какую-нибудь гадость. Но Одри решила любой ценой поговорить с Кэсси Стадлер с глазу на глаз. Почему-то ей казалось, что без Багби девушка будет с ней откровенней.

– Хорошо, – поколебавшись, сказал Багби. – Сейчас принесу.

Дверь за ним затворилась, и Одри откашлялась, чтобы начать разговор, но первой заговорила Кэсси:

– Он ведь на вас за что-то злится, правда?

«Боже мой! Неужели это так заметно!» – подумала Одри, но изобразила удивление и спросила:

– Кто? Детектив Багби?

– У него такой вид, словно он вас глубоко презирает, – кивнула Кэсси.

– У нас с ним нормальные рабочие отношения.

– Странно, что вы спускаете ему это с рук…

VI

– Давайте лучше поговорим о вашем отце, – улыбнувшись, перебила девушку Одри.

– Хорошо, хорошо. Извините! Я это просто так сказала. – Кэсси снова плакала, вытирая слезы ладонью. – Я представить себе не могу, кто мог убить папу! И за что!.. Но мне кажется, что именно вы обязательно найдете убийцу!

У Одри тоже навернулись на глаза слезы.

Вскоре после девяти Филип в отличном настроении вернулся от Роже, но, когда он вошел в дом, радость сменилась сначала удивлением, затем ужасом. Горничная Жизель лежала на диване в столовой, погруженная в неестественно глубокий сон. Проснувшись, она удивилась и ничего не смогла объяснить. Последнее, что она помнила, — это как она вытирала пыль. Филип обыскал весь дом, зовя жену по имени.

– Обязательно, – прошептала она. – Даю вам слово…

На полу в спальне он обнаружил одежду Анжелы. Но лишь на балконе им впервые овладел настоящий страх. Его испугала не опрокинутая чашка кофе, не разбросанные по полу листы рукописи и даже не кусочки зеленого лишайника. Он увидел у перил след, словно кто-то продирался сюда через заросли ежевики, лез по лестнице на террасе; именно это, а также прядь светлых волос его жены, зацепившаяся за колючки, чуть не свели его с ума.

10

Захватив в гараже мощный электрический фонарь, он бросился бежать по пологой, заросшей крапивой аллее, выкрикивая имя Анжелы. Голос его порождал зловещее эхо, и он снова почувствовал отвратительный трупный запах, который, казалось, источал сам туман, собравшийся в низине. Когда луч фонаря выхватил из темноты что-то белое, сердце Филипа едва не выпрыгнуло из груди. Именно тогда до него дошло, что он больше не надеется увидеть Анжелу; в этот миг, самый черный в его жизни, им овладел леденящий ужас — он увидел на кусте крапивы сорочку своей жены — жалкую, изорванную, покрытую пятнами крови.

Ресторан «Терра» был лучшим в Фенвике. В «Терру» ходили только по особым случаям: отпраздновать день рождения, повышение по службе или отметить визит старых друзей. Всем своим видом «Терра» показывала, что ее посетителям придется раскошелиться. Без галстуков мужчин туда просто не пускали. По залу расхаживали внушительного вида метрдотель и распоряжающийся винами официант с серебряным дегустационным стаканчиком, который он носил на ленте на шее с таким видом, словно это золотая олимпийская медаль. Прочие официанты были готовы в любой момент помолоть для вас перец в мельнице размером с крупнокалиберное орудие. На столах красовались ослепительно белые накрахмаленные скатерти. Огромное меню в кожаном переплете приходилось держать обеими руками. Список вин подавали отдельно. Он занимал двадцать листов большого формата. За несколько дней до гибели Лауры Ник был здесь с ней. «Терра» была любимым рестораном Лауры, и они праздновали в нем ее день рождения. Лауре особенно нравился фирменный шоколадный торт с обильной пропиткой. Ник всегда чувствовал себя не совсем уютно в этом роскошном ресторане, но тоже восхищался блюдами, которые здесь подают. Поэтому он иногда приглашал сюда важных клиентов.

