— Ты, мерзкий пройдоха! — взревел незнакомец, грозя мальчишке кулаком, а затем снова воздел взор к небу. — Почему, Господи? — вопрошал он. — Почему я обнажаю душу перед чернью?

— Эй-эй, поосторожнее, это кого ты там называл чернью? — спросил чей-то голос.

— Джентльмен не совсем здоров, — заявил я.

— Да он просто пьян.

— Возможно, он немного не в себе, — согласился я, помогая пленнику подняться.

Великан зарыдал:

— Эти парни правы, сэр, — сказал он, навалившись на меня всем телом так, что я с трудом удержался на ногах. — Я не стану отрицать, что в минуты печали я порой находил утешение на дне стакана бренди. — Он приблизил губы к самому моему уху: — И правда, когда вы об этом упомянули, я вспомнил, ведь капля чего-нибудь горячительного — самая эффективная профилактика против осеннего холода, который и сейчас пробирает меня до костей.

Я повел бормочущего пленника по Генриетта-стрит. Толпа зевак рассосалась, поскольку незнакомец перестал интересовать их. На Бедфорд-стрит он затащил меня в таверну, где мы сели в углу друг напротив друга. Мой гость тепло поблагодарил меня за доброту и заказал бренди и воду. Я попросил темного пива. Когда официантка принесла напитки, он поднял бокал и сказал:

— Ваше здоровье, сэр, — сделал большой глоток и вопросительно взглянул на меня. — Вы не пьете?

— Я сижу и размышляю, нужно ли передать вас в руки полиции? — сказал я. — Очень сожалею, но именно так мне придется поступить, если вы не скажете, почему вы так интересуетесь мною и мальчиками, которых подстерегали в Сток-Ньюингтоне.

— Ах, сударь, — он широко раскинул руки. Теперь он успокоился, практически расслабился, но его сладкоречивый тон странным образом не соответствовал неопрятной наружности. — Но я же уже объяснил. Вернее, начал объяснять, и тут эта толпа грубиянов перебила меня.

— Я не совсем понял вас.

— Господи, ну разумеется, все из-за мальчика, — нетерпеливо сказал мой собеседник. — Мальчик — мой сын!

15

Я вернулся на площадь Рассела в начале седьмого, так и не забрав шесть шиллингов у миссис Джем. На самом деле, благодаря мистеру По я стал еще беднее и заработал легкую головную боль. Дверь открыл лакей по имени Фредерик, с которым я был уже знаком. Я попросил его узнать у хозяина, занят ли он. Через минуту сам мистер Франт спустился по лестнице, вежливо поздоровался со мною и проводил меня в библиотеку.

Он внимательно посмотрел на меня, словно пытался по лицу угадать причину моего прихода.

— Вы узнали, кто тот человек, что напал на Чарльза?

— Да, сэр. Покинув ваш дом, я шел к Лестер-сквер. Оказалось, этот тип шастал поблизости, и он стал следить за мною.

Лицо Франта пошло красными пятнами.

— Но почему? Его интересуете вы?

— Думаю, нет. Я случайно обернулся и увидел его позади. Он попытался убежать, но я погнался за ним.

Франт нетерпеливо махнул рукой, прося не вдаваться в детали.

— Короче говоря, я поймал его и дал ему выпить. Он признался, что является американцем ирландского происхождения, переживающим сложные времена. Его зовут По, Дэвид По. И родные считают его умершим.

— А что ему надо от вас и от мальчиков?

— Предмет его внимания — Эдгар Аллан, сэр, и он надеялся, что я смогу провести его к мальчику сегодня. Он утверждает, что Алланы — приемные родители, что я, кстати, слышал из уст самого Эдгара; на самом деле это его сын. По рассказал мне, что обстоятельства вынудили его оставить жену в Нью-Йорке, вскоре после этого она скончалась в Ричмонде, штат Виргиния, оставив троих детей.

— Допустим, этот тип говорит правду, но что ему нужно от сына? Деньги?

— Вполне вероятно. Хотя возможно он действует не только из корыстных побуждений.

Франт снова разразился резким хохотом.

— Но вы ведь не думаете, что он внезапно ощутил весь груз родительской ответственности?

— Нет, но иногда человеком руководят сразу несколько мотивов. Возможно, его мучает любопытство. Или он даже испытывает теплые чувства. Он сказал мне, что хочет просто увидеть мальчика, услышать его голос.

Франт кивнул:

— Еще раз, мистер Шилд, я премного вам обязан. А где проживает этот По? Вы выяснили?

— Он отказался дать мне свой адрес. Сказал, что живет в районе Сент-Джайлс. Как вы знаете, это клубок улочек и закоулков, и он усомнился, что я смогу найти его, даже если он назовет мне точный адрес, но сообщил, что его частенько можно встретить в местной таверне под называнием «Фонтан». Он там работает.

— У него хорошая работа?

— Он писарь.

Франт пожал плечами:

— А плату, разумеется, джином берет?

Он помолчал и сделал круг по комнате, а через минуту сказал:

— Вы оказали мне вторую услугу, мистер Шилд. Могу ли я просить вас о третьей?

Я поклонился.

— Я был бы премного благодарен, если бы вы сохранили все произошедшее в тайне. Учитывая все нюансы, дело деликатное. Не столько для вас, сколько для остальных. Я часто сталкиваюсь с мистером Алланом по работе и знаю, что он любит мальчика и относится к нему как к сыну. И появление человека, выдающего себя за родного отца мальчика, стало бы сильнейшим потрясением. Более того, насколько я понял, у миссис Аллан слабое здоровье, и подобный удар просто убьет ее.

— Вы полагаете, мистер По самозванец?

— Возможно. Какой-то негодяй американец, возможно прознавший о богатстве мистера Аллана, его щедрости и привязанности к мальчику. Кроме того, нельзя забывать и о мистере Брэнсби, не так ли? Если это дело станет достоянием общественности, то все узнают, что какой-то ирландский бродяга из трущоб вымогал деньги у детей, вверенных заботам мистера Брэнсби. И я не думаю, что это благоприятно скажется на репутации школы. Школа похожа на банк, мистер Шилд, в банке необходимо взаимное доверие между банком и клиентами, в школе — между школой и родителями, оплачивающими счета. А стоит подобного рода сплетням просочиться, как они будут уже на слуху у всех и каждого и, без сомнения, обрастут новыми несуществующими подробностями.

