После этого случая несколько известных авантюристов хвастались, что им удалось побывать в постели Сианы, но после того, как некоторые из них испытали на себе силу острого меча золотоволосой красавицы, никто больше не осмеливался хвастаться несуществующими победами. Сиана стала недостижимой мечтой для многих мужчин, но принимала их неумелые ухаживания насмешливо и равнодушно. Самым настойчивым ухажером был зуагир Уркио. А капитан Блейн не так давно после очередного запоя навсегда переселился в загробное царство, и теперь его дочь повелевала экипажем «Черной пантеры».

Красота девушки превосходила все, что о ней рассказывали. Ее рост измерялся почти шестью футами, стройная и широкоплечая, с лебединой шеей, она двигалась столь грациозно, что и впрямь походила на пантеру. Необыкновенно длинные ноги заканчивались бедрами совершенной формы, которые не могла прикрыть коротенькая юбочка из шагреневой кожи. Тонкую талию перетягивал златотканый ванирский пояс, на котором висел слегка изогнутый аквилонский меч. Крепким грудям было тесно в короткой кожаной безрукавке. С ее появлением в таверне словно стало светлее, а сердце многих мужчин, сидящих за столами, на секунду перестало биться.

Вслед за девушкой в таверну ввалилось несколько членов экипажа «Черной пантеры». Один из них, огромный кушит с внушительными мускулами, бесцеремонно отстранил толпу зевак, которые повскакивали со своих мест и, открыв рот, уставились на красавицу. Альтрен быстро освободил стол рядом со стойкой, просто-напросто выставив за дверь нескольких перебравших моряков, которые так и не поняли, что произошло.

Сиана пренебрежительно отвергла предложение Уркио сесть за их стол, и вся компания удобно расположилась за столом, предложенным им Альтреном. Румей Оглу поставил перед ними огромные бокалы с вином, выражая тем самым уважение знатной гостье. Ведь не каждый вечер можно было увидеть Золотую Пантеру в этой убогой таверне.

— Добро пожаловать, девочка моя! — тепло приветствовал Альтрен гостью. Молнию и Гоама Блейна связывала старая дружба.

— Рада тебя видеть, дядюшка Альтрен! — ответила девушка мелодичным голосом. — Вижу, ты по-прежнему в добром здравии. На острове не так уж много осталось настоящих мужчин — таких, как ты и отец!

— Так и будет, пока ты станешь воротить свой носик от настоящих мужчин и обращать внимание на протухшие реликвии прошлого! — громко отозвался Уркио со своего стола.

— Пойди смени подгузник, Уркио! — парировала Сиана. — Да и слюнявчик пора менять. — И нежно поцеловала Альтрена в заросшую Щеку.

Взрыв смеха последовал за словами Сианы. Ее острый язык хорошо знали на острове, он был не менее грозным оружием, чем ее меч. Зуагир в бешенстве вскочил на ноги, но, сообразив, с кем имеет дело, покорно опустился на место.

Альтрен подсел к столу рядом с Сианой. После смерти ее отца, у него не было возможности поговорить с ней, а девушка, несмотря на крутой нрав, была сильно привязана к отцу.

— Я смотрю, ты стала совсем взрослой, и уже можешь сама за себя постоять, моя дорогая! Я помню, твой отец всегда мечтал, чтобы ты вела другую жизнь. Посмотри только, среди какого люда тебе приходится жить. Не пора ли уже узнать и другую, лучшую сторону жизни?

Золотая Пантера задорно тряхнула головой, и роскошная копна золотистых волос водопадом рассыпалась по плечам. Раздался звонкий веселый смех, ибо этот разговор уже давно надоел молодой бестии.

— Если ты помнишь, не кто иной, как мой отец впервые поднял меня на борт корабля. Так что моей нянькой был весь экипаж, игрушками — абордажные сабли, а любимыми куклами — пустые бутылки, которые оставались после недельных запоев славного капитана Блейна! Мне не знакома иная жизнь... Да и не по мне эти идиллии!

— Но тебе надо создать дом, детей родить... Выйти замуж?! За кого? Всем этим недомеркам вокруг только и надо, что увидеть голую ляжку или грудь. А все, на что они способны, это забавляться с куртизанками. А ты говоришь — создать дом! Чтобы я вышла замуж за такого, как Уркио, который только но то и способен, что с курами сражаться... Да я лучше отдам свою девственность Румею! По крайней мере буду знать, что хоть раз была с настоящим мужчиной!

— Девочка моя, я разговариваю с тобой как отец. Ты даже не представляешь, насколько все это серьезно. Рано или поздно природа возьмет свое, ты почувствуешь, что ты — женщина и тогда...

— Вот тогда я и буду думать, дядюшка Альтрен! — снова весело расхохоталась очаровательная златовласая красотка и протянула своему чернокожему телохранителю пустой бокал, чтобы он его наполнил: — Дел, так вот как ты заботишься о своем капитане! К отцу ты относился совсем по-другому!

Альтрен недовольно покачал головой. Явно, конфликт между поколениями был таким же старым, как мир. Прекрасная корсарка была для не него все таким же непослушным ребенком, каким он знал ее с детства. Альтрен машинально выпил кружку пива и вдруг спохватился:

— Сиана, у меня к тебе просьба! Видишь тех людей в углу? Ты могла бы им помочь? Парень, как видно, порядочный...

— Ты что, дядюшка Альтрен? Уж не решил ли меня просватать? Всех порядочных парней, которые захотят меня, я обычно вздергиваю на рее, если мне будет лень вспороть им брюхо!

— Не думаю, что с этим ты так легко справишься! Поверь, старый Альтрен разбирается в людях! Парень хороший, воспитанный, да и красивый! Но шутки в сторону. Их корабль потерпел крушение и теперь они ищут кого-нибудь, кто бы мог доставить их на туранский берег.

— Ради тебя, дядюшка, я готова перевезти даже стадо свиней аж до Иранистана! Ведь ты говоришь о том хорошеньком мальчике и старой образине, что сидят в углу? Пес у них мировой! Завтра утром мы отплываем в Хоарезм — нам стало известно о конвое торговых кораблей. Говорят, у них слабая охрана, так что надеемся доверху набить трюмы!

— Будь осторожна! Я знаю, что старая лиса император Илдиз поклялся очистить Вилайет от таких, как мы. Сатрап Хоарезма Адраж Хан получил приказ начать поход на Маане. А и наместник Бенны что-то зашевелился. Говорят, он тоже лис порядочный!

— Да знаю я Илдиза! К тому же убеждена, что и он меня не забыл! Разумеется, буду осторожна. Ладно, приведи сюда этого «воспитанного юношу». Может, и меня он научит хорошим манерам! А то так и помру неотесанной среди этих недоносков!

Альтрен неодобрительно покачал головой и направился в угол таверны. Вскоре он вернулся, ведя за собой обоих незнакомцев. Лохматый пес также переместился под стол пиратки, но прежде внимательно обнюхал всю ее свиту. Чернокожий гигант Дел ласково потрепал его по загривку, и пес благодарно завилял хвостом, принимая ласку. Явно, и он, как и старый корчмарь, разбирался в людях. Альтрен предложил гостям присесть.

— Вот эти люди, о которых я тебе говорил. Не знаю, кто они и как их зовут, но это хорошие люди. А это Сиана Блейн, капитан капера «Черная пантера».

Сиана подняла глаза и встретила взгляд незнакомого юноши. Словно искра пролетела между ними. Какое-то время оба не могли вымолвить ни слова, только пристально всматривались друг в друга, удивляясь, что сон, который так часто снился им обоим, сбывается на глазах. Немая сцена, достойная кисти великого художника, была замечена всеми присутствующими в таверне. В переполненном людьми заведении вдруг повисла гробовая тишина, которую нарушал лишь треск горящих поленьев в очаге. Встреча прекрасной корсарки с незнакомым красавцем разожгла любопытство закостенелых авантюристов, многие из которых не раз безуспешно пытались привлечь внимание золотогривой бритунки.

— Меня зовут Плам, сударыня. Для меня большая честь познакомиться с вами. Буду надеяться, что наша скромная просьба не нарушит ваших планов! — первым прервал молчание незнакомец.

Сиана Блейн к вашим услугам! — словно очнувшись от глубокого сна машинально ответила красавица. Все, кто был знаком с ее крутым нравом, необычайно удивились той кротости, с которой звучал ее голос. Куда нормальнее было слышать цветистую ругань из уст прекрасной Золотой Пантеры.

— Скорее, назови ее Морской Сучкой! — послышался голос Уркио.

Зуагир явно был взбешен тем вниманием, которое сегодня вечером оказывали незнакомцам в таверне. Он считал Сиану своей, все дело было только во времени, когда она должна была пасть в его объятия. А капитан «Сладкоголосой сирены» не собирался никому уступать своей территории.

Громадный Дел с ревом вскочил. В руке черного исполина блеснула абордажная сабля. Кивком головы Сиана приказала ему сесть.

— Сядь, Дел! Этот вонючая гиена не заслуживает такой чести! Если бы он не уделял так много внимания тому ничтожному червяку, что болтается у него между ногами, он бы знал, что орел никогда не ест мух!

— Но укусы мух бывают смертельными! — попытался желчно сострить Уркио. — И это ты втолкуй тому надутому индюку, больше похожему на дешевую шлюху, чем на мужчину!

Прежде чем Плам успел прореагировать на обиду, Сиана выкрикнула:

— Не смей обижать человека, ты, ничтожество! И то только потому, что он лучше тебя...

— Вот потому мой меч и пощекочет ему ребра! А потом и о воспитании можно поговорить! — грубо оборвал ее зуагир, взбешенный тем, что женщина, которую он лелеял назвать своей, столь рьяно защищает воображаемого соперника.

Мои стоны разбудили старуху; дремавшую в кресле около меня. Это была жена одного из надзирателей, которую наняли; ко мне сиделкой; ее лицо выражало все дурные наклонности, часто характерные для людей этого круга. Черты ее лица были жестки и грубы, как у тех, кто привык смотреть на чужое горе без сочувствия. Тон ее выражал полное равнодушие; она обратилась ко мне по-английски, и я узнал голос, который не раз слышал во время болезни.

— Мне ничего не известно о здешних нравах, но если мужчина оскорбляет женщину, ему надо объяснить, что он должен быть воспитанным и галантным, если не хочет, чтобы его называли простаком! — вмешался в разговор Плам.

— Вам теперь лучше, сэр? — спросила она.

Я едва внятно ответил, тоже по-английски:

— Этот несчастный сосунок еще и оскорбляет меня! — взревел Уркио, выхватывая из ножен длинный, чуть кривой меч. — Такую обиду можно смыть только кровью!

— Кажется, да; но если все это правда, а не сон, мне жаль, что я еще живу и чувствую свое горе и ужас.

