Теперь я казался себе глупым, отчаянно проклинал собственную самонадеянность, с каждой минутой истощавшую терпение. Меня стала откровенно злить эта дурацкая затея — отправиться в путешествие по такой нелепо устроенной стране, какой мне сейчас представлялась Англия, и я искренне досадовал на одиночество. Мне и раньше приходилось пускаться в подобные вояжи, но в компании одного или нескольких спутников, и я успел заметить, что, как ни приятно было человеческое общение, в пути две головы оказывались далеко не всегда лучше, чем одна, а постоянные споры у развилки дорог могли испортить любое самое радужное настроение от велосипедной прогулки. Вместе с тем я не мог не признать, что и нынешнее одинокое существование стало действовать мне на нервы. Не знаю почему, но я всегда принадлежал к числу тех странных людей, которые начинают испытывать неудобство, попросту нервничать, находясь на широких, плоских, открытых пространствах, и хотя в столь поздний час я практически ничего не мог разглядеть вокруг, мне казалось, что чувство это буквально пронзает меня, неотрывно давит на мозг.

Я уже смирился с мыслью о том, что здесь на целую милю вокруг не найдешь ни одного дома, когда к собственному безграничному облегчению неожиданно разглядел сквозь туман справа от дороги ярко освещенное крыльцо дома, а чуть повыше — сияющие окна, за которыми угадывалась залитая светом комната.

Обрадованный неожиданным открытием, я энергично двинулся в этом направлении и вскоре обнаружил, что дом стоит совсем недалеко от тропы. Найдя калитку, я прислонил к ней свой велосипед.

Дорожку к дому окружали высокие вечнозеленые деревья. Последние пятьдесят метров, отделявшие меня от главного входа, с отчаянной резкостью напомнили мне, как сильно истомился я без воды — чувство жажды воспринималось, как самая настоящая и к тому же жесточайшая пытка.

«А вдруг я не найду там воду?» — пронзила меня отчаянная мысль.

Передвигаясь по этой не столь уж длинной дорожке, я безостановочно думал о пинтах, квартах, галлонах холодной как лед влаги, вытекающей из глубокого колодца, и мое воображение рисовало картины неистовой жадности, с которой я залпом осушу ее всю.

В комнате стоял только комод, между двумя окнами, и его ящики не запирались на ключ. Комиссар нашел там еще картинки, всех размеров, но ни документов, ни писем не было.

Подойдя ближе, я разглядел за оконной занавеской гротескно большие очертания головы и плеч человека. Тень неожиданно скользнула вниз, словно человек резко нагнулся или присел. Я позвонил в странного вида старомодный колокольчик — надо было дернуть за веревочку. Дом наполнился звоном, который, разносясь вибрирующими волнами, потихоньку затихал, превращаясь в разрозненные колебания, пока наконец не смолк совсем.

— Он жил очень просто и размеренно. Я вела его хозяйство.

Смущенный, я стоял и чувствовал себя круглым дураком. Мне почему-то вспомнилась картинка из далекого прошлого: я, еще совсем ребенок, стоял, как теперь, и просил воды; меня приветливо встретила добрая женщина, которая утолила мою жажду, а потом преподнесла в подарок два сочных яблока. Впрочем, сейчас я был уже далеко не ребенок, да и время было позднее.

— Взгляните, нет ли у него в кармане кошелька, сержант.

Звонок прозвенел, однако из дома не донеслось ни звука. Снедаемый отчаянной жаждой, я позвонил еще раз и вновь услышал протяжный, отдающийся эхом звон колокольчика. На этот раз мне повезло — на лестнице послышались шаги. Спустя секунду дверь резко распахнулась и из темноты — поскольку в прихожей свет не горел — раздался голос:

Тот состроил гримасу, но послушался, сунул руку в карман умершего и вытащил кошелек, в котором было несколько сотен франков и удостоверение личности.

— Что вам нужно?


«Рене Буве, родился в Вимилле, Па-де-Кале, 15 декабря 1873».


На краю тротуара остановился автомобиль; доктора, который, должно быть, вышел из него, задержал внизу Фердинанд.

— Я заблудился в тумане, — пробормотал я, — и мне очень хочется пить. Не могли бы вы дать мне воды?

На другой стороне лестничной клетки мадам Сардо оставила дверь полуоткрытой, и из нее тянуло жареным луком.

Человек несколько секунд задумчиво стоял, словно в моих словах был скрытый смысл. Я с трудом смог различить его громадную фигуру — речь шла не просто о росте, но и о плотном торсе и могучих, широких плечах. В нем было намного больше метра восьмидесяти, причем это было заметно даже сейчас, когда он стоял, наклонив голову и сгорбившись. Его длинные руки безвольно свисали вдоль туловища, придавая всему облику некоторое сходство с обезьяной.