— Что же делать, сэр? — Я прекрасно отдавал себе отчет, и конечно же, мистер Франт понимал, что мое благополучие в некотором роде связано с благополучием школы, и если прибыли мистера Брэнсби уменьшатся, то он может урезать и размер моего жалованья.

— Насколько я знаю, мой сын очень подружился с Эдгаром Алланом, — продолжил Франт, словно размышляя вслух, как будто я ничего и не говорил. — Принимая все это во внимание, я полагаю, нам следует уговорить soi-disant[12] мистера По… хм… пренебречь своими отцовскими обязанностями. Разумеется, я щедро заплачу ему, — внезапно лицо Франта озарила обаятельная улыбка. — Мистеру Брэнсби очень повезло с учителями. Если вы когда-либо устанете от преподавания, мистер Шилд, дайте мне знать. Всегда можно найти вакансию для способного и рассудительного молодого человека.

Через двадцать минут мы с мальчиками тряслись в карете, удаляясь от огромного роскошного особняка на площади Рассела. Мальчики весело болтали о том, что они делали и что ели. Я же сидел в своем углу, наслаждаясь приятной мягкостью кожи и легким запахом духов миссис Франт. Признаюсь, в тот день мое мнение о Генри Франте несколько изменилось. Раньше я считал его надменным и неприветливым человеком. А теперь я понял, что он может быть и другим, более любезным. Я погрузился в приятные мечты, в которых мистер Франт, используя собственное влияние, нашел мне синекуру на Уайтхолл или взял меня на службу в банк Уэйвенху в качестве своего секретаря. Чудеса случаются, говорил я себе, так почему бы им не случиться со мною?

16

Я наивно полагал, что поверенный в делах моей тетушки мистер Роуселл внезапно проникся ко мне теплыми чувствами. Несомненным подтверждением тому явилось приглашение на обед.

Он сообщил, что нужно подписать еще какой-то документ касательно тетушкиного имущества. Кроме того, мистер Роуселл поразмыслил над тем, как мне наилучшим образом распорядиться своими сбережениями, и считал, что теперь может дать мне совет, — разумеется, если я захочу его выслушать. И миссис Роуселл будет рада, если я отобедаю с ним в любую удобную мне субботу, если, конечно, я не предпочту зайти к мистеру Роуселлу в «Линкольнз Инн». Без сомнения, он понимает, что в настоящий момент я не распоряжаюсь своим временем, но мой работодатель наверняка отдает себе отчет в том, что желательно закончить все дела, связанные с имуществом тетушки, как можно скорее.

Роуселлы жили на Нортингтон-стрит по соседству с Теобальдс-роуд. По субботам мистер Роуселл все утро проводил в «Линкольнз Инн», а в пять семейство обедало. Когда я пришел, из кухни на минуту показалась миссис Роуселл с раскрасневшимся лицом, вытирая перепачканные мукой руки о передник. Она была пышечкой, намного моложе супруга. Поздоровавшись, миссис Роуселл извинилась и вернулась на кухню.

Казалось, мистер Роуселл забыл о первоначальной цели моего визита. Он позвал детей, которые торчали на кухне рядом с матерью. Их оказалось четверо, самому младшему было три годика, а самому старшему — девять. Пыхтя от напряжения, мистер Роуселл проводил меня в гостиную на втором этаже, где я, проявив максимум умений, развлекал старших мальчика и девочку картежными и прочими фокусами.

Обед накрыли в зале в передней части дома. Миссис Роуселл не скрывала волнения, но, по мере того как блюда сменяли друг друга, она все больше и больше веселела. После того как мы, атаковав гигантских размеров пудинг, потерпели поражение, скатерть убрали, и миссис Роуселл оставила нас наедине с вином. Когда она обходила стол, супруг откинулся на стуле и, думая, что мне ничего не видно, ущипнул ее за бедро. Миссис Роуселл взвизгнула «Что вы делаете, мистер Роуселл?» — шлепнула его по руке и выскочила из комнаты.

Мистер Роуселл широко мне улыбнулся.

— Мужчина рожден для женитьбы, мистер Шилд. Польза брака бесценна. У меня есть тост, сэр! Тост! Давайте выпьем за Гименея!

Это был первый из многочисленных тостов. Когда мы прикончили вторую бутылку портвейна, мистер Роуселл развалился на стуле с бокалом в руках, расстегнув пуговицы на рубашке, и пытался вспомнить слова романтической баллады, популярной во времена его юности. Он источал благожелательность. Тем не менее его маленькие голубые глазки порой смотрели на меня очень внимательно, отчего становилось не по себе, и мне пришло в голову, что, возможно, мистер Роуселл не так пьян, как хочет казаться. Но я почти тут же отверг эту идею, поскольку у него не было совершенно никаких причин вводить меня в заблуждение.

Третья бутылка отвлекла Роуселла от музыки, и он с неожиданным красноречием заговорил о деньгах, предмете, который интересовал его абстрактно: в особенности его приводила в восторг способность денег то укрепляться, то слабеть по своему собственному желанию вне зависимости от тех товаров или услуг, которые теоретически они символизируют. Это замечание, наконец, позволило мне перевести разговор на причину моего приглашения на обед.

— Вы написали, сэр, что готовы дать мне совет по поводу выгодного вложения наследства.

— Да? Ах да! — он откинулся на стуле и посмотрел на меня с очень важным видом. — На вашем месте я бы не стал рисковать. Помнится, в начале нашего знакомства вы упомянули, что ваш многоуважаемый работодатель порекомендовал банк Уэйвенху.

— Да, сэр.

— Полагаю, он каким-то образом связан с банком?

— Отец нашего ученика, мистер Генри Франт, — один из совладельцев.

Миссис Роуселл вытер розовый потный лоб салфеткой, измазанной соусом.

— Мистер Франт — самый младший из партнеров, как я знаю, но сейчас он играет главную роль.

— Насколько я понимаю, мистер Уэйвенху не совсем здоров.

— Да, я помню, вы уже упомянули об этом. Все знают, что он умирает. В Сити говорят, что это дело нескольких недель.

Я вспомнил о Софии Франт.

— Мне жаль это слышать, сэр.