— Что и говорить, — сказала старуха, — если вы имеете в виду джентльмена, которого вы убили, то, пожалуй, оно бы и лучше, если бы вы умерли; вам придется очень плохо. Однако это дело не мое. Меня прислали ходить за вами и помочь вам встать на ноги. Это я делаю на совесть; хорошо бы каждый так работал.

— Хватит, Уркио! — вмешался Альтрен. — Я не позволю тебе устраивать здесь расправы!

Я с отвращением отвернулся от женщины, которая могла обратиться с такими бесчувственными словами к человеку, только что находившемуся при смерти. Но я был слаб и не мог разобраться в происходившем. Весь мой жизненный путь казался мне сном. Иногда я сомневался, было ли все это на самом деле, ибо события моей жизни ни разу не предстали мне с яркостью реальной действительности.

Когда проплывавшие передо мной образы стали более отчетливыми, у меня сделался жар; и все вокруг потемнело. Возле меня не было никого, кто утешил бы меня и приласкал; ни одна дружеская рука не поддерживала меня. Пришел врач и прописал лекарства; старуха приготовила их, но на лице первого было написано полное безразличие, а на лице второй — жестокость. Кто мог интересоваться судьбой убийцы, кроме палача, ждущего платы за свое дело?

Как бы в подтверждение этих слов у него за плечами выросли верные охранники во главе с Румеем. Свита Сианы тоже была готова дать отпор.

Таковы были мои первые мысли; однако я вскоре убедился, что мистер Кирвин проявил ко мне чрезвычайную доброту. Он приказал отвести для меня лучшее помещение в тюрьме (эта жалкая камера в самом деле была там лучшей); и именно он позаботился о враче и сиделке. Правда, навещая он меня редко; хотя он всячески стремился облегчить страдания каждого человека, ему не хотелось присутствовать при муках убийцы и слушать его бред. Он иногда приходил убедиться, что по отношению ко мне проявляется забота; однако его посещения были краткими и весьма нечастыми.

Однажды во время моего выздоровления я сидел на стуле; глаза мои были полузакрыты, а щеки мертвенно бледны, как у покойника. Подавленный горем, я часто думал, не лучше ли искать смерти, чем оставаться в мире, где мне суждено было так страдать. Одно время я подумывал, не признать ли себя виновным и подвергнуться казни, — ведь я был более виновным, чем бедная Жюстина. Именно эта мысль владела мною, когда дверь камеры открылась и вошел мистер Кирвин. Лицо его выражало жалость и сочувствие; он придвинул ко мне стул и обратился ко мне на французском языке:

— Ты бы не хвастался своим мечом, Уркио! — гневно блеснули изумрудные глаза Сианы. — Смотри, не шути со мной, а то как бы плакать не пришлось!

— Боюсь, что вам здесь плохо; не могу ли я чем-нибудь облегчить вашу участь?

— Ну, может, в постели ты и превосходишь меня, но меч — это мужское дело. К тому же, ты отлично знаешь, что устав Белого Братства, который ввел Амра-Лев, запрещает нам драться между собой!

— Спасибо, но все это мне безразлично; ничто на свете не может принести мне облегчения.

— Я знаю, что сочувствие чужестранца — слабая помощь тому, кто, подобно вам, сражен такой тяжкой бедой. Но я надеюсь, что вы скоро покинете это мрачное место; не сомневаюсь, что вы легко добудете доказательства, которые снимут с вас обвинение.

— Именно поэтому ты должен радоваться, дубина! Не то давно бы уже отправился к праотцам! — от гнева золотоволосая фурия даже не могла говорить. — Но если ты сейчас же не уберешься, я за себя не отвечаю. Порублю тебя, как протухшую капусту!

— Об этом я менее всего забочусь. Силою необычайных событий я стал несчастнейшим из смертных. После всех мук, которые я пережил и переживаю, как может смерть казаться мне злом?

— Действительно, ничего не может быть печальнее, чем недавние странные события. Вы случайно попали на этот берег, известный своим гостеприимством, были немедленно схвачены и обвинены в убийстве. Первое, что предстало вашим глазам, было тело вашего друга, убитого необъяснимым образом и словно каким-то дьяволом подброшенное вам.

— Уважаемый капитан прав, сударыня! — мягко сказал Плам. — Ниже достоинства истинной дамы вмешиваться в мелкие, ничтожные мужские споры. Прошу меня извинить за мое недостойное поведение! И вас, капитан, прошу не обращать внимания на случайно сказанные слова. Забудем обиды! Всем подать вина!

Когда мистер Кирвин произнес эти слова, я, несмотря на волнение, охватившее меня при напоминании о моих страданиях, немало удивился сведениям, которыми он располагал. Вероятно, это удивление отразилось на моем лице, так как мистер Кирвин поспешно сказал:

— Как только вы заболели, мне передали все бывшие при вас бумаги; я их просмотрел, желая найти какие-либо указания, которые помогли бы мне разыскать ваших родных и известить их о вашем несчастье и болезни. Я обнаружил несколько писем и среди них одно, которое, судя по обращению, принадлежит вашему отцу. Я немедленно написал в Женеву; после отправки моего письма прошло почти два месяца. Но вы больны, вы дрожите, а волнение вам вредно.

— А этот малыш ничего! — пророкотал голос бородатого толстяка, который сидел рядом с Уркио. — Капитан, выпьем же за хорошенькую попку Пантеры и забудем ссору!

— Неизвестность в тысячу раз хуже самого страшного несчастья. Скажите, какая разыгралась новая драма и чье убийство я должен теперь оплакивать?

— В вашей семье все благополучно, — сказал ласково мистер Кирвин, — и один из ваших близких приехал вас навестить.

Не знаю почему, но мне вдруг представилось, что это убийца явился насмехаться над моим горем, что он хочет воспользоваться моим несчастьем и вынудить у меня согласие на его адские требования. Я закрыл глаза руками и в ужасе закричал: «О! Уберите его! Я не могу его видеть; ради Бога, не впускайте его!»

Мистер Кирвин в замешательстве смотрел на меня. Он невольно счел эти выкрики за подтверждение моей виновности и сурово сказал:

— А ты, старая, бездонная бочка, молчи! — зло прервал его Уркио. — Просто этот трус старается ускользнуть от поединка со мной! Вызываю тебя на смертельный поединок, ты, пискливое ничтожество!

— Я полагал, молодой человек, что присутствие вашего отца будет вам приятно и не вызовет такого яростного протеста.

— Что ж, болван, я принимаю твой вызов! — неожиданно для всех спокойно ответил Плам.

— Мой отец! — воскликнул я, и при этом все черты моего лица вместо ужаса выразили радость. — Неужели приехал мой отец? О, как он добр, как бесконечно добр! Но где он? Почему он не спешит ко мне?

В таверне вдруг стало тихо. Никто не ожидал, что юноша примет вызов известного дуэлянта. Но спустя минуту все возбужденно заговорили, обсуждая случившееся и предвкушая необычайное событие.



Перемена во мне удивила и обрадовала судью; возможно, он приписал мое предыдущие восклицания новому припадку лихорадочного бреда; теперь к нему снова вернулась его прежняя благожелательность. Он поднялся и вместе с сиделкой покинул камеру, а через минуту ко мне вошел мой отец.

Ничто на свете не могло в ту минуту доставить мне большей радости. Я протянул к нему руки и воскликнул: «Так, значит, вы живы, и Элизабет и Эрнест?»

 Глава 3

Отец успокоил меня, заверив, что у них все благополучно, и старался, распространяясь на столь интересующие меня темы, поднять мой дух. Однако он скоро почувствовал, что тюрьма неподходящее место для веселья. «Вот в каком жилище ты оказался, сын мой! — сказал он, печально оглядывая зарешеченные окна и всю жалкую комнату. — Ты отправился на поиски счастья, но тебя, как видно, преследует рок. А бедный Клерваль…»

Поединок 

Упоминание о моем несчастном убитом друге так меня взволновало, что при моей слабости я не смог сдержаться и заплакал.

Решено было, что дуэль состоится на широкой террасе постоялого двора. Секундантами Уркио стали капитан Браха — высокий, худой мужчина средних лет, одетый в кафтан из кхитайского шелка очень изящного покроя, и помощник капитана «Сладкоголосой сирены» — бородатый толстяк, что сидел по правую руку зуагира. Его звали Муред-бей, и был он родом из Шема. Секундантами молодого славина вызвались быть Сиана и сам Альтрен. Спутник Плама, назвавшийся Пепином, стоял несколько в стороне, не сводя глаз со свиты Уркио. Явно его беспокоил не столько исход боя, сколько его последствия. Золотая Пантера, хорошо знакомая с боевым искусством и фехтовальными приемами капитана Уркио, к тому же сама отлично владеющая мечом, давала Пламу последние наставления:

— Увы! Это так, отец, — сказал я, — надо мной тяготеет рок; и я должен жить, чтобы свершить то, что мне предначертано, иначе мне надо было бы умереть у гроба Анри.

— Ты должен знать, что Уркио — опасный противник. Он быстро реагирует и одинаково ловко владеет мечом — как левой, так и правой рукой. В Маане только я могу ему противостоять. Очень жаль, что существуют эти глупые правила Амры...

Нашу беседу прервали, ибо в моем тогдашнем состоянии меня оберегали от волнений. Вошел мистер Кирвин и решительно сказан, что чрезмерное напряжение может истощить мои силы. Но приезд отца был для меня подобен появлению моего ангела-хранителя, и здоровье мое постепенно стадо поправляться.

— Не говори так, девчонка! — раздраженно оборвал ее Альтрен. — Если бы Амра-Лев не запретил дуэли, то во всем Белом Братстве не осталось бы и горсточки людей! Особенно если иметь в виду, что такие полуголые вертихвостки, вроде тебя, любят мутить мужчинам головы!

Когда я поборол болезнь, мною овладела мрачная меланхолия, которую ничто не могло рассеять. Образ убитого Клерваля как призрак вечно стоял предо мной. Много раз мое волнение, вызванное этими воспоминаниями, заставляло моих друзей бояться опасного возврата болезни. Увы! Зачем они берегли мою несчастную жизнь, ненавистную мне самому? Очевидно, для того, чтобы я все претерпел до конца, но теперь конец близок. Скоро, о! очень скоро смерть погасит мои волнения и освободит меня от безмерного гнета страданий; приговор будет приведен в исполнение, и я обрету покой. Тогда смерть лишь далеко маячила передо мною, хотя желание умереть владело моими думами, и я часто часами сидел неподвижно и безмолвно, призывая катастрофу, которая погребла бы под обломками и меня, и моего губителя.

— Если у тебя есть замечания по поводу моей одежды, лучше выскажи их моему отцу, дядюшка Альтрен! Он всегда одобрял мой вкус. Мне так удобно одеваться! Разве я виновата в том, что мужчины всегда обращают внимание на такие глупости, как задница, или титьки...