У Филипа подкосились ноги, он задрожал всем телом — тропа, проложенная в зарослях крапивы, вела прямо на заброшенное кладбище, и Филип знал, что, как он ни любит свою жену, он не осмелится прийти туда ночью и встретиться с его жуткими обитателями. Как в кошмарном сне, он побежал обратно к дому, спотыкаясь, падая, ушибая ноги о камни, царапая лицо о кусты ежевики. У него был ужасный вид, когда он на трясущихся ногах вошел в кафе на окраине города и по телефону принялся жалобно умолять Роже Фрея приехать.

Сегодня вечером он обедал здесь с человеком, превосходившим важностью любого клиента, – с собственным руководителем, одним из крупных инвесторов бостонской фирмы «Фэрфилд партнерс», скупившей контрольные пакеты множества компаний и в том числе корпорации «Стрэттон». Основатель «Фэрфилд партнерс» Уиллард Осгуд всегда назначал своих младших партнеров для контроля над деятельностью компаний, являющихся отныне его собственностью. За работой «Стрэттона» следил Тодд Мьюлдар. Нику Коноверу он не очень нравился, но выбирать не приходилось.

Молодой архитектор не только немедленно откликнулся на его зов, но и прихватил по дороге монсеньора Жоффруа. Оба они присоединились к обезумевшему Филипу через четверть часа. Вид его поразил их, но несколько слов объяснили старому аббату все — его подозрения и страхи подтвердились.

Аббат полностью был готов: на шее висело богато украшенное серебряное распятие, в одной руке молитвенник, в другой, как ни странно, лом. Роже Фрей вооружился револьвером, на заднем сиденье его автомобиля лежали две большие электрические лампы, похожие на автомобильные фары.

Вскоре после того как Дороти Деврис назначила Ника директором «Стрэттона» вместо своего покойного мужа, она снова вызвала его к себе в старый мрачный особняк и заявила, что ее семье не вынести бремени налогов и она продает «Стрэттон». Нику было поручено найти покупателя, и оказалось, что от желающих нет отбоя. За корпорацией «Стрэттон» не числилось долгов, у нее была стабильная прибыль, она твердо занимала свое место на рынке и пользовалась всемирной известностью. Однако большинство покупателей явно хотели приобрести «Стрэттон» лишь для того, чтобы поскорее подороже ее перепродать. Эти хищники могли сделать с корпорацией все что угодно, например распродать ее по частям. Но наконец «Стрэттоном» заинтересовался знаменитый Уиллард Осгуд, о котором говорили, что он покупает предприятия для себя и создает все условия для их самостоятельного развития. Журнал «Форчун» писал, что Осгуд, как знаменитый царь Мидас, обладает уникальной способностью превращать в золото все, к чему прикасается. Лучшего покупателя было трудно себе представить, а Осгуд даже лично прилетел в Фенвик. Точнее, он прилетел на собственном реактивном самолете в Гранд-Рапидс, а оттуда уже приехал в Фенвик на заурядного вида старом «крайслере» и стал убеждать Дороти Деврис и Ника продать «Стрэттон» именно ему. При этом он произвел на них обоих очень хорошее впечатление. При личной встрече он показался им таким же простым и открытым человеком, каким они видели его по телевизору. Он был убежденным сторонником Республиканской партии и закоренелым консерватором, как и Дороти Деврис. Уиллард сообщил Дороти, что никогда не имеет намерений расставаться с предприятиями, которые покупает, а также о том, что его правило номер один – каждый день делать деньги, а правило номер два – не забывать правило номер один. Дороти была очарована, когда Осгуд заявил ей, что предпочитает заплатить побольше за хорошую компанию, чем поменьше за плохую.

— Наберитесь смелости, топ pauvre ami[22] — сказал монсеньор Жоффруа, помогая Филипу забраться в машину рядом с собой. — Мы должны исполнить свой долг. Боюсь, уже слишком поздно, чтобы вернуть вашу дорогую жену, но мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы уничтожить это дьявольское создание и спасти ее душу.

Вместе с Осгудом приезжал его заместитель Тодд Мьюлдар, светловолосый мужчина, игравший в свое время в футбол за Йельский университет,[29] а потом некоторое время работавший в крупной фирме «Маккинзи», оказывавшей консультации по управлению бизнесом. Тодд Мьюлдар говорил мало, но что-то в нем не понравилось Нику. Скорее всего, Ника раздражала его самодовольная ухмылка, но переговоры о продаже «Стрэттона» велись с Осгудом, и Ник решил не обращать на Мьюлдара особого внимания.