— Все обстояло совсем иначе, когда Уэйвенху был молод. Банк основал его отец. Разумеется, в Сити не любят класть свои деньги в банки Уэст-Энда. Чем дальше на запад, тем выше прибыли, но и риск тоже. Разумеется, ему чрезвычайно повезло заполучить себе в партнеры Карсуолла. Когда речь идет о долевом участии, без капитала делать нечего, — Роуселл строго посмотрел на меня. — Возможно, Стивен Карсуолл не самый приятный в общении человек, но нельзя отрицать, он богат. И умен. Он продал свои сахарные плантации в девяностые, достаточно своевременно, чтобы выручить хорошие деньги. А ведь многие сочли его сумасшедшим. Но Карсуолл понял, куда ветер дует. Чертовы аболиционисты! Как только налагаешь запрет на торговлю рабами[13], то угроза всей системе — лишь вопрос времени. А там уже и экономическая основа Вест-Индии будет подорвана. Но Карсуолл просчитал все на несколько ходов вперед. Вот в чем прелесть банковского дела: все, что нужно, — капитал, не нужно беспокоиться ни о земельных владениях, ни о недвижимости. Деньги-то не отменишь, слава боту. Хотя, может, аболиционисты бы и попробовали, — Роуселл придвинул ко мне портвейн. — Так о чем это я?

— Вы рассказывали, как мистер Карсуолл стал совладельцем банка Уэйвенху, сэр. Он принимал активное участие в делах?

— Нет, большую часть времени он возлагал всю ответственность на Уэйвенху, по крайней мере все дела, касающиеся Сити. Но за кулисами все может происходить иначе. У Карсуолла много друзей в Америке, особенно в южных штатах, и там у них немало клиентов. Кроме того, они преуспели в Канаде, несмотря на недавнюю войну. — Разумеется, мистер Роуселл имел в виду незавершенную и по большей части ненужную перебранку между Великобританией и Соединенными Штатами[14], а не крупномасштабную войну за независимость.

Я усмехнулся:

— Наш пострел везде поспел?

— Распределяя риски, увеличиваешь прибыль. Именно Карсуолл привел в банк молодого Франта. Ну, сейчас-то он уже не так молод. Вы с ним знакомы?

— Да, сэр. Я оказал ему небольшую услугу, и он был сама любезность. Джентльмен до мозга костей.

— Его семья переживала не лучшие времена, вот ему и пришлось пойти в торговлю. А что до его любезности, то я слышал совсем другое. Франт — способный человек, в этом я не сомневаюсь, просто… Ваш бокал, сэр! Ваш бокал пуст!

Тяжело дыша, Роуселл наполнил бокал так, что портвейн полился через край. Тут он отвлекся и потерял нить рассказа. Он потягивал портвейн и, нахмурившись, рассматривал отполированное красное дерево столешницы.

— Мистер Карсуолл женат? — спросил я через пару минут.

— Женат? Сейчас нет. Да, мне кажется, он состоял в браке, но его супруга умерла. Но… — Роуселл понизил голос и наклонился ко мне: — Не могу назвать его безутешным вдовцом. Он приобрел репутацию… эээ… ну, вы понимаете, о чем я, — Роуселл изобразил в воздухе фигуру, похожую на песочные часы, чтобы сделать намек еще прозрачнее. — Он родственник Джорджа Уэйвенху. Вы знали, что они двоюродные братья?

Я покачал головой.

— Мать Стивена Карсуолла приходится сестрой отцу Джорджа. Так что они двоюродные родственники в первом ряду родословной, — он рассмеялся и снова вытер лоб салфеткой. — А юный Франт оказался очень ловким. Он вошел в дело как человек Карсуолла, а потом взял да и женился на Софии Марпул, племяннице старого Уэйвенху! И стал родственником обоих партнеров. Говорят, по любви, но держу пари, любовь там была только с одной стороны. Мастер Генри считает себя наиболее вероятным преемником, так сказать, наследником престола. Но, как говорится, не стоит делить шкуру неубитого медведя.

Роуселл поднялся, пошатываясь, подошел к двери, с трудом открыл ее и промычал, чтобы слуги принесли еще бутылку.

— Что-то не так? Это касается мистера Карсуолла?

— Да много чего. Во-первых, Карсуолл решил изъять свой капитал из дела. Поселился в деревне, стал джентльменом и не хочет иметь ничего общего с банком. История такова, что старого Уэйвенху просто вынудили, когда понадобилось, найти наличные. Большую сумму. Да и сам Уэйвенху последние несколько лет много болел. Он постепенно передавал все дела в руки Генри Франта. Сити не особо доверяет Франту. И дело не только в том, что он занимался торговлей. Ходят слухи, что он игрок, как и его отец. Именно так Франты в свое время лишились состояния.

Горничная принесла еще одну бутылку. Когда ее открыли, Роуселл снова наполнил наши бокалы и залпом выпил.

— Понимаете ли, все дело в доверии. Любой бизнес основан на доверии, но банковское дело особенно. Если те, с кем вы имеете дело, перестанут вас уважать, то считайте, можно закрывать лавочку. Нет, мой мальчик, вернемся к вашему делу. Если хотите сохранить ваши сбережения, то лучше подумайте о консолидированном фонде, — мистер Роуселл уставился на меня пустым взглядом, а потом, наконец, заговорил, но медленно, растягивая гласные: — Вы не разбогатеете, но и не обанкротитесь.

Он остановился и заморгал. Рот несколько раз открылся и закрылся, но оттуда не вырвалось ни звука. А потом Роуселл накренился, как вековой дуб, сохраняющий величественную осанку даже среди развалин. Стукнулся головой об стол, опрокинув бокал, и захрапел.

17

Шли недели, и погода становилась все холоднее и холоднее, а дружба между Чарли Франтом и Эдгаром Алланом — крепче и крепче. Как это часто бывает в школе, их дружба отчасти являлась оборонительным союзом, стратегией противостояния миру, полному Квирдов и Морлеев. Несмотря на внешнее сходство, мальчики отличались по характеру. Американец — гордый, не прощающий обид, — когда его дразнили, он налетал на мучителей с кулаками. Чарли Франт был более чувствительным, кроме того, у него всегда водились карманные деньги. Если обидеть кого-то из них, то придется иметь дело с гневом Эдгара Аллана, а в гневе он страшен. Но если угодить одному или обоим, то, скорее всего, можно попасть в число избранных, когда Чарли Франт в очередной раз будет угощать друзей в кондитерской.

Что же до меня, то я чувствовал, что школьная жизнь облегает меня, как старое пальто. Но кое-чего мне все-таки не хватало. Признаюсь, в тот период я слишком много времени проводил в мечтаниях. При этом я перестал думать о Фанни, девушке, которая словно призрак витала в моих мыслях; все чаще я грезил о мисс Карсуолл и ее кузине миссис Франт. Но у грез есть явное преимущество перед реальностью: ты не обязан быть постоянным.