Приближался срок суда. Я находился в тюрьме уже три месяца; и хотя я все еще был слаб и мне постоянно грозил возврат болезни, я вынужден был проделать путь почти в сто миль, до главного города графства, где был назначен суд. Мистер Кирвин позаботился о вызове свидетелей и о защитнике. Я был избавлен от позора публичного появления в качестве преступника, так как дело мое не было передано в тот суд, от решения которого зависит жизнь или смерть. Присяжные, решающие вопрос о предании этому суду, сняли с меня обвинение, ибо было доказано, что в тот час, когда был обнаружен труп моего друга, я находился на Оркнейских островах; через две недели после моего переезда в главный город я был освобожден из тюрьмы.

Отец был счастлив, узнав, что я свободен от тяжкого обвинения, что я снова могу дышать вольным воздухом и вернуться на родину. Я не разделял его чувств; стены темницы или дворца были бы мне одинаково ненавистны. Чаша жизни была отравлена навеки; и хотя солнце светило надо мной, как и над самыми счастливыми, я ощущал вокруг себя непроглядную, страшную тьму, куда не проникал ни единый луч света и где мерцала только пара глаз, устремленных на меня. Иногда это были выразительные глаза Анри, полные смертной тоской, — темные, полузакрытые глаза, окаймленные черными ресницами; иногда же это были водянистые, мутные глаза чудовища, впервые увиденные мной в моей ингольштадтской комнате.

— Ты думай, что говоришь, болтунья! Немногие женщины могут похвастаться такими... э-э.. прелестями, как у тебя! Но если бы ты не кокетничала с этим зуагирским боровом и не вскружила ему голову, то и этого парня не втянула бы в такую кашу!

— Я не считаю, что госпожа Сиана виновата в том, что произошло, во всем виноват капитан Уркио! Я считаю, что никто не может терпеть подобное отношение к даме, пусть даже это будет самый великий мастер меча! К тому же не беспокойтесь, я немного умею вертеть этим оружием!

Отец старался возродить во мне чувства любви к близким. Он говорил о Женеве, куда мне предстояло вернуться, об Элизабет и Эрнесте. Но его слова лишь исторгали глубокие вздохи из моей груди. Иногда, правда, во мне пробуждалась жажда счастья; я с грустью и нежностью думал о своей любимой кузине или с мучительной Маlаdiе du рауs[6] хотел еще раз увидеть синее озеро и быструю Рону, которые были мне так дороги в детстве; но моим обычным состоянием была апатия; мне было все равно — находиться в тюрьме или среди прекраснейшей природы. Это настроение прерывалось лишь пароксизмами отчаяния. В такие минуты я часто пытался положить конец своему ненавистному существованию. Требовалось неустанное надо мною наблюдение, чтобы я не наложил на себя руки.

— Ты — просто петушок, который наскакивает на остервенелого ястреба! Даже опомниться не успеешь, как Уркио вспорет тебе брюхо! Хоть бы он согласился драться в кольчугах, тогда у тебя появится ничтожный шанс остаться в живых!

Однако на мне лежал долг, воспоминание о котором в конце концов взяло верх над эгоистическим отчаянием. Необходимо было немедленно вернуться в Женеву, чтобы охранять жизнь тех, кого я так глубоко любил; надо было выследить убийцу и, если случай откроет мне его убежище или он сам снова осмелится появиться передо мной, без промаха сразить чудовище, которое я наделил подобием души, еще более уродливым, чем его тело. Отец откладывал наш отъезд, опасаясь, что я не вынесу тягот путешествия; ведь я был сущей развалиной — тенью человека. Силы мои были истощены. От меня остался один скелет; днем и ночью мое изнуренное тело пожирала лихорадка.

— Будь осторожен, Плам! И не называй ты меня госпожой, черт побери! Меня зовут Сиана Блейн — и ничего больше! (Даже ругань из уст прекрасной корсарки звучала очаровательно!)

Однако я с такой тревогой и нетерпением настаивал на отъезде из Ирландии, что отец счел за лучшее уступить. Мы взяли билеты на судно, отплывавшее в Гавр де Грае, и отчалили с попутным ветром от берегов Ирландии. Была полночь. Лежа на палубе, я глядел на звезды и прислушивался к плеску волн. Я радовался темноте, скрывшей от моих взоров ирландскую землю; сердце мое билось от радости при мысли, что я скоро увижу Женеву. Прошлое казалось мне ужасным сновидением; однако судно, на котором я плыл, ветер, относивший меня от ненавистного ирландского берега, и окружавшее меня море слишком ясно говорили мне, что это не сон и что Клерваль, мой друг, мой дорогой товарищ, погиб из-за меня, из-за чудовища, которое я создал. В моей памяти пронеслась вся моя жизнь: тихое счастье в Женеве, в кругу семьи, смерть матери и отъезд в Ингольштадт. Я с содроганием вспомнил безумный энтузиазм, побуждавший меня быстрее сотворить моего гнусного врага; я вызвал в памяти ночь, когда он впервые ожил. Дальше я не мог вспоминать; множество чувств нахлынуло на меня, и я горько заплакал.

— Не тревожься, Сиана! Я не знаю, как владеет мечом этот Уркио, но меня учили драться такие мастера, как Конан из Киммерии, принц Морг из Хаурана и Фериш Ага...

— Герой битвы в Келиннане! — изумленно воскликнул Альтрен. — Неужели ты знал знаменитого шемитского вождя? Слух о том страшном сражении дошел и до нас! А о Конане что рассказывают... будто он рассек пополам самого Марела Непобедимого! И о принце Морге рассказывают легенды... Да, у тебя действительно были прекрасные учителя, но все-таки опыт...

Со времени выздоровления от горячки у меня вошло в привычку принимать на ночь небольшую дозу опия; только с помощью этого лекарства мне удавалось обрести покой, необходимый для сохранения жизни. Подавленный воспоминаниями о своих бедствиях, я принял двойную дозу и вскоре крепко уснул. Но сон не принес мне забвения от мучительных дум; мне снились всевозможные ужасы. К утру мною совсем овладели кошмары; мне казалось, что дьявол сжимает мне горло, а я не могу вырваться; в ушах моих раздавались стоны и крики. Отец, сидевший надо мной, увидев, как я мечусь во сне, разбудил меня. Кругом шумели волны; надо мной было облачное небо, дьявола не было; чувство безопасности, ощущение того, что между этим часом и неизбежным страшным будущим наступила передышка, принесли мне некое забвение, к которому так склонен по своей природе человеческий разум.



— Я тоже принимал участие в битве у Орловой головы, — скромно сказал славин. — Да и в дуэлях у меня есть кое-какой опыт.

Глава ххII



— Как здорово! — воскликнула Сиана. — Келиннанин из плоти и крови! Ну-ка, расскажи...

Путешествие подошло к концу. Мы высадились на берег и проследовали в Париж. Вскоре я убедился, что переоценил свои силы и мне требуется отдых, прежде чем продолжать путь. Отец проявлял неутомимую заботу и внимание; но он не знал причины моих мучений и предлагал лекарства, бессильные при неизлечимой болезни. Ему хотелось, чтобы я развлекся в обществе. Мне же были противны человеческие лица. О нет, не противны! Эта были братья, мои ближние, и меня влекло даже к наиболее неприятным из них, точно это были ангелы, сошедшие с небес. Но мне казалось, что я не имею права общаться с ними. Я наслал на них врага, которому доставляло радость проливать их кровь и наслаждаться их стонами. Как ненавидели бы они меня, все до одного, как стали бы гнать меня, если бы узнали о моих греховных занятиях и о злодействах, источником которых я был!

— Ты, кажется, забыла, что ему сначала нужно справиться с Уркио, а потом и я с удовольствием послушаю его рассказ о том сражении! — охладил ее пыл Альтрен, вернув к действительности. — Что ж, парень, хоть бы удача тебе не изменила!

В конце концов отец уступил моему стремлению избегать общества и прилагал все усилия, чтобы рассеять мою тоску. Иногда ему казалось, что я болезненно воспринял унижение, связанное с обвинением в убийстве, и он пытался доказать мне, что это ложная гордость.

К ним подошел капитан Браха и сообщил, что Уркио готов к бою. Он попросил Плама показать меч и не мог скрыть удовольствия, когда увидел, что его меч гораздо короче и легче меча зуагира. Но увидев, что Плам стаскивает с себя кольчугу, попытался его предостеречь:

— Увы, отец мой, — говорил я, — как мало вы меня знаете! Люди, их чувства и страсти, действительно были бы унижены, если бы такой негодяй, как я, смел гордиться, Жюстина, бедная Жюстина, была невинна, как и я, а ей предъявили такое же обвинение, и она погибла, а причина ее смерти — я; я убил ее. Уильям, Жюстина и Анри — все они погибли от моей руки.

— Мой боец будет драться в кольчуге, так, как это принято на острове Маане! — вызывающим тоном сказал капитан.

Во время моего заключения в тюрьме отец часто слышал от меня подобные признания; когда я таким образом обвинял себя, ему иногда, по-видимому, хотелось получить объяснение; иногда же он принимал их за бред и считал, что такого рода мысль, явившаяся во время болезни, могла сохраниться и после выздоровления. Я уклонялся от объяснений и молчал о злодее, которого я создал. Я был убежден, что меня считают безумным; это само по себе могло навеки связать мой язык. Кроме того, я не мог заставить себя раскрыть тайну, которая повергла бы моего собеседника в отчаяние и поселила в его груди неизбывный ужас. Поэтому я сдерживал свою нетерпеливую жажду сочувствия и молчал, а между тем я отдал бы все на свете за возможность открыть роковую тайну. Но иногда у меня невольно вырывались подобные слова. Я не мог дать им объяснение; но эти правдивые слова несколько облегчали бремя моей тайной скорби.

— Мне очень жарко, — учтиво объяснил Плам. — Я предпочитаю немного остыть!

На этот раз отец сказал с беспредельным удивлением:

В толпе собравшихся зевак пронесся возглас восхищения. И впрямь, голый до пояса, Плам представлял собой необыкновенно красивое зрелище. Широкие плечи, мощная грудь в сочетании с тонкой талией заставили куртизанок, с любопытством ожидавших поединка, ахнуть. Даже высокомерная Сиана не смогла сдержать своего восхищения атлетической красотой юноши.

— Милый Виктор, что это за бред? Милый сын, умоляю тебя, никогда больше не утверждай ничего подобного.

— Я не сумасшедший, — вскричал я решительно, — солнце и небо, которым известны мои дела, могут засвидетельствовать, что я говорю правду. Я — убийца этих невинных жертв, они погибли из-за моих козней. Я тысячу раз пролил бы свою собственную кровь каплю за каплей, чтобы спасти их жизнь; но я не мог этого сделать, отец, я не мог пожертвовать всем человеческим родом.