Однако теперь именно Мьюлдар приезжал на ежеквартальное заседание совета директоров «Стрэттона», Мьюлдар читал ежемесячные финансовые отчеты и задавал по ним вопросы, Мьюлдар одобрял или отвергал все решения, принятые Ником Коновером. А Уилларда Осгуда Ник с той их первой встречи больше не видел.

Вне себя от ужаса, едва понимая сказанное аббатом, Филип вцепился ему в руку; спортивная машина Роже прыгнула вперед как сумасшедшая и на самоубийственной скорости понеслась к Серому Дому.



Фрей подъехал прямо к кустам, окруженным ядовитыми зарослями крапивы, стоявшими плотной стеной. Фары ярко освещали ворота кладбища. Фрей оставил огни включенными, двигатель работал.

Ник прибыл на несколько минут раньше назначенного срока. Скотт Макнелли уже сидел за столиком и вертел в руках стакан кока-колы. Макнелли переоделся – сменил голубую рубашку с потрепанным воротником на новую, безукоризненно отутюженную голубую рубашку в широкую белую полоску, красный галстук и дорогой темный костюм. На Нике тоже был его лучший костюм. Когда-то Лаура сама выбрала ему этот костюм в дорогом магазине в Гранд-Рапидсе.

— Чтобы напомнить нам о нормальной жизни, — сказал он.

– Мьюлдар не намекал, зачем приехал? – усевшись за столик, спросил Ник. У него не было аппетита, ему страшно хотелось спать, а меньше всего ему хотелось сидеть в дорогом ресторане и поддакивать самоуверенному болвану из Бостона.

– Нет. Он ничего не говорил.

— Этого довольно, — ответил монсеньор Жоффруа, сотворив в воздухе крестное знамение, — Остальное в руках Божьих.

– А мне он сказал, что хочет подготовиться вместе с нами к ежеквартальному совету директоров.

– Наверное, это все из-за последних финансовых отчетов, которые я им отослал. Вряд ли они в восторге от них.

Роже протянул Филипу один лом, аббат взял фонарь и второй лом, а сам Роже схватил револьвер и фонарь. Все трое плечом к плечу двинулись по сырой траве, не пытаясь скрываться. Филип поставил фонарь на столб ворот, осветив большую часть кладбища; к нему вернулось присутствие духа, и он повел друзей к склепу де Меневалей.

– И все-таки они не настолько плохи, чтобы все бросать и мчаться сюда…

– А вот и он, – пробормотал, прикрыв рот рукой, Скотт Макнелли.

Шаги их гулко разносились по кладбищу, и внезапно с какого-то могильного камня на них прыгнуло существо с огромными пылающими глазами. Филип упал на одно колено. Револьвер Фрея дважды оглушительно выстрелил, и гигантская кошка с перебитым хребтом, скуля и хрипя, уползла умирать в кусты. Монсеньор Жоффруа тут же вскочил и устремился прямо к склепу де Меневалей. Остальные бросились за ним.

Ник поднял глаза и увидел шагающего к ним высокого блондина. Ник и Скотт Макнелли встали ему навстречу.

Макнелли отодвинул стул, обошел столик и стал трясти обеими руками руку Мьюлдара.

Филип до самой смерти не смог забыть то, что предстало его глазам в склепе. Эта сцена в духе гравюр Гойи преследовала его всю жизнь. Обнаженное тело Анжелы, без сомнения уже мертвой, покрытое кровоточащими ранами, но с выражением дьявольского наслаждения на лице, было крепко зажато в руках существа, лежавшего, словно отдыхая, на боку у входа в гробницу. Оно было одето в полуистлевший голубой сюртук и, очевидно, сломало одну из своих хрупких ног, спрыгивая в сад. Очевидно, поэтому оно так долго и пробиралось в свое зловонное логово.

– Здравствуй! Здравствуй! Давно не виделись!

– Здравствуй, Скотти!