Ничто не предвещало тех неприятностей, что ждали меня впереди. Однако как-то вечером мистер Брэнсби вызвал нас с Дэнси к себе в кабинет.

— Я получил тревожное письмо от миссис Франт, джентльмены, — сообщил он. — Она пишет, что к ее сыну и юному Аллану снова приставал тот тип. Его наглость переходит все грани разумного!

— Но мы не слышали ни слова о случившемся от мальчиков, сэр, — заметил Дэнси.

Брэнсби покачал головой.

— Он тут же ушел. Ничего ужасного не произошло. Нет, по-видимому, он просто дал им обоим по полсоверена, велел хорошо учиться и убрался восвояси.

— Очень необычно, — сказал Дэнси. — У меня сложилось впечатление, что этот субъект не из тех, у кого карманы набиты золотом.

— Именно, — мистер Брэнсби нащупал табакерку. — Разумеется, я допросил Франта и Аллана. Но мальчики не смогли прибавить ничего существенного к тому, что уже рассказали миссис Франт, лишь подчеркнули, что на этот раз он вел себя благожелательнее, чем в прошлый. Аллан добавил, что одет этот тип был намного приличнее, чем раньше.

— Можем ли мы заключить из вышесказанного, что у него появились средства и он не влачит более столь нищенское существование?

— Верно. Но понятное дело, миссис Франт возмущена. Ей не нравится сама мысль о том, что ученики нашей школы, в особенности ее сын, могут сталкиваться со всякими странными типами. Я намереваюсь сообщить ученикам, что они должны безотлагательно докладывать обо всех подозрительных незнакомцах в поселке. Более того, мистер Дэнси, я был бы очень признателен, если бы вы предупредили владельцев постоялого двора и торговцев о потенциальной опасности. Вы с мистером Шилдом распространите описание этого человека.

— Думаете, он может появиться снова, сэр?

— Дело не в том, что я думаю, мистер Дэнси, сейчас главное попытаться развеять страхи миссис Франт.

Дэнси кивнул.

Я мог бы назвать имя незнакомца. Но это был не мой секрет. Кроме того, я счел это жестокостью по отношению к Эдгару Аллану. Пропасть между отцом и сыном была слишком велика, чтобы перепрыгнуть ее одним прыжком, особенно если учесть, что мальчик ничего не знает о своем родном отце и считает, что тот давным-давно умер в Соединенных Штатах. И если Эдгар услышит, что опустившийся пьяница, гуляющий по округе, — Дэвид По, это станет для него настоящим потрясением.

Я сказал:

— Так значит, вы все-таки не думаете, что он рискнет вернуться, сэр?

— Лично я в этом сомневаюсь. Больше он здесь не покажется.

По крайней мере, здесь мистер Брэнсби не ошибся.

18

Все это время Джордж Уэйвенху медленно умирал в своем роскошном особняке на Альбемарль-стрит. Старик не торопился, находясь на грани между двумя мирами, но к ноябрю в ходе болезни произошел перелом, и стало ясно, что конец уж близок. Мистер Брэнсби снова вызвал меня в кабинет, но на этот раз без Дэнси.

— Я получил еще одно письмо от миссис Франт, — сообщил он с легким раздражением. — Вы ведь знаете, что ее дядя, мистер Уэйвенху, очень болен?

— Да, сэр.

— Врачи полагают, что мистер Уэйвенху уже на пороге смерти. Он выразил желание проститься со своим внучатым племянником. Миссис Франт просит вас привезти мальчика в дом мистера Уэйвенху, где собралась вся семья. Кроме того, она просит, чтобы вы остались с мальчиком, пока он там.

Признаюсь, мое сердце затрепетало при мысли, что несколько дней я проживу под одной крышей с Софией Франт.

— Но, сэр, это, безусловно, самым отрицательным образом скажется на занятиях в школе. Миссис Франт не могла бы послать за мальчиком кого-то из слуг?

Брэнсби махнул рукой.

— Хозяйство мистера Уэйвенху в некотором беспорядке. Миссис Франт и няня мальчика заняты исключительно уходом за мистером Уэйвенху. Она не хочет, чтобы мальчик был лишен внимания или захандрил, пока живет в доме ее дядюшки, — Брэнсби взял понюшку табаку и чихнул. — Что касается неудобства, оно до некоторой степени сглаживается готовностью миссис Франт щедро заплатить за то, что вы проведете время в обществе ее сына. Всего лишь день или два.

На миг меня охватила безумная надежда: а что, если миссис Франт пригласила меня ради себя, а не ради сына? Но уже через минуту я понял, насколько эта мысль абсурдна.

— Вы уедете сегодня днем, — сказал Брэнсби. — Хотел бы я, чтобы все сложилось иначе. Рано или поздно мальчику придется учиться рассчитывать лишь на себя.

Когда Чарли Франт услышал, что я собираюсь отвезти его к дяде, его лицо сразу постарело. Кожа стала бледной, появились морщинки. Я увидел старика, в которого он когда-нибудь превратится.

— А можно, Аллан поедет со мною, сэр? — спросил он.

— Боюсь, нельзя. Но ты должен захватить свои учебники.

Чуть позже мы выехали в город. Чарли пресекал все мои попытки завести разговор, что напомнило мне тот день, когда я вез его обратно в школу после побега. И хотя время еще было не позднее, день стоял пасмурный, дождливый и серый, и казалось, что уже вечер. Когда мы свернули от шума и огней суматошной Пиккадилли на Альбемарль-стрит, меня первым делом поразила тишина. На мостовой разложили солому, чтобы смягчить стук колес, и заплатили шарманщикам, попрошайкам и уличным торговцам, чтобы те перебрались в другое место.

Мистер Уэйвенху жил в большом особняке рядом с северной оконечностью улицы. В прихожей слуги взяли у нас шляпы и пальто. В комнате справа от входной двери какие-то мужчины говорили на повышенных тонах. На лестнице раздались чьи-то шаги. Я поднял голову и увидел Флору Карсуолл, спускающуюся к нам; ее ножки мелькали на каменных ступенях. Она нагнулась и поцеловала Чарли, уклонившегося от объятий. Флора улыбнулась и протянула руку:

— Мистер Шилд, если не ошибаюсь? Мы мельком виделись возле дома моей кузины на площади Рассела.