— Глупо, парень, снять кольчугу, когда можно ее оставить! — пожал плечами капитан Браха. — Да ведь Уркио из тебя котлету сделает! Ну, как знаешь!

Конец этой речи совершенно убедил моего отца, что мой разум помрачен; он немедленно переменил тему разговора и попытался дать моим мыслям иное направление. Он хотел, насколько возможно, вычеркнуть из моей памяти события, разыгравшиеся в Ирландии; он никогда не упоминал о них и не позволял мне говорить о моих невзгодах.

С этими словами капитан повернулся спиной к обреченному, по его мнению, славину и направился к свите зуагира. Решение гостя снять кольчугу вызвало бурю насмешек среди поклонников Уркио. Даже секунданты Плама упрекнули его за неразумный поступок:

Со временем я стал спокойнее; горе прочно угнездилось в моем сердце, но я больше не говорил бессвязными словами о своих преступлениях; для меня было достаточно сознавать их. Я сделал над собой неимоверное усилие и подавил властный голос страдания, которое иногда рвалось наружу, чтобы заявить о себе всему свету. Я стал спокойнее и сдержаннее, чем когда-либо со времени моей поездки к ледовому морю.

За несколько дней до отъезда из Парижа в Швейцарию я получил следующее письмо от Элизабет:

— И без того твой противник слишком опытен, а ты даешь ему и это преимущество — драться без защиты! — с тревогой заметила Сиана. Она не могла скрыть своего беспокойства за юношу, который разом стал ей очень близок и дорог, как брат, или даже более того. Словно они были знакомы с детских лет и все знали друг о друге.

«Дорогой друг! Я с величайшей радостью прочла письмо от дяди, отправленное из Парижа; ты уже не отделен от меня огромным расстоянием, и я надеюсь увидеть тебя через каких-нибудь две недели. Бедный кузен, сколько ты должен был выстрадать! Я боюсь, что ты болен еще серьезнее, чем когда уезжал из Женевы. Эта зима прошла для меня в унынии, в постоянных терзаниях неизвестности. Все же я надеюсь, что увижу тебя умиротворенным и что твое сердце хоть немного успокоилось.

— У меня есть и другой учитель — Реас Богард из Офира. Он всегда любил мне повторять, что далеко не все таково, каким кажется на первый взгляд. Я убежден, что капитан недооценивает меня, как и вы, впрочем, тоже!

И все-таки я боюсь, что тревога, которая делала тебя таким несчастным год тому назад, существует и теперь, и даже усилилась со временем. Я не хотела бы расстраивать тебя сейчас, когда ты перенес столько несчастий; однако разговор, который произошел у меня с дядей перед его отъездом, требует, чтобы я объяснилась еще до нашей встречи.

— Неужели Повелитель Зари — твой учитель? Так значит, ты и есть тот самый молодой воспитанник мудреца, который прославился в последнее время! Пусть меня Баал поразит, наверно я старею, раз не замечаю столь очевидных вещей — кольчугу из митрила и меча За... — Альтрен вдруг оборвал предложение на полуслове и внимательно вгляделся одним глазом в Плама. Как правило, корчмари знали больше других, и Альтрен не был исключением из правил. — Так это ты зарубил барона Пулио из Аквилонии у Келиннана! Теперь все ясно! Подождите немного, я сделаю ставку... — Альтрен что-то прошептал на ухо Румею Оглу, и они нырнули в толпу зевак, которые с нетерпением ожидали поединка, обещавшего стать интересным.

Все считали, что поединок выиграет Уркио, хотя, чего скрывать, симпатии большинства зрителей были на стороне прекрасного славина. И поскольку корсары по своей сути были людьми азартными, все стали ставить на участников предстоящей дуэли, хотя ее результат был неопределенным...

Объяснилась! Ты, вероятно, спросишь: что у Элизабет может быть такого, что требует объяснения? Если ты в самом деле так скажешь, этим самым будет получен ответ на мои вопросы, и все мои сомнения исчезнут. Но ты далеко от меня и, возможно, боишься и, вместе, желаешь такого объяснения. Чувствуя вероятность этого, я не решаюсь долее откладывать и пишу то, что за время твоего отсутствия мне часто хотелось написать, но недоставало мужества.

Сиана и Плам вдруг остались одни. Наступило неловкое молчание. Куда и подевались спокойная уверенность Плама и почти вульгарная прямота красавицы-корсарки. Сиана первой нарушила молчание:

— Я рада, что ты — не новичок, как я было подумала вначале! Значит, ты тоже знаменитый воин!

Ты знаешь, Виктор, что наш союз был мечтой твоих родителей с самых наших детских лет. Нам объявили об этом, когда мы были совсем юными; нас научили смотреть на этот союз, как на нечто непременное. Мы были в детстве нежными друзьями и, я надеюсь, остались близкими друзьями, когда повзрослели. Но ведь брат и сестра часто питают друг к другу нежную привязанность, не стремясь к более близким отношениям; не так ли и с нами? Скажи мне, милый Виктор. Ответь, умоляю тебя, ради нашего счастья, с полной искренностью: ты не любишь другую?

— Все мои друзья — великие люди, Сиана! Так распорядилась судьба, чтобы я был в их рядах, а потому на мне отблеск их славы! Мой спутник Пепин — тоже замечательный воин...

— А вот и дядюшка Альтрен возвращается! Скоро начнется поединок! Ты все-таки поосторожнее! Уркио владеет многими подлыми приемами!

Ты путешествовал; ты провел несколько лет в Ингольштадте; и признаюсь тебе, мой друг, когда я прошлой осенью увидела, что ты несчастен, ищешь одиночества и избегаешь всякого общества, я невольно предположила, что ты, возможно, сожалеешь о нашей помолвке и считаешь себя связанным, считаешь, что обязан исполнить волю родителей, хотя бы это противоречило твоим склонностям. Но это ложное рассуждение. Признаюсь, мой друг, что люблю тебя и в моих мечтах о будущем ты всегда был моим другом и спутником. Но я желаю тебе счастья, как самой себе, и поэтому заявляю, что наш брак обернется для меня вечным горем, если не будет совершен по твоему собственному свободному выбору. Вот и сейчас я плачу при мысли, что ты, вынесший жестокие удары судьбы, ради слова честь можешь уничтожить надежду на любовь и счастье, которые одни способны вернуть тебе покой. Бескорыстно любя тебя, я десятикратно увеличила бы твои муки, став препятствием для исполнения твоих желаний. О Виктор, поверь, что твоя кузина и товарищ твоих детских игр слишком искренне тебя любит, чтобы не страдать от такого предположения. Будь счастлив, мой друг, и, если ты исполнишь только это мое желание, будь уверен, что ничто на свете не нарушит мой покой.

— Не беспокойся, Сиана! Фериш Ага, который мне был как отец, научил меня многим приемам, а ведь все знают, какой он был мастер. Мне очень не хватает его советов!

Пусть это письмо не расстраивает тебя; не отвечай завтра, или на следующий день, или даже до твоего приезда, если это тебе больно. Дядя пришлет мне известие о твоем здоровье; и если при встрече я увижу хотя бы улыбку на твоих устах, вызванную мною, мне не надо другого счастья. Женева, 18 мая 17..

— И я недавно потеряла отца... Но сейчас не об этом, поговорим позднее! Все в порядке, дядюшка Альти?

Элизабет Лавенца».

— Просто идеально! Мы с Румеем поставили пятьсот монет при залоге десять к одному! Если повезет, парень, чтобы ты знал, десять процентов твоих! Э, конечно, только чистой прибыли! — озадаченный собственной щедростью Альтрен тут же постарался уменьшить размер обещанной награды.

— Благодарю, у нас достаточно денег! Я не из-за денег буду драться — для меня честь Сианы превыше всего!

Это письмо оживило в моей памяти то, что я успел забыть, — угрозу демона: «Я буду с тобой в твою брачную ночь». Таков был вынесенный мне приговор; в эту ночь демон приложит все силы, чтобы убить меня и лишить счастья, которое обещало облегчить мои муки. В эту ночь он решил завершить свои преступления моей смертью. Пусть будет так: в эту ночь произойдет смертельная схватка, и, если он окажется победителем, я обрету покой, и его власти надо мною придет конец. Если же он будет побежден, я буду свободен. Увы! Что за свобода! Такая же свобода, как у крестьянина, на глазах которого вырезана вся семья, сгорел дом, земля лежит опустошенная, а сам он — бездомный, нищий изгнанник, одинокий, но свободный. Такой будет и моя свобода; правда, в лице моей Элизабет я обрету сокровище, но на другой чаше весов останутся муки совести и сознание вины, которые будут преследовать меня до самой смерти.

— Должен тебе сказать, что Сиана и сама отлично защищает свою честь, а лишний золотой никогда не помешает! Ладно, если тебе не нужны деньги, оставишь их у меня — целее будут! Но ведь и вправду ты убил Пулио — аквилонского мастера меча?

Милая, любимая Элизабет! Я читал и перечитывал ее письмо; нежность проникла в мое сердце и навевала райские грезы любви и радости; но яблоко уже было съедено, и десница ангела отрешала меня от всех надежд. А я готов был на смерть, чтобы сделать ее счастливой. Смерть неизбежна, если чудовище выполнит свою угрозу. Но я задавался вопросом, ускорит ли женитьба исполнение моей судьбы. Моя гибель может свершиться на несколько месяцев раньше; но если мой мучитель заподозрит, что я откладываю свадьбу из-за его угрозы, он безусловно найдет другие и, быть может, более страшные способы мести. Он поклялся быть со мной в брачную ночь; но он не считает, что эта угроза обязывает его соблюдать мир до наступления этой ночи. Чтобы показать мне, что он еще не насытился кровью, он убил Клерваля сразу после своей угрозы. Я решил поэтому, что если мой немедленный союз с кузиной принесет счастье ей или моему отцу, то я не имею права отсрочить его ни на один час, каковы бы ни были умыслы моего врага против моей жизни.

— Да, не сомневайся! Именно я это сделал, только не мечом, а метательной секирой!

— Ах, я дурак! Плакали мои денежки! И как я мог поверить всем этим рассказам о героях и их победах! Почему ты сразу не сказал, что поразил этого мужеложца совсем случайно и то издалека? — казалось, отчаянью Альтрена нет предела, но он быстро взял себя в руки и, уже успокоенный, сказал: — Так пусть же удача и в этот раз будет с тобой, мой мальчик! Впрочем, если победит. Уркио, твоя потеря будет больше моей! — философски заключил расчетливый корчмарь.