Но самую страшную вещь они заметили не сразу. В одной из лап живого мертвеца, серой, иссохшей, похожей на пергамент, был зажат хлыст с острием, запятнанным свежей кровью. Лицо, наполовину изъеденное червями, с треснувшими костями черепа, торчавшими сквозь гнилую кожу, было повернуто к людям. Глаза, еще живые, злобно взглянули на троих мужчин.

Мьюлдар протянул Нику мясистую руку и сдавил в железной хватке его пальцы так, что Ник поморщился от боли и досады на то, что такая отвратительная манера рукопожатия не дает ему возможности в ответ продемонстрировать свою силу.

– Рад вас видеть, – сказал Мьюлдар Нику.

Монсеньор Жоффруа не колебался ни секунды. Громоподобным голосом призвав Отца, Сына и Святого Духа, он поднял перед собой крест. Затем, передав распятие Филипу, он принялся бить огромным ломом древний ужас, который когда-то был человеком. Во все стороны летели зубы и волосы, трещали старые кости, в воздух поднималась пыль, запахло тлением. Наконец наступила тишина.

У Мьюлдара был широкий квадратный подбородок, маленький нос пуговкой и ярко-голубые глаза. Нику показалось, что они изрядно посинели с тех пор, как он в последний раз видел Мьюлдара в Бостоне. Наверняка цветные контактные линзы!

У Мьюлдара были впалые щеки человека, регулярно занимающегося спортом. На нем был дорогой серый с синим отливом костюм.

Тяжело дыша, монсеньор увел своих спутников прочь.

– Так значит, это ваш лучший ресторан?

– Для дорогих гостей из Бостона – все самое лучшее, – улыбнулся Ник, усаживаясь за столик.

— Это все, что мы можем сделать сейчас, — сказал он. — Наутро у нас будет много дел, но эта отвратительная тварь больше никого не потревожит.

Мьюлдар развернул большую полотняную салфетку и положил ее к себе на колени.

– Есть слабая надежда на то, что тут не отравят, – усмехнулся Мьюлдар. – При входе висит табличка. Там написано, что Американская автомобильная ассоциация присвоила этому заведению целых четыре звезды! Какое шикарное заведение!

Аббат окропил останки Анжелы святой водой и прикрыл их одеялом, взятым из машины. Он оставался глух к рыданиям Филипа над телом жены.

Ник улыбнулся и подумал о том, с каким удовольствием дал бы сейчас Тодду Мьюлдару по морде за его высокомерие.

— Нельзя ее трогать, — убеждал он своего друга. — Это больше не ваша жена, друг мой. Это тело принадлежит им. Но ради ее бессмертной души мы обязаны сделать то, что должно быть сделано.

Внезапно Ник заметил мужчину и женщину, сидящих через столик. Мужчина до прошлого года работал начальником одного из отделов на «Стрэттоне». Потом его отдел закрыли, а всех сотрудников уволили. Этому мужчине было под пятьдесят, его двое детей учились в колледже. Несмотря на все усилия отдела кадров «Стрэттона» помочь ему куда-нибудь устроиться, он так и не нашел другой работы.

Рассказывать осталось немного. Горожане еще долгие годы помнили об ужасах, обнаруженных в старом склепе де Меневалей. В ту же ночь монсеньор Жоффруа получил у епископа особое разрешение. На следующее утро, с первыми лучами солнца, в город прибыл батальон морской пехоты и приступил к работе под руководством аббата.

У Ника в очередной раз похолодело внутри, но он сделал над собой усилие, извинился перед Мьюлдаром и Макнелли, встал и пошел поздороваться со своим бывшим коллегой.

Когда склеп был вскрыт, глазам людей предстало такое кошмарное зрелище, что солдаты попятились, как испуганные дети. Монсеньор Жоффруа, действуя спокойно и смело, предотвратил панику и в тот день вел себя как истинный муж Церкви. Позднее люди говорили, что вещи, которые он видел и которые ему пришлось сделать, ускорили кончину доброго аббата.

Первой Ника заметила женщина. Она помрачнела, отвернулась, что-то сказала мужу и встала, но к Нику так и не повернулась.