Я уверил, что отлично помню нашу встречу, и это было истинной правдой. Она сказала, что отведет Чарли к матери, а я поинтересовался здоровьем мистера Уэйвенху.

— Боюсь, его состояние быстро ухудшается, — она понизила голос. — Последние два месяца были не совсем удачными, так что в каком-то смысле это счастливое избавление от всех тягот. — Мисс Карсуолл перевела взгляд на Чарли. — Но ничего страшного. Или, правильнее сказать, ничего страшного для стороннего наблюдателя. — Она покраснела, как того требовали приличия. — Господи, папа говорит, что я не умею держать язык за зубами, боюсь, он прав. Я просто хотела сказать, что сейчас мистер Уэйвенху выглядит как очень усталый человек, который хочет спать. И только.

Я улыбнулся ей и склонил голову в легком поклоне. Она сказала так по доброте душевной. Видеть умирающего зачастую неприятно, особенно ребенку. Звук голосов за закрытой дверью стал громче.

— О боже, — сказала мисс Карсуолл. — Папа и мистер Франт здесь, — она закусила губу. — Я осталась помочь миссис Франт ухаживать за дядей, а папа заглядывает как минимум раз в день узнать, как наши дела. А теперь мне нужно отвести Чарли к маме и Керридж, а не то они нас потеряют. — Она обратилась к лакею: — Покажите мистеру Шилду его комнату, пожалуйста. Кроме того, им с мастером Чарльзом понадобится помещение для занятий. Миссис Франт уже распорядилась?

— Насколько я понимаю, экономка разожгла камин в старой классной комнате, мисс. А комната мистера Шилда расположена по соседству.

Мы пошли наверх. Мисс Карсуолл увела Чарли. Я смотрел ей вслед, наблюдая, как ее бедра покачиваются под муслиновым платьем. Внезапно я понял, что лакей делает то же самое, и поспешно отвел глаза. Все мужчины, по сути, одинаковы: все мы боимся смерти, а пока мы молоды и здоровы, желаем слиться с женщиной в единое целое.

Мы поднялись еще выше, лакей показал мне сначала мою спальню, притулившуюся под сводом крыши, а потом проводил в длинную классную комнату, расположенную по соседству. В обоих помещениях горели камины — роскошь, к которой я не привык. Лакей учтиво поинтересовался, не хочу ли я перекусить, и я попросил принести мне чаю. Он кивнул и удалился, оставив меня греть руки у огня.

Чуть позже на лестнице снова раздались шаги, и в дверь постучали. Я обернулся, ожидая увидеть Чарли или слугу, но в комнату вошла миссис Франт. Я поспешно вскочил, от удивления утратив привычную ловкость, и неуклюже согнулся в поклоне.

— Прошу вас, садитесь, мистер Шилд. Спасибо, что приехали. Надеюсь, вы удобно устроились?

Ее щеки пылали, и она прижимала руку к лифу платья, словно бежала по ступеням, и у нее закололо в боку. Я сказал, что обо мне позаботились, и спросил, как состояние мистера Уэйвенху.

— Боюсь, он вскоре покинет этот мир.

— Чарли уже видел его?

— Нет, дядюшка спит. Керридж отвела Чарли вниз, чтобы накормить, — улыбка озарила лицо миссис Франт, но тут же потухла. — Керридж считает своей обязанностью кормить Чарли каждый раз, когда его видит. Он скоро придет. Кстати, если захотите чего-нибудь, позвоните в колокольчик. Я решила, что будет намного удобнее, если вы с Чарли станете трапезничать наверху.

Она подошла к зарешеченному окну, из которого по обе стороны свинцового водосточного желоба был виден тротуар, тянущийся вдоль парапета. Сегодня миссис Франт была одета в серо-лиловое платье — переходная ступень к трауру, в который придется облачиться, как только дядюшка уйдет в мир иной. Из-под чепца выбилась прядь волос, и миссис Франт заправила ее обратно. Ее движения были как всегда грациозны — приятно посмотреть.

Она повернулась и цокнула языком, словно рассердилась на саму себя:

— Нужно принести лампу, — сказала она почти с обидой, дергая за шнурок колокольчика. — Уже темнеет, вы не можете сидеть в темноте.

Пока мы ждали слугу, миссис Франт поинтересовалась, как Чарли живется в школе. Я постарался успокоить ее. Ему там намного лучше, чем раньше. Нет, его нельзя назвать чересчур усердным, но он справляется со всеми заданиями. Да, его время от времени порют, как, впрочем, и всех остальных мальчиков, в этом нет ничего из ряда вон выходящего. Что же до его аппетита, то я редко присутствую во время трапез мальчиков, поэтому не могу ничего сказать, но несколько раз видел Чарли выходящим из дверей кондитерской. Что же касается его пищеварения, я, увы, не обладаю информацией.

Миссис Франт вспыхнула и сказала, что я должен извинить ее за слепую материнскую любовь.

Через мгновение лакей принес мне чай и лампу. Сумрак покинул углы комнаты, а вместе с ним исчезла и странная интимность нашей беседы. Но миссис Франт задержалась. Я спросил ее, какого режима мы с Чарли должны придерживаться, пока находимся здесь. Она ответила, что мы могли бы заниматься по утрам, днем гулять, а вечером снова садиться за книги на короткое время.

— Разумеется, возможны изменения, — она крутила обручальное кольцо на пальце. — Никто не может предсказать, как будут развиваться события. Мистер Шилд, я не…

Она замолчала, услышав шаги на лестнице. В дверь постучали, и вошли миссис Керридж и Чарли.

— Я его видел, — сказал Чарли. — Сначала я решил, что он умер, он лежал не двигаясь, а потом услышал дыхание.

— Дядя проснулся?

— Нет, мадам, — ответила миссис Керридж. — Аптекарь дал мистеру Уэйвенху микстуру, и он крепко спит.

Миссис Франт встала и потрепала сына по волосам.

— Тогда сегодня устроим тебе маленькие каникулы?

— Я пойду посмотрю на кареты, мама.

— Хорошо, но не задерживайся, возможно, дядя проснется и захочет тебя видеть.

Вскоре я остался один в длинной узкой комнате. Я выпил чаю и где-то час читал. Устав сидеть на месте, я решил выйти купить табаку.

Я спустился по главной лестнице. Когда до прихожей с мраморным полом оставался всего один пролег, из комнаты внизу вышел, тяжело дыша, старик. Его нельзя было назвать высоким, но он обладал крепким телосложением и был широкоплеч. Густые темные волосы тронула седина, а на толстом лице доминировал большой крючковатый нос. Из одежды мне запомнились темно-синий сюртук и эффектный, но неаккуратно повязанный шейный платок.