В таком состоянии духа я написал Элизабет. Письмо мое было спокойно и нежно. «Боюсь, моя любимая девочка, — писал я, — что вам осталось мало счастья на свете; но все, чему я могу радоваться, сосредоточено в тебе. Отбрось же пустые страхи; тебе одной посвящаю я свою жизнь и свои стремления к счастью. У меня есть тайна, Элизабет, страшная тайна. Когда я ее открою тебе, твоя кровь застынет от ужаса, и тогда, уже не поражаясь моей мрачности, ты станешь удивляться тому, что я еще жив после всего, что выстрадал. Я поверю тебе эту страшную тайну на следующий день после нашей свадьбы, милая кузина, ибо между нами должно существовать полное доверие. Но до этого дня умоляю тебя не напоминать о ней. Об этом я прошу со всей серьезностью и знаю, что ты согласишься».

— Да как тебя вообще могут интересовать деньги в такую минуту! — возмутилась Сиана. — Человеческая жизнь важнее!

Через неделю после получения письмо от Элизабет мы возвратились в Женеву. Милая девушка встретила меня с самой нежной лаской, но на ее глаза навернулись слезы, когда она увидела мое исхудалое лицо и лихорадочный румянец. Я в ней также заметил перемену. Она похудела и утратила восхитительную живость, которая очаровывала меня прежде; но ее кротость и нежные, сочувственные взгляды делали ее более подходящей подругой для отверженного и несчастного человека, каким был я.

— Ну, какая жизнь без денег! — Альтрен покачал головой. Он по-прежнему не хотел сдаваться.

Спокойствие мое оказалось недолгим. Воспоминания сводили меня с ума. Когда я думал о прошедших событиях, мною овладевало настоящее безумие; иногда меня охватывала ярость, и я пылал гневом; иногда погружался в глубокое уныние. Я ни с кем не говорил, ни на кого не глядел и сидел неподвижно, отупев от множества свалившихся на меня несчастий.

Одна только Элизабет умела вывести меня из этого состояния; ее нежный голос успокаивал меня, когда я бывал возбужден, и пробуждал человеческие чувства, когда я впадал в оцепенение. Она плакала вместе со мной и надо мной. Когда рассудок возвращался ко мне, она увещевала меня и старалась внушить мне смирение перед судьбой. О! хорошо смиряться несчастливцу, но для преступника нет покоя. Муки совести отравляют наслаждение, которое можно иногда найти в самой чрезмерности горя.

— Жизнь без денег — это вообще не жизнь! Но ты не волнуйся, парень, я считаю, что не может Хранитель Меча За... э-э, я хочу сказать этого меча не уметь обращаться с ним!

Вскоре после моего приезда отец заговорил о моей предстоящей женитьбе на Элизабет. Я молчал.

— Может быть, у тебя есть другая привязанность?

— О чем ты говоришь, дядя? Что это за меч? И почему ты что-то не договариваешь?

— Никакой в целом свете. Я люблю Элизабет и радостно жду нашей свадьбы. Пусть же будет назначен день. В этот день я посвящу себя, живой или мертвый, счастью моей кузины.

— Потом, когда все кончится, этот парень, если захочет, расскажет тебе о нем. И без того, все, что я о нем слышал, звучит как сказка! А сказки денег не прибавляют! А сейчас надо поторопиться — нас уже ждут!

— Дорогой Виктор, не говори так. Мы пережили тяжелые несчастья; но надо крепче держаться за то, что нам осталось, и перенести нашу любовь с тех, кого мы потеряли, на тех, кто еще жив. Наш круг будет узок, но крепко связан узами любви и общего горя. А когда время смягчит твое отчаяние, родятся новые милые создания, предметы нашей любви и забот, взамен тех, кого нас так жестоко лишили.

Плам на ходу пристегнул к кисти правой руки серебряный браслет меча. Уркио и его секунданты уже ждали его на площади перед таверной. Вид у главаря пиратов был более чем живописный. Тело его прикрывала блестящая туранская кольчуга, а на голову он нахлобучил островерхий стальной шлем. Он с насмешкой оглядел голого по пояс славина, чьи густые длинные волосы свободно развевались на ветру.

Так поучал меня отец. А мне все вспоминалась угроза демона. Не следует удивляться, что, при его всемогуществе в кровавых делах я считал его почти непобедимым, и когда он произнес слова: «Я буду с тобой в твою брачную ночь», — я примирился с угрожавшей мне опасностью как неотвратимой. Однако смерть не страшила меня по сравнению с утратой Элизабет. Поэтому я с удовлетворением и даже радостью согласился с отцом и сказал, что, если моя кузина не возражает, можно праздновать свадьбу через десять дней; тогда-то и решится моя судьба, думал я.

— Уж не думаешь ли ты, что я приму тебя за девушку и не сделаю из тебя отбивную?! Поверь, ты пожалеешь о той минуте, когда перешел дорогу капитану Уркио!

— Побереги свои шутки для таких же простаков, как ты, капитан! И нечего время терять!

Великий Боже! Если бы я на один миг подумал, какой адский умысел вынашивал мой злобный противник, я лучше навсегда исчез бы из родной страны и скитался по свету одиноким изгнанником, чем согласился на этот злополучный брак. Но словно каким-то колдовством чудовище сделало меня слепым к его настоящим замыслам; и я, считая, что смерть уготована только мне, ускорял гибель существа, более дорогого мне, чем я сам.

С бешеным ревом зуагир бросился на Плама. Его натиск мог бы испугать самого закаленного воина. Острое лезвие меча выписывало сложнейшие узоры у самого тела Плама.

По мере приближения срока нашей свадьбы — то ли из трусости, то ли охваченный предчувствием — я все более падал духом. Однако я скрывал свои чувства под видом веселости, вызывавшим счастливые улыбки на лице моего отца, но едва ли обманувшим внимательный и более острый взор Элизабет. Она ожидала нашего союза с удовлетворением, к которому все же примешивался некоторый страх, внушенный нашими прошлыми несчастьями; то, что сейчас казалось реальным и осязаемым счастьем, могло скоро превратиться в сон, не оставляющий никаких следов, кроме глубокой и вечной горечи.

Наблюдатели ждали, что в любую минуту русоголовый гигант рухнет, побежденный беспощадным пиратом. Тем более что со стороны казалось, будто Плам очень неуверенно ведет себя. Он как бы нехотя отражал удары противника, стараясь притупить его злобу, и делал лишь шаг в сторону, вместо того, чтобы панически отпрыгивать от сильных, но неточных ударов. Без особых усилий юноша парировал удары Уркио, но со стороны казалось, что он ведет себя неуверенно. Плам явно насмехался над фехтовальной техникой Уркио, выказывая тому неприкрытое пренебрежение.

Были сделаны необходимые приготовления для торжества; мы принимали поздравительные визиты, и всюду сияли радостные улыбки. Я, как умел, затаил в сердце терзавшую меня тревогу и, казалось, с увлечением вникал в планы моего отца, хотя им, быть может, предстояло лишь украсить мою гибель. Благодаря стараниям отца часть наследства Элизабет была закреплена за нею австрийским правительством. Ей принадлежало небольшое поместье на берегах Комо. Было решено, что тотчас после свадьбы мы поедем на виллу Лавевца и проведем наши первые счастливые дни у прекрасного озера, на котором она стоит.

Зрители явно не ожидали, что бой продлится так долго. Яркое солнце освещало импровизированную арену. Слышался лишь звон металла, так как публика молчала, с интересом наблюдая за сражением. Дуэль между героем меча на Острове Железных Идолов и русоголовым пришельцем оказался самым интересным со времен Амры.

Тем временем я принял все меры предосторожности, чтобы защищаться, если демон открыто нападет на меня. При мне всегда были пистолеты и кинжал; и я был постоянно начеку, чтобы предотвратить всякое коварство. Это в значительной степени успокаивало меня. По мере, приближения дня свадьбы угроза стала казаться мне пустою и не стоящей того, чтобы нарушился мой покой. В то же время счастье, которого я ожидал от вашего брака, представлялось все более верным с приближением торжественного дня, о котором постоянно говорили, как о чем-то решенном, чему никакие случайности не могут помешать.

Элизабет казалась счастливой; мое спокойствие значительно способствовало и ее успокоению. Но в день, назначенный для осуществления моих желаний и решения моей судьбы, она загрустила, и ею овладело какое-то предчувствие; а может быть, она думала о страшной тайне, которую я обещал открыть ей на следующий день: Отец не мог нарадоваться на нее и за суетой свадебных приготовлений усматривал в грусти своей племянницы лишь обычную застенчивость невесты.

После брачной церемонии у отца собралось много гостей; но было условлено, что Элизабет и я отправимся в свадебное путешествие по воде, переночуем в Эвиане и продолжим путь на следующий день. Погода стояла чудесная, дул попутный ветер, и все благоприятствовало нашей свадебной поездке.

То были последние часы в моей жизни, когда я был счастлив. Мы быстро продвигались вперед; солнце палило, но мы укрылись от его лучей под навесом, любуясь красотой пейзажей, — то на одном берегу озера, где мы видели Мон Салэв, прелестные берега Монталегра, а вдали возвышающийся над всем прекрасный Монблан и группу снежных вершин, которые тщетно с ними соперничают; то на противоположном берегу, где перед нами была могучая Юра, вздымавшая свою темную громаду перед честолюбцем, который задумал бы покинуть родину, и преграждавшая путь захватчику, который захотел бы ее покорить.

Постепенно корсар явно стал выдыхаться. Пот рекой струился по телу. Удары меча становились все более неточными, реакция — все более замедленной. А Славин оставался таким же свежим, как и в самом начале поединка. У него не было даже царапины на теле. И он еще ни разу не попытался напасть на зуагира, тем самым ответив на его удары.

Я взял руку Элизабет.

— Ты грустна, любимая. О, если бы ты знала, что я выстрадал и что мне, быть может, еще предстоит выстрадать, ты постаралась бы дать мне забыть отчаяние и изведать покой — все, что может подарить мне этот день.

—Зарублю тебя, как цыпленка! — хриплым голосом выкрикнул Уркио.

— Будь счастлив, милый Виктор, — ответила Элизабет, — надеюсь, что тебе не грозит никакая беда; верь, что на душе у меня хорошо, если даже мое лицо и не выражает радости. Какой-то голос шепчет мне, чтобы я не слишком доверялась нашему будущему. Но я не буду прислушиваться к этому зловещему голосу. Взгляни, как мы быстро плывем, посмотри на облака, которые то закрывают, то открывают вершину Монблана и делают этот красивый вид еще прекраснее. Взгляни также на бесчисленных рыб, плывущих в прозрачных водах, где можно различить каждый камешек на дне. Какой божественный день! Какой счастливой и безмятежной кажется вся природа!

—Это я уже слышал! — спокойно ответил Плам, уклоняясь от ударов. — Ты начинаешь повторяться, капитан, так негоже! Думаю, надо кончать, а то размахиваешь мечом, как дубинкой, того и глядишь, простудишь меня. То, что мы сейчас делаем, даже тренировкой нельзя назвать...

Такими речами Элизабет старалась отвлечь свои и мои мысли от всяких предметов, наводящих уныние. Однако настроение ее было неровным; на несколько мгновений в ее глазах загоралась радость, но она то и дело сменялась беспокойством и задумчивостью.