Тело Анжелы поместили на спешно сооруженный за ширмой погребальный костер и сожгли, пока священники проводили службу. В могильнике де Меневалей солдат и священников ожидало леденящее кровь зрелище. Некоторые утверждали, что там было более тридцати тел, как представителей рода де Меневаль, так и молодых девушек, лишь едва тронутых разложением.

– Билл… – начал было Ник.

Мужчина молча встал и, не сказав Нику ни слова, направился вместе с женой к двери. Ник залился краской и некоторое время стоял, опустив руки. Он думал о том, зачем в очередной раз подверг себя такому унижению. Впрочем, в последнее время это происходило с ним так часто, что он даже начал подозревать, что действительно заслужил такое отношение.

Под землей были обнаружены просторные помещения, где неумирающие проводили свои отвратительные богохульные ритуалы. Так это или не так, достоверно лишь то, что сам епископ, монсеньор Жоффруа и капеллан провели обряд изгнания нечистой силы, а затем солдаты из огнеметов уничтожили все останки живых мертвецов.

Когда Ник вернулся за столик, Мьюлдар и Макнелли вели оживленный разговор о старых добрых временах, когда оба работали в фирме «Маккинзи».

Армейские инженеры взорвали подземные помещения, территория была выжжена и очищена. Позднее по приказанию епископа это место было залито бетоном, и с тех пор население города ничто не тревожит и в саду у водяной мельницы больше не появляется туман.

Серый Дом еще стоит, там никто не живет, и он постепенно приходит в упадок. Месье Гасион, сильно поседевший, ушел на пенсию и живет на вилле в Нормандии; монсеньор Жоффруа умер; Роже Фрей — успешный архитектор и работает в Париже.

В свое время сам Мьюлдар настоял на том, чтобы Скотта Макнелли взяли финансовым директором на «Стрэттон» вместо старика Хаченса. Ник ничего не имел против Макнелли, но иногда его раздражали панибратские отношения между Макнелли и Мьюлдаром.

VII

– А как там Нолан Беннис? – чирикал Макнелли. – Помнишь его?.. Он работал с нами на «Маккинзи», – пояснил Макнелли Нику. – Не представляешь, что это за тип! – с этими словами он снова повернулся к Мьюлдару: – Помнишь Шедд-Айленд?.. Это остров у побережья Южной Каролины со всякими дорогими заведениями. «Маккинзи» всегда бронировала для нас там самую дорогую гостиницу, – еще раз пояснил Макнелли Нику. – Мы приглашали туда самых важных клиентов. А этот Нолан Беннис вышел с ними на теннисный корт в черных носках и уличных туфлях. Представляешь, что это было за зрелище! Курам на смех! И в теннис он играть не умел. Опозорил всю нашу фирму. С таким, как он, стыдно было показаться в приличном месте. Он что, по-прежнему работает на «Маккинзи»?

– Ты не читал последний список «Четыреста самых богатых людей Америки»? – спросил у Макнелли Мьюлдар.

Романы Филипа по-прежнему пользуются популярностью. Он живет в Лондоне, у него молодая жена, весьма легкомысленная, но довольная, как она говорит, \"простой жизнью\". Он редко ездит за границу, очень редко во Францию и никогда — в Бургундию. Новые его работы, весьма популярные в англоговорящих странах, совсем иные по жанру.

– Нет, а что? – улыбнулся Макнелли.

В основном это комедии, легкое чтение, иногда — политические триллеры. Несмотря на то что Филипу еще нет пятидесяти, он совершенно седой и лицом походит на старика. Лишь взглянув пристально ему в глаза, можно увидеть в них адское пламя.

– А то, что Нолан Беннис теперь директор фирмы «Вальюметрикс». Его состояние оценивается в четыре миллиарда долларов. Пару лет назад он приобрел в собственность эту гостиницу на Шедд-Айленде и пятьсот акров окрестной земли в придачу.

Два небольших примечания. После зловещих событий Роже Фрей обнаружил в Сером Доме, на террасе, в круглом каменном горшке, большую кучу пепла.

Изображение старика и девушки в большом холле исчезло; вся стена у террасы была исцарапана, словно кто-то долбил ее киркой.

– Я всегда говорил, что Нолан Беннис далеко пойдет, – заявил Скотт Макнелли.