— Ха! — воскликнул он при виде меня. — А вы кто такой?

— Меня зовут мистер Шилд, сэр.

— Что, черт побери, еще за мистер Шилд?

— Я привез мастера Чарльза из школы, где служу учителем.

— Гувернер Чарли? — старик говорил зычным голосом, который, казалось, вылетал из глубин его груди. — А я было подумал, что вы священник, из-за этого вашего черного пальто.

Я улыбнулся и поклонился, посчитав это шуткой.

За спиной старика появился как всегда элегантный Генри Франт.

— Мистер Шилд, добрый день!

Я снова поклонился.

— К вашим услугам, сэр.

— Не знаю, почему вы с Софи решили, что мальчику нужен учитель, — проворчал старик. — Держу пари, он в школе получает все необходимые знания. Современные дети и так слишком много знают. Мы воспитываем поколение трусов!

— Ваши взгляды на воспитание молодежи, — заметил мистер Франт, — заслуживают самого основательного изучения.

Мистер Карсуолл взялся за стойку перил, посмотрел на нас через плечо и громко рыгнул. Забавно, что в присутствии этого старика все казались менее значительными, чем обычно. Даже Генри Франт рядом с ним словно уменьшился в размерах. Старик что-то проворчал и, раскачиваясь, как дерево на ветру, стал подниматься по лестнице. Франт кивнул мне и пересек прихожую, устремившись в другую комнату. Я застегнул пальто, взял шляпу и перчатки, вышел и вдохнул влажный ноябрьский воздух.

Альбемарль-стрит — тихое, мрачное место, на которое легла печать смерти. Ноздри наполнил едкий запах угля. Я перешел дорогу, оглянулся и посмотрел на особняк. На мгновение в окне гостиной на втором этаже мелькнуло чье-то лицо. Кто-то стоял перед окном — бесцельно обозревая улицу или наблюдая за мною? — и затем спрятался в комнате.

Я быстро двинулся в сторону Пиккадилли, к ее огням и суматохе. Чарли сказал, что хочет посмотреть на кареты, и я знал, куда он отправился. Во время моего длительного выздоровления, когда я жил с тетушкой, я иногда приходил на Пиккадилли и наблюдал, как экипажи стремительно подъезжают к знаменитому постоялому двору «Белая лошадь» и отъезжают от него. Половина мальчишек Лондона всех возрастов и сословий мечтала о том же.

Я энергичным шагом вышел на Пиккадилли, петляя вдоль улицы и пробираясь через оживленную толпу к табачной лавке. В лавке было полно народу, и только через четверть часа я вышел оттуда с упаковкой сигар.

В нескольких шагах впереди меня, прижавшись друг к другу от холода, под руку шли мужчина и женщина. Мужчина поднял трость и окликнул проезжавшего возницу. Он помог даме сесть в коляску, и мне показалось, что его рука скользнула по груди женщины, хотя не могу сказать, намеренно или случайно. Она, еще не забравшись внутрь, повернулась и шлепнула его по щеке с шутливым упреком. Это была миссис Керридж, а щека, по которой она шлепнула, тоже оказалась знакомого оттенка.

— Брюэр-стрит, — объявил Салютейшн Хармвелл и сел в коляску вслед за миссис Керридж.

Разумеется, ничего подозрительного я в этом не усмотрел, по крайней мере тогда. Вполне обычно видеть белую женщину с хорошо сложенным чернокожим мужчиной. Ходят слухи, что чернокожие обладают определенными преимуществами в том, что касается плотских утех, по сравнению с мужчинами прочих рас. Но признаюсь, я был шокирован и несколько удивлен. Миссис Керридж казалась такой сдержанной, чопорной, старой. Боже, подумал я, да ей ведь не меньше сорока. Но когда она смотрела на Хармвелла из кареты, ее лицо сияло, как у девушки на первом балу.

Я уставился вслед карете, размышляя, что эта парочка собирается делать на Брюэр-стрит, и чувствуя странный укол ревности. В этот момент кто-то тронул меня за рукав. Я повернулся, ожидая увидеть рядом с собой Чарли.

— Я всегда говорила, что миссис Керридж темная лошадка, — сказала Флора Карсуолл. — Думаю, кузина отправила ее с поручением на площадь Рассела.

Я приподнял шляпу и поклонился. Горничная в черном плаще вертелась в нескольких шагах от нас, отводя глаза.

— А вы куда собираетесь в такой пасмурный день?

— В «Белую лошадь», — мне показалось, что джентльмену не пристало признаваться, что он искал табачную лавку. — Думаю, Чарли может быть где-то поблизости.

— Вы его ищете?

— Не совсем. Просто у меня где-то час свободного времени.

— Очень интересно смотреть на отъезжающие экипажи, правда? Вся эта суета и волнение, и мысль о том, что можно просто купить билет, сесть в какую-нибудь коляску и уехать куда глаза глядят.

— Я тоже так думаю.

— Большинство людей так думает. Ненавижу это место!

Я на миг уставился на нее. Почему такая девушка, как Флора Карсуолл, ненавидит город, готовый исполнить любой ее каприз? А вслух сказал:

— Тогда надеюсь, что ваше пребывание здесь не продлится долго.

— Все зависит от бедного мистера Уэйвенху. Не подумайте, что мне не нравится Лондон. На самом деле как раз наоборот, я его обожаю — просто я не в восторге от мрачной Альбемарль-стрит и людей, с которыми вынуждена встречаться, — она улыбнулась мне, и ее настроение изменилось. — Если вы сейчас не заняты, то могу ли я с вашего позволения побыть в вашем обществе? Тогда я отослала бы горничную домой, а то у бедняжки целая гора шитья. У меня есть пара дел, но мы с ними быстро управимся.

При всем желании я не смог бы отказаться. Мисс Карсуолл взяла меня под руку, и мы начали пробираться сквозь толпу на Сент-Джеймс. На Пэлл-Мэлл она заглянула на пару минут в «Пэйн & Фосс» и изучила все книжные новинки, но намного больше времени провела в модном магазине месье Хардинга и Хауэлла. Продавцы носились с нею как курица с яйцом. Мисс Карсуолл купила пару перчаток, изучила кружево, только что доставленное из Бельгии, и спросила, как поживает заказанная шляпка. Она даже поинтересовалась у меня, идет ли один из цветов к ее глазам, и приняла во внимание мой вердикт. Флора была чрезвычайно оживлена, и чем дальше, тем больше мне нравилась, и я все чаще задумывался, была ли наша встреча случайностью.