Солнце опустилось ниже; мы проплыли мимо устья реки Дранс и проследили глазами ее путь по расселинам высоких гор и по долинам между более низкими склонами. Здесь Альпы подходят ближе к озеру, и мы приблизились к амфитеатру гор, замыкающих его с востока. Шпили Эвиана сверкали среди окрестных лесов и громоздящихся над ним вершин.

В толпе послышался свист и улюлюканье. Зрители явно насмехались над Уркио. Это еще больше разозлило его, и он бросился на Плама, позабыв о правилах боя. Легким движением кисти славин выбил меч из рук пирата. Описав дугу, меч застрял в прогнившей доске причала.

Ветер, который до сих пор нес нас с поразительной быстротой, к закату утих, сменившись легким бризом. Нежное дуновение его лишь рябило воду и приятно шелестело листвой деревьев, когда мы приблизились к берегу, откуда повеяло восхитительным запахом цветов и сена. Когда мы причалили, солнце зашло за горизонт; едва коснувшись ногами земли, я снова почувствовал, как во мне оживают заботы и страхи, которым вскоре суждено было завладеть мною уже навсегда.

— Капитан Уркио, меня полностью удовлетворит, если вы извинитесь перед госпожой Сианой! — опустив меч, Плам спокойно посмотрел на изумленного Уркио. — Надо сказать, что идея драться с вами была мне не по душе с самого начала...



Пережитое унижение словно придало сил пирату. Подбежав к мечу, он со злостью выдернул его из досок и одновременно с этим вынул из-за голенища сапога длинный кинжал. Это было серьезным нарушением правил поединка, и зрители встретили это поступок неодобрительными криками.

Глава ххIII

Секунданты хотели было вмешаться, но Плам жестом остановил их. Он выпустил меч, который свободно повис у него на руке, и приготовился встретить нападение незащищенными руками. Никто из наблюдателей так и не понял, как меч и нож Уркио оказались отброшенными в сторону, а сам он растянулся в пыли у ног Плама.



— Не хочу убивать вас, капитан! Извинитесь перед дамой, и мы забудем наш спор!

Было восемь часов, когда мы вышли на берег; мы еще немного погуляли по берегу, ловя угасавший свет, а затем направились в гостиницу, любуясь красивыми видами вод, лесов и гор, скрытых сумерками, но еще выступавших темными очертаниями.

Поняв, что ему не устоять перед быстротой славина и его боевым умением, пират с трудом поднялся на ноги и, качаясь, подошел к секундантам Плама.

Южный ветер утих, но зато с новой силой подул ветер с запада. Луна достигла высшей точки в небе и начала опускаться; облака скользили по ней быстрее хищных птиц и скрывали ее лучи, а озеро отражало беспокойное небо, казавшееся там еще беспокойнее из-за поднявшихся волн. Внезапно обрушился сильный ливень.

— Капитан Блейн, приношу вам свои извинения! Простите, если я обидел вас чем-то! — Уркио произнес эти слова сквозь зубы. Было видно, что он делает над собой неимоверное усилие. Голос у него был хриплым, а глаза сверкали недобрым волчьим блеском. На острове Маане никто не помнил такого позора со времен поединка Амры-Льва и жестокого Байдера Бега — бывшего предводителя Белого Братства. Словно побитый пес, Уркио повернулся и медленной походкой направился к своему кораблю, который покачивался у причала. Свита молча поплелась за ним. Толпа зевак лишь проводила их взглядом. И никто не слышал тех угроз, которые щедро сыпались из уст побежденного пирата...

Весь день я был спокоен; но как только формы предметов растворились во мраке, моей душой овладели бесчисленные страхи. Я был взволнован и насторожен; правой рукой я сжимал пистолет, спрятанный за пазухой; каждый звук пугал меня; но я решил дорого продать свою жизнь и не уклоняться от борьбы, пока не паду мертвым или не уничтожу своего противника.

* * *

Элизабет некоторое время наблюдала мое волнение, сохраняя робкое безмолвие; но, должно быть, в моем взгляде было нечто такое, что вызвало в ней ужас; дрожа всем телом, она спросила:

Стоя на капитанском мостике флагманской галеры «Слава Аримана», главнокомандующий военным флотом Иранистанской империи Эбемис Реези не мог сдержать радости. После ужасной бури, обрушившейся на могучую армаду, ярко светило солнце и, насколько хватало глаз, перед ними расстилалась морская гладь бирюзового цвета. Но поводом для веселья всего экипажа послужило поведение небольшого хауранского кораблика, который подходил к кораблю с подветренной стороны. Незадолго до этого это ничтожное морское суденышко передало на галеру приказ лечь в дрейф и сдаться! Это звучало как угроза маленькой салаки грозной акуле! Более того, наглец, не получив ответа на свою угрозу, стал всячески демонстрировать свое намерение напасть. Словно не ведал, что на борту «Славы Аримана» находится элитная гвардия шахима Рапторхана — «Серебряные Леопарды», лучшие бойцы в мире!

— Что тревожит тебя, милый Виктор? Чего ты боишься?

Слабый залп стрел, выпущенных с борта ладьи, вызвал еще больший взрыв смеха среди иранистанцев. Никому даже в голову не могло прийти, что нужно серьезно подготовиться к предстоящей битве. Только неумные хауранцы могли добровольно полезть в петлю. Появление второй ладьи также не насторожило адмирала Реези. Даже две дюжины подобных корабликов не представляли никакой угрозы для огромного флагмана. Тем более, что на носу вновь появившейся ладьи адмирал увидел одинокую фигуру лучника. Что может сделать один стрелец против вооруженных до зубов двухсот воинов?

— О, спокойствие, спокойствие, любовь моя, — ответил я, — пройдет эта ночь, и все будет хорошо; но эта ночь страшна, очень страшна.

И вдруг громогласный смех старого морского волка перешел в какой-то клокочущий хрип, и адмирал Реези упал на палубу. Его первому помощнику сначала показалось, что адмиралу стало плохо от смеха. Но когда он склонился над ним, то увидел, что в горло адмиралу вонзилась тонкая стрела из тисового дерева и оттуда вытекает тонкая струйка крови. В тот же миг вторая стрела вонзилась в висок помощнику, и он замертво свалился на мостик. Моряки растерялись — менее чем за минуту флагманский корабль иранистанской армады был обезглавлен!

В таком состоянии духа я провел час, когда вдруг подумал о том, как ужасен будет для моей жены поединок, которого я ежеминутно ждал. Я стал умолять ее удалиться, решив не идти к ней, пока не выясню, где мой враг.

Одинокий стрелец был не кто иной, как альб Гелронд. Он продолжил обстреливать вражеский корабль. Рядом с ним словно из-под земли появились несколько стрельцов, чьи точные попадания внесли дополнительную смуту в ряды моряков.

Она покинула меня, и я некоторое время ходил по коридорам дома, обыскивая каждый угол, который мог бы служить укрытием моему противнику. Но я не обнаружил никаких его следов и начал уже думать, что какая-нибудь счастливая случайность помешала ему привести свою угрозу в исполнение, когда вдруг услышал страшный, пронзительный вопль. Он раздался из комнаты, где уединилась Элизабет. Услышав этот крик, я все понял; руки мои опустились, все мускулы моего тела оцепенели; я ощутил тяжкие удары крова в каждой желе. Это состояние длилось всего лишь миг; вопль повторился, и я бросился в комнату…

Их внимание было приковано к фигурке в зеленых одеждах. Когда первое замешательство прошло, моряки бросились в трюм, стараясь укрыться от града стрел. Никто не заметил великана в кольчуге, который ловко перебрался на флагман, ступая по веслам ладьи, которая почти вплотную подошла к иранистанскому кораблю. Вслед за ним тяжело перевалился через борт огромный кушит. В руках у него был большой топор. Головы нападающих были надежно прикрыты шамарскими шлемами, и редкие стрелы, которые посылали в них отдельные защитники корабля, не представляли для них никакой угрозы.

Великий Боже! Отчего я не умер тогда! Зачем я здесь и рассказываю о гибели моих надежд и самого чистого на свете создания! Она лежала поперек кровати, безжизненная и неподвижная; голова ее свисала вниз, бледные и искаженные черты ее лица были наполовину скрыты волосами. Куда бы я ни посмотрел, я вижу перед собой бескровные руки и бессильное тело, брошенное убийцей на брачное ложе. Как мог я после этого остаться жить? Увы! Жизнь упряма и цепляется за нас тем сильнее, чем мы больше ее ненавидим. На минуту я потерял сознание и без чувств упал на пол.

Когда растерянный экипаж заметил двоих гигантов, было уже поздно.

Когда я пришел в себя, меня окружали обитатели гостиницы. На всех лицах был написан неподдельный ужас, но это было лишь слабым отражением чувств, раздиравших меня. Я вернулся в комнату, где лежало тело Элизабет, моей любимой, моей жены, еще так недавно живой, и такой дорогой, такой достойной любви. Поза, в которой я застал ее, была изменена; теперь она лежала прямо, голова покоилась на руке, на лицо и шею был накинут платок, можно было подумать, что она спит. Я бросился к ней и заключил ее в свои объятия. Но прикосновение к безжизненному и холодному телу напомнило мне, что я держал в объятиях уже не Элизабет, которую так нежно любил. На шее у нее четко виднелся след смертоносных пальцев демона, и дыхание уже не исходило из ее уст.

Трупы валились налево и направо, щедро поливая кровью палубу галеры. Боцман попытался было собрать людей, чтобы дать отпор нападающим, но никто не слушал его. Моряки метались по палубе, стараясь хоть где-нибудь укрыться. Но тут из трюма показались рослые воины в серебристой броне. Серебряные Леопарды! Элитная гвардия Рапторхана оттеснила нападающих к центру палубы. Последним из трюма выбрался великан, который, сыпля ругательствами, на ходу застегивал свою позолоченную броню. Его появление внесло некоторое успокоение в души экипажа. Это был предводитель Серебряных Леопардов могучий Ивкоенпаш, который прославился своими доблестными победами.

Склонясь над нею в безмерном отчаянии, я случайно посмотрел вокруг. Окна комнаты были раньше затемнены, а теперь я со страхом увидел, что комната освещена бледно-желтым светом луны. Ставни были раскрыты; с неописуемым чувством ужаса и увидел в открытом окне ненавистную и страшную фигуру. Лицо чудовища было искажено усмешкой; казалось, он глумился надо мной, своим дьявольским пальцем указывая на труп моей жены. Я ринулся к окну и, выхватив из-за пазухи пистолет, выстрелил; но он успел уклониться, подпрыгнул и, устремившись вперед с быстротою молнии, бросился в озеро.