Роже не строил догадок и ни у кого не спрашивал, куда делась фреска. Но об этом нетрудно догадаться.

– Какое ностальгическое меню, – пробормотал Тодд Мьюлдар. – Подумать только, утиная грудка с малиновой подливкой! Как это патриархально!

К их столику подошла официантка.

М. Р. Джеймс

– Разрешите предложить вам наши лучшие блюда сегодняшнего вечера? – сказала она.

Предупреждение для любопытных

Нику казалось, что он уже где-то видел эту официантку. Она тоже покосилась на Ника, но сразу опустила глаза. «Она меня знает? Неужели и ее уволили со „Стрэттона“?!»

– Сегодня мы рекомендуем морского окуня с жареной цветной капустой, беконом и мандариновой подливкой за двадцать девять долларов. А также седло барашка, запеченное в фисташках с тертым корнем сельдерея и лесными грибами. А гвоздь сегодняшнего вечера – тунец на гриле…


Монтегю Родс Джеймс (1862–1936) остается одним из самых известных авторов произведений в жанре хоррор благодаря своим знаковым сборникам \"Рассказы антиквария о привидениях\" (\"Ghost Stories of an Antiquary\"), \"Новые рассказы антиквария о привидениях\" (\"Моге Ghost Stories of an Antiquary\"), \"Кривая тень и другие истории\" (\"А Thin Ghost and Others\"), \"В назидание любопытствующим\" (\"А Warning to the Curious\") и \"Собрание рассказов М. Р. Джеймса о привидениях\" (\"The Collected Ghost Stories\"). Он также написал роман для детей в жанре фэнтези, \"Пять кувшинов\" (\"The Five Jars\"), вышедший в 1922 году.
Джеймс известен прежде всего как автор классических \"историй с привидением\", таких как \"Ты свистни — тебя не заставлю я ждать…\" (\"Oh, Whistle and I\'ll Come to You, My Lad\"), \"Заклятие рун\" (\"Casting the Runes\"), \"Меццо-тинто\" (\"The Mezzotint\") и \"Альбом каноника Альберика\" (\"Canon Alberic\'s Scrap-book\"); среди них и предлагаемый читателю рассказ, в котором затрагиваются многие излюбленные писателем темы.
В начале семидесятых компания ВВС-TV поставила фильм по рассказу \"Предупреждение для любопытных\", который вошел в сериал \"Рождественские истории о привидениях\" (\"A Ghost Story for Christmas\"). В этом, фильме Питер Воган сыграл незадачливого искателя кладов, которого преследует мертвый страж древней короны английских королей.


– Можно, я попробую догадаться, – перебил официантку Мьюлдар: – …приготовленный на японский манер, не слишком прожаренный в середине. Правильно?

– Правильно!

Местечко на восточном побережье, куда я предлагаю мысленно перенестись читателю, называется Сиборо. Со времен моего детства этот городок почти не изменился. На юге тянутся исчерченные канавами болота, напоминающие о первых главах \"Больших надежд\";[23] на севере — плоские поля, переходящие в вересковые пустоши; на западе — тоже вереск, сосны, бесконечные заросли утесника. Вдоль длинного пляжа идет улица; в конце улицы возвышается большая каменная церковь с широкой, основательной западной башней и шестью колоколами. Как хорошо я помню их звон воскресными августовскими вечерами, когда мы медленно поднимались в гору по дороге, покрытой белой пылью, — церковь стоит на вершине невысокого, но крутого холма. В те жаркие дни колокола звонили глухо, но, когда воздух был чище, они звучали мелодичнее. Вдоль той же улицы проходит и железная дорога, упирающаяся в небольшое станционное здание. Как раз перед станцией стоит веселенькая белая ветряная мельница, другая находится ниже, у самого галечного пляжа на южном конце Сиборо, еще несколько — на возвышенности, расположенной к северу от города. Улица застроена коттеджами из красного кирпича, крытыми шифером… Но зачем я обременяю вас этими деталями? Дело в том, что они словно собираются на кончике моего пера всякий раз, когда перо начинает писать о Сиборо. Я хотел бы быть уверен, что позволяю упасть на бумагу именно тем словам, которые необходимы. Но все время забываю об этом. Я еще не совсем овладел искусством создания слов.