По дороге на Пиккадилли мы перемолвились лишь парой слов. В какой-то момент мисс Карсуолл поскользнулась на грязи и упала бы, не будь меня рядом. На миг Флора крепко схватила меня за рукав, и я увидел, что она смотрит на меня. Когда мы повернули на Альбемарль-стрит, девушка отдернула руку, и мы шли бок о бок, но не касались друг друга. По мере того как мы приближались к особняку мистера Уэйвенху, она замедляла шаг, несмотря на холод и начавшийся дождь.

— Вы уже познакомились с моим отцом?

— Да… как раз перед уходом.

— Полагаю, вы сочли его несколько бесцеремонным, — заметила она. — Нет, прошу, не отвечайте. Большинство людей думают именно так. Но надеюсь, вы не обижены на отца за его манеры. По темпераменту он холерик, в довершение всего страдает от подагры.

— Не стоит беспокоиться, мисс Карсуолл.

— Он не всегда обходителен.

— Я постараюсь это пережить.

Флора внимательно посмотрела на меня и остановилась.

— Я бы хотела кое-что вам сказать. Нет, не так — я предпочла бы, чтобы вы узнали это от меня, а не от кого-то еще. Я…

— Сэр! Кузина Флора! Подождите!

Мы обернулись в сторону Пиккадилли. К нам бежал Чарли. Щеки мальчика горели от бега и холода. Пола пальто была вымазана в грязи. Когда Чарли приблизился, мой нос подсказал мне, что это не грязь, а навоз.

— Сэр, это было так весело! Я сам почистил лошадь. Я дал конюху шесть пенсов, а он сказал, что я просто чудо!

Он взвизгнул от радости. А мы меж тем стояли под самыми окнами дома, где умирал Джордж Уэйвенху. Я посмотрел поверх головы Чарли на мисс Карсуолл. Думаю, каждый из нас ждал, что другой сделает мальчику замечание за то, что он шумит под окнами умирающего. Но вместо этого мы улыбались.

А потом мисс Карсуолл быстрым шагом пошла в дом, оставив меня недоумевать, что же она такое собиралась мне поведать.

19

В мое отсутствие классная комната наполнилась дымом. Никто не помнил, когда в ней последний раз растапливали камин. Оказалось, дымоотвод частично заблокирован. Трубочиста вызвали на следующее утро, а пока что миссис Франт решила, что мы с Чарли должны использовать для занятий библиотеку на первом этаже.

Мы сели за стол, придвинутый поближе к огню. Я велел Чарли перевести двенадцать строк из Овидия. Он очень хотел угодить мне, но не мог сосредоточиться на задании. Мне тоже было сложно сконцентрироваться. Но тут дверь отворилась, и слуга проводил в комнату мистера Ноака. На нем был фрак, простой, но представительный.

— Прошу вас, не отвлекайтесь, — сказал мне мистер Ноак. — Если можно, я посижу здесь и почитаю, пока мистер Франт не освободится.

Слуга удалился. Мистер Ноак подошел к огню и вытянул руки.

— Добрый вечер, сэр, — сказал Чарли. — Мы встречались в доме моего отца несколько недель назад.

— Мастер Чарльз, если не ошибаюсь?

Они пожали руки. Чарли был воспитанным мальчиком, посему он повернулся ко мне:

— Разрешите представить вам моего… моего учителя мистера Шилда, сэр?

Ноак протянул руку и мне.

— Мне кажется, мы с вами виделись тогда же. Нас не представили, и я рад, что сейчас это упущение восполнено.

Слова были любезными, но речь Ноака отличалась резкостью и отрывистостью, отчего они звучали почти как оскорбление. Я пододвинулся, чтобы он мог погреться у огня. Ноак посмотрел в раскрытую книгу.

— Не люблю Овидия, — сказал он все тем же резким тоном. — Может, он и великий поэт, но я слышал, он вел распущенный образ жизни.

Чарли уставился на Ноака широко раскрытыми глазами.

Я сказал:

— Мы выбираем те отрывки, которые демонстрируют его гениальность, но не останавливаемся на его менее привлекательных качествах.

— И все же я не понимаю, в чем польза от изучения древних языков. Мы живем в мире, где всем правит коммерция.

— Позвольте напомнить, сэр, что латынь — язык естественных наук. Более того, изучение языка и литературы великих цивилизаций — не напрасно потраченные усилия. По крайней мере, это должно тренировать ум.

— Языческих цивилизаций, сэр, — заметил Ноак. — Цивилизаций, переживший свой расцвет более двух тысяч лет назад. Думаю, с тех пор мы все-таки немного продвинулись вперед.

— Но всеми нашими достижениями мы обязаны фундаментальным знаниям.

Мистер Ноак посмотрел на меня, но ничего не сказал. В моем нынешнем положении я вряд ли мог позволить себе сердиться на кого бы то ни было. Но он нес откровенный вздор, и я почувствовал: мой долг — найти какие-то контраргументы, хотя бы ради Чарли. В этот момент дверь отворилась, и вошел Генри Франт. Его фрак, почти щегольской, был полной противоположностью спокойному одеянию мистера Ноака. Чарли затаил дыхание. У меня сложилось странное впечатление, что мальчик хотел бы сжаться в комочек.

— Сударь! — воскликнул Франт. — Как я рад вас видеть!

Он устремился к Ноаку, чтобы пожать ему руку, а я собрал наши пожитки и приготовился уходить.

— Вы возобновили знакомство с Чарльзом и мистером Шилдом, как я вижу.

Ноак кивнул:

— Боюсь, я отвлек их от занятий.

— Ну что вы, сэр, — сказал я.

Мистер Ноак продолжил, не обратив на мои слова никакого внимания:

— У нас с мистером Шилдом состоялся интереснейший разговор касательно места классических языков в современном мире.

Франт бросил на меня быстрый взгляд, но воздержался от комментариев.

— Мне очень жаль, что я заставил вас ждать. Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились встретиться здесь.

— Как здоровье мистера Уэйвенху?

Франт развел руками.

— Как и следовало ожидать. Боюсь, он вскоре покинет нас.

— Возможно, лучше будет… — начал Ноак.