Конан и Юма, прислонившись спинами к мачте, успешно отбивали атаку за атакой элитных гвардейцев. У них в ногах лежало несколько трупов, приблизительно столько же отправили к праотцам альб Гелронд и его стрельцы. Но когда Ивкоенпаш направился к ним, Конан понял, что им придется туго. Ивкоенпаш замахнулся мечом, но Юма сумел отбить удар. Однако пошатнулся и упал на деревянную решетку, отделяющую палубу от трюма, где располагались гребцы. Это были каторжники и рабы, прикованные цепями к веслам. Юма свалился им прямо на головы.

На звук выстрела в комнате собралась толпа. И показал направление, в котором он исчез, и мы отправились в погоню на шлюпках; мы бросали сети, но все было напрасно. После нескольких часов поисков мы вернулись, потеряв всякую надежду; многие из моих спутников полагали, что все это — плод моего воображения, Выйдя на берег, они продолжили поиски в окрестностях, разделившись на группы, которые в различных направлениях стали обшаривать леса и виноградники.

Жизнь гребцов на галерах подобна аду. Прикованные по четверо к одному веслу, они гребут и днем и ночью, получая за это миску прокисшей похлебки и кусок черствого хлеба. Иногда перед морской битвой им дают рюмку кислого вина. Зато за любое неповиновение их награждают ударом плетки. Безжалостные надзиратели зорко следят за несчастными, строго наказывая за непослушание. Рабы спят и умирают, сидя на скамейке, их тела выбрасывают за борт, где они становятся добычей акул, косяками следующих за кораблем. Если галера идет ко дну, то гребцы обречены, ибо никто не освободит их от цепей, чтобы они могли спастись. Подобные испытания выдерживали далеко не многие.

Я попытался сопровождать их и отошел на короткое расстояние от дома; но голова моя кружилась, я передвигался словно пьяный и наконец впал в крайнее изнеможение; глаза мои подернулись пеленой, кожу сушил лихорадочный жар. В этом состоянии меня унесли обратно в дом и положили на кровать. Я едва сознавал, что случилось; взор мой блуждал по комнате, словно ища то, что я потерял.

Когда Юма свалился в трюм, там настала суматоха. Ловкий, как дикая кошка, кушит быстро встал на ноги и тут же обрушил свой топор на голову старшему надзирателю. Вторым ударом он рассек череп барабанщику. Рабы радостно вскочили на ноги. После недолгой схватки они задушили остальных надзирателей. Юма отстегнул связку ключей от пояса старшего надзирателя и бросил ее туранцу, бывшему корсару, чье немытое тело сплошь было разукрашено татуировкой. Надо сказать, что большинство рабов были пиратами, членами Белого Братства на Маане. Юма точным ударом разрубил оковы великана-дарфарца и, кинув ему меч убитого надзирателя, бросился наверх на помощь Конану.

Прошло некоторое время; я поднялся и инстинктивно добрался до комнаты, где лежало тело моей любимой. Кругом стояли плачущие женщины; я прильнул к телу и присоединил к их слезам свои горестные слезы. Все это время мне не приходила ни одна ясная мысль; мысли перескакивали с предмета на предмет, смутно отражая мои несчастья и их причину. Я тонул в каком-то море ужасов. Смерть Уильяма, казнь Жюстины, убийство Клерваля и, наконец, моей жены; даже в этот момент я не был уверен, что моим последним оставшимся в живых близким не грозит опасность от злобного дьявола; возможно, отец мой в эту самую минуту корчится в его мертвой хватке, а Эрнест лежит мертвый у его ног. Эта мысль заставила меня задрожать и побудила к действию. Я вскочил на ноги и решил как можно скорее вернуться в Женеву.

Киммериец продолжал сражаться с многочисленным противником. Опираясь на мачту и расставив широко ноги для большей устойчивости, Конан сжимал в левой руке трофейную абордажную саблю, непрерывно размахивая тяжелым аквилонским мечом и успешно отбивая атаки Серебряных Леопардов.

Лошадей нельзя было достать, и я вынужден был возвращаться по озеру, но дул противный ветер и потоками лил дождь. Однако утро едва еще брезжило, и к ночи я мог надеяться доехать. Я нанял гребцов а сам взялся за весла, ибо физическая работа всегда облегчала мои душевные муки. Но сейчас избыток горя и крайнее волнение делали меня неспособным ни на какое усилие. Я отбросил весло; охватив голову руками, я дал волю мрачным мыслям, теснившимся в голове. Стоило мне оглянуться кругом, и я видел картины, знакомые мне в более счастливое время; всего лишь накануне я любовался ими в обществе той, что стала теперь только тенью и воспоминанием. Слезы лились из моих глаз. Дождь на некоторое время перестал, и я увидел рыб, которые резвились в воде, как и тогда, раньше; тогда на них глядела Элизабет. Ничто не вызывает у нас столь мучительных страданий, как резкая и внезапная перемена. Сияло ли солнце, или сгущались тучи, ничто уже не могло предстать мне в том же свете, что накануне. Дьявол отнял у меня всякую надежду на будущее счастье; никогда еще не было создания несчастнее меня; ни один человек не переживал события столь страшного.

Их предводитель, закованный в позолоченную броню гигант Ивкоенпаш, напрасно пытался одолеть киммерийца. Самое смешное, что его люди, разозлившись на непрошенного гостя, дерзнувшего напасть на их непобедимый корабль, всячески мешали ему расправиться с Конаном, путаясь у него под ногами. Однако, несмотря ни на что, кольцо вокруг Конана безнадежно сжималось. Из ран на теле и голове сочились струйки алой крови. Тень смерти нависла над черноволосым сыном Крома!

Но зачем так подробно останавливаться на эпизодах, последовавших за последним моим несчастьем? Повесть моя и так полна ужасов. Я достиг их предела, и то, что я расскажу теперь, может только наскучить вам. Знайте, что мои близкие были вырваны из жизни один за другим. Я остался одиноким. Но силы мои истощены; и я могу лишь вкратце досказать конец моей страшной повести.

Но в тот же миг словно из-под земли появился Юма. Он и чернокожий невольник, которого Юма освободил, бросились на врага подобно огромному быстрому сверлу. Вслед за ними из трюма показалась ревущая толпа. Зажав в руках обломки весел, обрывки цепей, охваченные ненавистью и желанием мести, гребцы набросились на воинов. Через несколько секунд от элитной гвардии Рапторхана ничего не осталось. Многие из иранистанцев так до конца ничего и не поняли, что же с ними произошло. Многие нашли свою смерть на морском дне или в брюхе у прожорливых акул.

Я прибыл в Женеву. Я застал отца и Эрнеста еще в живых, но первый поник под тяжестью вестей, которые я принес. Я вижу его как сейчас, доброго и почтенного старика! Невидящий взгляд его глаз блуждал в пространстве, ибо он потерял свою лучшую радость — свою Элизабет, значившую для него больше, чем дочь, любимую им безгранично, всей любовью, на какую способен человек на склоне лет, когда у него осталось мало привязанностей, но тем крепче он цепляется за оставшиеся. Пусть будет проклят и еще раз проклят дьявол, обрушивший несчастье на его седую голову, обрекший его на медленное, тоскливое умирание! Он не мог жить после всех ужасов, которые на нас обрушились; жизненные силы иссякли в нем; он уже не вставал с постели и через несколько дней умер на моих руках.

Что сталось тогда со мною? Не знаю; я потерял чувство реального и ощущал лишь давящую тяжесть и тьму. Иногда, правда, мне грезилось, что я брожу по цветущим лугам и живописным долинам с друзьями моей юности. Но я пробуждался в какой-то темнице. За этим следовали приступы тоски, но постепенно я яснее осознал свое горе и свое положение, и тогда меня выпустили на свободу. Оказывается, меня сочли сумасшедшим, я, насколько я мог понять, в течение долгих месяцев моим обиталищем была одиночная палата.

Экипаж флагмана дрался из последних сил. Остатки знаменитой гвардии сгрудились вокруг своего предводителя на корме галеры. Подобно раненому льву Ивкоенпаш сражался из последних сил, и многие рабы приняли смерть из его рук. Остальные Серебряные Леопарды тоже храбро сражались, даже в какой-то момент весы победы стали наклоняться в сторону защитников флагмана. Оправившись от первоначального замешательства, опытные ветераны стали постепенно одерживать верх над взбунтовавшимися рабами.

Однако свобода была бы для меня бесполезным даром, если бы во мне, по мере того как возвращался рассудок, не заговорило и чувство мести. Когда ко мне вернулась память о прошлых несчастьях, я начал размышлять об их причине — о чудовище, которое я создал, о гнусном демоне, которого я выпустил на свет на свою же погибель. Мною овладевала безумная ярость, когда я думал о нем; я желал и пылко молил, чтобы он очутился в моих руках и я мог обрушить на его проклятую голову великую и справедливую месть.

Почувствовав перемену в соотношении сил, Конан с удвоенной энергией ринулся в бой. Кровь текла у него из-под забрала, мешая смотреть. Резким движением, варвар отстегнул шлем, сорвал его с головы и отшвырнул в гущу врагов. Черная грива волос рассыпалась у него по плечам. Длиннобородый туранец, сражавшийся рядом, остановился, как вкопанный, даже выпустил из рук обломок весла, которым крушил противника. Казалось, глаза туранца вот-вот вылезут из орбит. Потрясая руками, он выкрикнул хриплым голосом, способным поднять мертвых из могил:

Моя ненависть не могла долгое время ограничиваться бесплодными желаниями; я начал думать о наилучших способах ее осуществления. С этой целью, примерно через месяц после выхода из больницы, я обратился к городскому судье по уголовным делам и заявил ему, что намерен предъявить обвинение; что мне известен убийца моих близких и что я требую от него употребить всю его власть для поимки этого убийцы.

Судья выслушал меня со вниманием и доброжелательно.

— Будьте уверены, сэр, — сказал он, — я не пожалею сил и трудов, чтобы схватить преступника.

— Амра!!! Лев вернулся! Смерть ксерксам!

— Благодарю вас, — ответил я, — Выслушайте поэтому показания, которые я намерен дать. Это действительно такая странная история, что, я боюсь, вы не поверите мне; однако в истине, как бы ни была она удивительна, есть нечто, что заставляет верить. Мой рассказ будет слишком связным, чтобы вы приняли его за плод воображения, и у меня нет никаких побуждений для лжи.