– В Бостоне он уже никому в рот не лезет!

Идите со стороны моря через город, мимо станции, затем поверните направо. Перед вами песчаная дорога, параллельная железнодорожным путям, и если вы пойдете по ней, то окажетесь на невысоком холме. Слева от вас (вы сейчас смотрите на север) — вересковая пустошь, справа, вдоль моря, — полоса старых сосен с густыми верхушками, изуродованных вечными ветрами, наклоненных в сторону побережья, как все приморские деревья. Увидев их из вагона поезда, вы сразу же поймете, что подъезжаете к морю. На вершине холма линия сосен прерывается и поворачивает вдоль небольшой гряды в сторону берега. Гряда эта заканчивается довольно заметной насыпью, возвышающейся над плоскими полями, заросшими травой; она увенчана кучкой сосен. Здесь можно сидеть жарким летним днем, безмятежно глядя на синее море, белые ветряные мельницы, красные домики, церковную колокольню и старый форт, расположенный дальше по побережью.

– Мы где-то раньше встречались? – вмешался Ник, которому стало обидно за официантку.

Как я уже сказал, я знаю Сиборо с детства, но не бывал там многие годы. Все же этот городок занимает некое место в моем сердце, и все истории, связанные с ним, интересуют меня. Вот одна из таких историй; я услышал ее очень далеко от Сиборо, совершенно случайно, от человека, которому оказал услугу, — он счел ее достаточно важной, чтобы доверить мне этот рассказ.

– Да, мистер Коновер. Я раньше работала на «Стрэттоне». Оформляла командировки.

– Сочувствую… А как вам здесь?



– Раньше я зарабатывала в два с лишним раза больше, – процедила сквозь зубы официантка.

Я неплохо знаю эти места, начал он. Раньше я почти каждую весну ездил в Сиборо играть в гольф. Обычно я останавливался в \"Медведе\" со своим другом — его имя Генри Лонг, возможно, вы его знали (\"Немного\", — кивнул я); мы занимали одну из гостиных и неплохо проводили там время. С тех пор как он умер, я туда больше не езжу. Мне совсем не хочется видеть Сиборо после странного случая, происшедшего с нами во время последней поездки туда.

– Сейчас тяжелые времена, – пробормотал Ник.

– Выбирайте. Я подойду через пять минут, – буркнула официантка и удалилась.

– Как вы думаете, она плюнет нам в салат? – спросил Мьюлдар.

Стоял апрель 19… года. Получилось так, что мы оказались почти единственными постояльцами отеля. Поэтому общие комнаты практически пустовали, и мы весьма удивились, когда однажды после обеда дверь нашей гостиной отворилась и в нее заглянул незнакомый молодой человек. Какой-то анемичный, со светлыми волосами и бесцветными глазами, он походил на кролика, но черты лица у него были довольно приятны. Поэтому, когда он спросил: \"Прошу прощения, этот номер занят?\" — мы не проворчали \"да\", напротив, кто-то — Лонг или я, это не важно — пригласил его войти. \"Большое спасибо\", — ответил он, и на лице его отразилось явное облегчение. Было очевидно, что гость наш нуждается в обществе; и, поскольку он оказался человеком разумным и не стал обрушивать на нас свою семейную историю, мы попросили его чувствовать себя как дома. \"Осмелюсь заметить, что остальные номера могли бы показаться вам довольно пустынными\", — сказал я. Молодой человек согласился и рассыпался в благодарностях. Покончив с этим, он уселся и сделал вид, что читает книгу. Лонг раскладывал пасьянс, я писал. Через несколько минут мне стало ясно, что незнакомец находится во взвинченном состоянии, которое передалось и мне, так что я оставил свою работу и решил занять его разговором.



– У вас на «Стрэттоне» дела идут неважно. И не пытайтесь убедить меня в обратном, – заявил Тодд Мьюлдар.

После нескольких незначительных фраз молодой человек перешел на доверительный тон.

– Верно, – поспешно отозвался Скотт Макнелли.

Ник с выжидательным видом кивнул.

— Вы сочтете меня странным, — начал он, — но дело в том, что недавно я пережил сильное потрясение.