— Но я не хотел бы откладывать обед, — быстро сказал Франт. — Мистер Уэйвенху сейчас почивает, и, если я правильно понял его врачей, в ближайшие часы никакого кризиса не ожидается. Он проспит еще несколько часов. Мне сказали, что карета подана.

Ноак задержался у камина.

— Я тут подумал, а не встретимся ли мы здесь с мистером Карсуоллом? Он ведь приходится мистеру Уэйвенху кузеном?

— Да, он приезжал сюда сегодня, и возможно заглянет снова, — без запинки протараторил Франт. — Но насколько я знаю, сейчас его нет.

— Я имел удовольствие мельком увидеться с ним и его дочерью на днях. Хотя, разумеется, я много о нем слышал.

В дверях Ноак остановился, повернулся и простился со мною и Чарли. Наконец дверь закрылась, и мы снова остались одни. Чарли сел на свое место и взял перо. Румянец и возбуждение, которые я видел на его лице днем, стерлись. Он казался замученным и несчастным. Я сказал себе, что отец должен вызывать у детей не только любовь, но и трепет. Но мистер Франт вел себя так, что Чарли было куда проще бояться его, чем любить.

— Давайте на сегодня закроем учебники, — сказал я. — Не доска ли для игры в триктрак лежит вон там на столе? Если хотите, мы можем сыграть партию.

Мы сели друг напротив друга за столом у огня и разложили шашки. Знакомое щелканье шашек и стук игральных костей оказали успокаивающее действие. Чарли увлекся игрой, которую с легкостью выиграл. Я подождал, пока он расставит шашки, чтобы взять реванш, но вместо этого он начал играть с ними, беспорядочно передвигая их по доске.

— Сэр, — вдруг спросил Чарли. — А что значит «побочное дитя»?

— Это ребенок, чьи родители не были женаты.

— Бастард?

— Да. Но иногда люди используют подобные слова безо всяких на то оснований, просто желая сделать собеседнику больно. Самое лучшее — не обращать внимания.

Чарли покачал головой.

— Непохоже, сэр. Это сказала миссис Керридж. Я случайно услышал ее разговор с Лумисом…

— Не следует слушать сплетни слуг, — по привычке вставил я.

— Да, сэр, но я не мог не услышать. Они говорили громко, дверь была открыта, а я сидел на кухне у кухарки. Керридж сказала: «Бедняжка, что тут скажешь, побочное дитя». Потом я спросил ее, что это значит, а она ответила, чтобы я не забивал себе голову ерундой. Они говорили о смерти дяди Уэйвенху.

— Она сказала о тебе «побочное дитя»?

— Нет, сэр, не обо мне. О кузине Флоре.

20

Генри Франт ошибся. Пока он обедал в тот вечер в клубе с мистером Ноаком, Джорджу Уэйвенху стало лучше. Старик пришел на короткое время в сознание, хотя и был очень слаб. Он потребовал, чтобы к нему привели всех родственников.

К тому моменту Карсуоллы вернулись и обедали с миссис Франт. Чарли лег спать, а я читал у камина в маленькой гостиной в задней части дома. Миссис Керридж попросила меня разбудить Чарли и привести вниз, когда он оденется. Сама она пойти за Чарли не могла, потому что нужна была в комнате больного. Через несколько минут мы с Чарли спустились на третий этаж и обнаружили миссис Франт, шепотом разговаривающую с врачом на лестничной площадке. Увидев Чарли, она замолчала.

— Любовь моя, дядюшка хочет тебя видеть. Я… он хочет попрощаться.

— Да, мама.

— Ты понимаешь, о чем я, Чарли?

Мальчик кивнул.

— Это совсем не страшно, — твердо сказала она. — Он очень болен. Но нужно понимать, что вскоре он отправится в рай, где снова выздоровеет.

— Да, мама.

Миссис Франт посмотрела на меня. Ее лицо в приглушенном свете казалось очень красивым.

— Мистер Шилд, будьте так добры, подождите тут. Я не думаю, что дядюшка задержит Чарли надолго.

Я ответил легким поклоном.

Они с Чарли вошли в комнату старика. За ними последовал доктор. Меня же оставили наедине с лакеем. Он был одет в ливрею, парик густо припудрен, а икры напоминали пару бревен, обтянутых шелковыми чулками. Лакей тайком рассматривал свое отражение в большом зеркале. Я мерил шагами коридор, притворяясь, что рассматриваю картины, висевшие на стенах, хотя спроси меня через минуту, что там нарисовано, я бы не смог ответить. Откуда-то из глубины дома доносился громкий голос Стивена Карсуолла, звук вибрировал, но не затихал, как шум моря тихой летней ночью. Дверь открылась, и врач подозвал меня к себе.

— Пожалуйста, зайдите на минуту, — пробормотал он, жестом приглашая меня внутрь.

Он прижал палец к губам и на цыпочках повел меня в спальню больного. Комната оказалась большой и богато обставленной в стиле, который, должно быть, считался модным лет тридцать-сорок назад. Стены над декоративными панелями были украшены алыми шелковыми драпировками. Над камином висело огромное зеркало, отчего помещение казалось еще больше. На стенах горели свечи в вычурных подсвечниках. Огромное пламя металось за отполированной стальной решеткой, наполняя комнату мерцающим оранжевым светом. Однако самым примечательным предметом интерьера являлась сама кровать: гигантских размеров, с массивным резным карнизом и пологом из шелка с цветочным орнаментом.

Посреди этого старомодного великолепия и бробдиньягского[15] величия лежал крошечный старичок. Без волос, без зубов, с воскового цвета кожей. Его руки теребили вышитое покрывало. Я не мог оторвать от старика взгляда, словно кровать служила сценой, а он был единственным актером. Странно, ведь он был самым незначительным персонажем в комнате. Вокруг умирающего, помимо доктора и миссис Керридж, стоявших в уголке, в тени, собрались еще четверо. Возле изголовья кровати уселся мистер Карсуолл, некрасиво развалившись на крошечном резном стульчике с позолотой. У его плеча стояла мисс Карсуолл, которая подняла голову, когда я вошел, и одарила меня поспешной улыбкой. Лицом к ним, с другой стороны кровати, в кресле сидела миссис Франт, а Чарли, опершись на один из подлокотников, прислонился к ней.

— Ах, мистер Шилд, — Карсуолл жестом подозвал меня к себе. — Кузен хотел бы добавить кодициль.[16] Он был бы премного благодарен, если бы вы с милейшим доктором засвидетельствовали его подпись.