На мгновение все замерли. Еще несколько лет назад это имя вселяло страх в мореплавателей, попадавших в море Вилайет. Но в то время, как радостные рабы с восторженными криками вновь бросились в бой, иранистанцев охватили страх и уныние. Единственно огромный Ивкоенпаш сохранил присутствие духа и с новой силой набросился на варвара, которого туранец назвал Амрой. Капитан Серебряных Леопардов отлично сознавал, что пока жив этот страшный воин, им не видать победы. Размахнувшись изо всех сил, он обрушил свой ятаган на меч киммерийца. Удар был настолько силен, что меч переломился у рукоятки. Конан не ожидал этого, но очень быстро собрался с силами. В глазах его горел холодный огонь. Железные мускулы напряглись как натянутые до предела струны, тело все подобралось и ринулось вперед. Киммериец мертвой хваткой схватил Ивкоенпаша за руки. Ксеркс от неожиданности выпустил оружие из рук и попытался освободиться из стальных тисков врага, уступавшего ему и по росту, и по силе. Но стальные мускулы прославленного капитана оказались бессильными против могущества и воли мрачного горца. Конан еще сильнее сжал противника в объятиях. Окровавленное лицо приобрело багрово-красный оттенок, в то время, как лицо противника посинело. Последние усилия, короткий треск, и тело исполина бессильно опустилось к ногам Конана на окровавленную палубу.

Я сказал все это выразительно, но спокойно; в глубине души я принял решение преследовать моего губителя до самой его смерти. Эта цель, которую я поставил перед собой, облегчала мои страдания и на некоторое время примирила меня с жизнью. Теперь я изложил свою историю кратко, но твердо и ясно, называя точные даты и удерживаясь от проклятий или жалоб.

— Амра!!! Лев снова с нами! Лев вернулся! — словно в экстазе повторяли рабы, покрытые грязью и кровью — собственной и вражеской.

Вначале судья, казалось, отнесся к рассказу с полным недоверием, но постепенно проявлял все больше внимания и интереса. Я заметил, что он вздрагивал от ужаса, а иногда его лицо выражало живейшее удивление с примесью сомнения.

Уцелевшие ксерксы упали на колени и молились о милости победителей в этом титаническом поединке.

Конан отошел на край кормы и, тяжело дыша, наблюдал за беснующейся толпой. В этот миг он казался олицетворением первичной мощи древней природы, стихии, перед силой которой не смогло бы устоять даже Время... 

Закончив свою повесть, я сказал: «Вот существо, которое я обвиняю; и я призываю вас употребить всю вашу власть, чтобы схватить и покарать его. Это ваш долг судьи, и я верю и надеюсь, что и ваши человеческие чувства в данном случае не дадут вам уклониться от исполнения ваших обязанностей».

Это обращение вызвало заметную перемену в лице моего собеседника. Он слушал меня с той полуверой, с какой выслушивают рассказы о таинственных и сверхъестественных явлениях. Но когда я призвал его действовать официально, к нему вернулось все его прежнее недоверие. Однако он мягко ответил:

 Глава 4

Возвращение Амры

— Я бы охотно оказал вам любую помощь в преследовании преступника; но создание, о котором вы говорите, по-видимому, обладает силой, способной свести на нет все мои старания. Кто сможет преследовать животное, способное пересечь ледовое море и жить в пещерах и берлогах, куда не осмелится проникнуть ни один человек? Кроме того, со дня совершения преступлений прошло несколько месяцев, и трудно угадать, куда он направился и где сейчас может обитать.

Отлично поработали, ничего не скажешь! — единственный глаз Альтрена ярко блестел, словно полуденное солнце в Стигийской пустыне. Руки нежно поглаживали туго набитый л кошелек из мягкой кожи, где были собраны деньги от выигранных ставок. — А почему бы каждый день не устраивать подобные представления?! Знаешь, сколько бы мы заработали!

— Я не сомневаюсь, что он кружит где-то поблизости; а если он в самом деле нашел убежище в Альпах, то можно устроить на него охоту, как на серну, и уничтожить его; как дикого зверя. Но я угадываю ваши мысли: вы не верите моему рассказу и не намерены преследовать моего врага и покарать его по заслугам.

— Твоя идея провалится в следующий раз, потому как вряд ли найдется какой-нибудь болван, который захочет поставить на такое дерьмо, как Уркио! — со смехом ответила ему Сиана. Прекрасная блондинка затаив дыхание следила за поединком Плама с Уркио и теперь, когда опасность миновала, не могла скрыть своего радостного настроения.

При этом мои глаза сверкнули яростью; судья был смущен.

— Вы ошибаетесь, — сказал он, — я напрягу все усилия, и будьте уверены, что он понесет достойную кару. Но я опасаюсь, судя по вашему собственному описанию его, что это будет практически невыполнимо, — таким образом, несмотря на все меры, вас может ждать разочарование.

— Не скажи, наивных дурачков хоть пруд пруди, именно на них держится торговля, моя девочка! Но Плам — великий воин! Лучше него был только Амра!

— Этого не может быть, но убеждать вас бесполезно. Моя месть ничего для вас не значит. Я согласен, что это дурное чувство, но сознаюсь, что оно — всепожирающая и единственная страсть моей души. Ярость моя невыразима, когда я думаю, что убийца, которого я создал, все еще жив. Вы отказываетесь удовлетворить мое справедливое требование: мне остается лишь одно средство; и я посвящаю себя, свою жизнь и смерть делу его уничтожения.

— А знаешь, я помню Амру-Льва, дядюшка Альтрен! Но мне кажется, что его техника была похуже. Верно, он был необыкновенно сильным человеком, но боюсь, что не смог бы справиться так легко с этим разбойником!

— Лучше Амры никого не было, уж позволь мне знать!

Произнося эти слова, я весь дрожал; в моих речах, сквозило безумие и, вероятно, нечто от надменной суровости, которой отличались, как говорят, мученики былых времен. Но для женевского судьи, чья голова была занята совсем иными мыслями, чем идеи жертвенности и героизма, такое возбуждение очень походило на сумасшествие. Он постарался успокоить меня, словно няня — ребенка, и отнесся к моему повествованию, как к бреду.

— Альтрен прав, госпожа! — вмешался в разговор Плам! — Вы не представляете, как много воинов, по сравнению с которыми мои умения ничего не стоят. Например, Фериш Ага и принц Морг из Хаурана намного превосходят меня, а в битве с Конаном из Киммерии я бы не выдержал и минуты!

— О люди, — вскричал я, — сколь вы невежественны, а еще кичитесь своей мудростью! Довольно! Вы сами не знаете, что говорите.

Я выбежал из его дома раздраженный и взволнованный и удалился, чтобы измыслить иные способы действия.

— Я много хорошего слышал об этом варваре! Что и сказать, славное племя эти киммерийцы! И Амра тоже был из их племени! — с грустью вымолвил Альтрен. Все знали об их крепкой дружбе с предводителем Белого Братства.



Подняли бокалы с вином за тех, кто далеко, а Плам предложил выпить за упокой души тех, кто уже находится в царстве мертвых. И он, и Сиана не смогли сдержать слез, потому что оба не так давно потеряли самых близких им людей. Общее горе еще больше сблизило их. Сами того не желая, они почувствовали друг друга настолько близкими, словно знали друг друга с детства.

Глава ххIV

Пепин, опрокидывал в рот кружку за кружкой, но тем не менее зорко наблюдал за происходящим в корчме. Лицо его оставалось бесстрастным. Он не выразил беспокойства, когда Плам согласился драться с Уркио. Но и особой радости после победы своего молодого спутника не выразил. Лохматый пес дремал у него в ногах, навострив уши, чутко реагируя на любой шум.



— Завтра уходим! На рассвете вы должны уже быть на борту «Пантеры». А сейчас извините меня, но я должна наподдать кое-кому, чтобы наконец оторвали от скамеек свои задницы!

Я был в том состоянии, когда мы не можем разумно мыслить. Я был одержим яростью. Но жажда мести придала мне силу и спокойствие; она заставила меня овладеть собой и помогла быть расчетливым и хладнокровным в такие минуты, когда мне грозило безумие или смерть.

Контраст между врожденной вежливостью и крайней бесцеремонностью и невоспитанностью делал Сиану Блейн поистине колоритной личностью.

Первым моим решением было навсегда покинуть Женеву; родина, дорогая для меня, когда я был счастлив и любим, теперь стала мне ненавистна. Я запасся деньгами, захватил также несколько драгоценностей, принадлежавших моей матери, и уехал.

Сиана направилась к выходу. Все разом умолкли, даже пить перестали, и проводили светловолосую фурию восхищенным взглядом.

С тех пор начались странствия, которые окончатся лишь вместе с моей жизнью. Я объехал большую часть планеты и испытал все лишения, обычно достающиеся на долю путешественников в пустынях и диких краях. Не знаю, как я выжил; не раз я ложился, изможденный, на землю и молил Бога о смерти. Но жажда мести поддерживала во мне жизнь; я не смел умереть и оставить в живых своего врага.

Что-то новое появилось в повороте головы и осанке пиратской предводительницы, что делало ее еще более привлекательной и желанной. Она походила на бутон розы, готовый в любой момент распуститься под благодатными лучами весеннего солнца.

После отъезда из Женевы первой моей заботой было отыскать след ненавистного демона. Но у меня еще не было определенного плана; и я долго бродил в окрестностях города, не зная, в какую сторону направиться. Когда стемнело, я оказался у ворот кладбища, где были похоронены Уильям, Элизабет и отец. Я вошел туда и приблизился к их могилам. Все вокруг было тихо, и только шелестела листва, чуть колеблемая ветерком; ночь была темная; и даже для постороннего зрителя здесь было что-то волнующее. Казалось, призраки умерших витают вокруг, бросая невидимую, но ощутимую тень на того, кто пришел их оплакивать.

— Девка просто загляденье, порази меня Иштар! — восхищенно протянул Альтрен, выразив мнение всех присутствующих в таверне. — Эх, мне бы скинуть пару десятков годков! А то пропадет среди этого сброда, прав был старик Блейн! А ведь девчонка — чистое золото!

Глубокое горе, которое я сперва ощутил, быстро сменилось яростью. Они были мертвы, а я жил; жил и их убийца; и я должен влачить постылую для меня жизнь ради того, чтобы его уничтожить. Я преклонил колена в траве, поцеловал землю и произнес дрожащими губами: «Клянусь священной землей, на которой стою, тенями, витающими вокруг меня, моим глубоким и неутешным горем; клянусь тобою, Ночь, и силами, которые тобой правят, что буду преследовать дьявола, виновника всех несчастий, пока либо он, либо я не погибнем в смертельной схватке. Ради этого я остаюсь жить; ради этой сладкой мести я буду еще видеть солнце и ступать по зеленой траве, которые иначе навсегда исчезли бы для меня. Души мертвых! И вы, духи мести! Помогите мне и направьте меня. Пусть проклятое адское чудовище выпьет до дна чашу страданий; пусть узнает отчаяние, какое испытываю я».

— Иштар знает, что нужно делать, ты в его дела не лезь, Молния! — отозвался Румей Оглу. — Слушай, что старый Румей тебе говорит. Он в этих делах разбирается! Давайте-ка выпьем за любовь, ребята!

Я начал это заклинание торжественно и тихо, чувствуя, что души дорогих покойников слышат и одобряют меня; но под конец мной завладели фурии мщения и мой голос пресекся от ярости.