Врач с комиссаром были примерно одногодки, оба лет сорока пяти или чуть больше.

— Как поживаешь?

— Входите, — сказал он, — проходите к свету.

— Спасибо, а ты?

Я пошел за ним, а он, указав на дверь, добавил:

— Что тут?

— Хозяин квартиры умер полчаса назад, на набережной, где рылся в старинных гравюрах.

— Заходите в дом и подождите меня. Я скоро вернусь и принесу вам то, что вы просите.

Врач раскрыл сумку и начал осматривать тело, тем временем комиссар задавал вопросы консьержке.

Комната, в которой я очутился, была очень слабо освещена, отчего могло показаться, что меня снова окружили сумерки.

— Я бы удивился, если бы все же не объявились наследники. Вы не знаете, получал он пенсию?

Это было довольно просторное помещение, однако с очень скудной меблировкой. Несмотря на то что оно явно служило гостиной или столовой, в центре его стоял письменный стол, а неподалеку — разрозненно и в беспорядке — три виндзорских стула. Никаких картин на стенах, и вообще, в комнате отсутствовали предметы, призванные создать не то что удобство, а хотя бы намек на уют. Мне почему-то даже показалось, что помещение это вообще пустует, а встретивший меня человек — только смотритель.

— Никогда не говорил об этом.

Он вернулся через несколько минут, держа обеими руками тяжелую чашу. Увидев, что я продолжаю стоять посередине комнаты, он прошел прямо ко мне и сунул ее мне прямо в руки — мы словно поменялись с ним местами, и я сжал ее так же, как и он, несколько секунд назад. Охваченный мучительной жаждой, я все же не мог не заметить; как она несуразно, велика. Заглянув в нее, я увидел на дне темное пятно, которое не могло быть ни чем иным, кроме осадка мутной грязи.

— А почту получал?

Я поднял на хозяина дома озадаченный взгляд и в этот момент смог наконец-то получше разглядеть его лицо. Громадные размеры этого человека наводили на мысль о горилле, и я вполне допускал, что и лицо его подтвердит это впечатление.

— Даже рекламу не приносили.

Однако я оказался не прав.

— Газеты?

Он носил бороду, способную придать любому, даже самому омерзительному, лицу облик почтенного достоинства. Густые брови нависали над глазами, отчего те были практически не видны на дне глубоких глазниц. Длинный, чуть загнутый книзу нос подчеркивал выражение меланхолической задумчивости, рот скрывали густые усы.

— Покупал сам в киоске.

— Вы, очевидно, ошиблись, — проговорил я, указывая на воду.

— Но у него были средства?

— Без сомнения, да. Он не роскошествовал, но все необходимое у него было.

Он сразу же протянул свои громадные ручищи и забрал у меня чашу. Не произнеся ни звука, он вышел из комнаты, и я услышал, что он спускается по лестнице.

— А где он ел?

Меня охватила тревога, хотелось уйти из этого дома даже в отсутствие хозяина, а может — именно по этой причине, так как в тот самый момент, когда он протянул мне сосуд, я разглядел выведенное на его глазурованном глиняном боку, написанное крупными буквами слово «СОБАКА».

— Часто здесь. Он любил стряпать. За этой дверью есть маленькая кухонька с газовой печкой. А иной раз обедал в ресторане на острове Сен-Луи, в «Бель-Этуаль».

Врач с удовлетворенным видом вышел из спальни:

Несмотря на мучившую меня жажду, я все же сразу понял, что этот невоспитанный гигант полностью утратил в своем одиночестве какое-либо представление о нормах человеческого общения, если предложил мне напиться из собачьей миски, да к тому же еще и грязной. Но не успел я поставить точку в своих размышлениях, как он снова появился в комнате, на сей раз с кувшином и стаканом.

— Могу сразу подписать разрешение на похороны.

Поставив их на стол, он кивком предложил мне сесть. Я опустился на стул, а он присел по другую сторону стола и поднял голову — я увидел его тусклый, лишенный выразительности взгляд — и сделал неожиданное заявление:

— Сердце?

— Вы позвонили один раз, потом еще, а между этими звонками у меня умерла жена. Я был у нее наверху, поэтому и не смог вам сразу открыть.

— Разумеется. Кто будет заниматься погребением?

Консьержка переводила взгляд с одного на другого, наконец приняла решение:

Он проговорил это самым простым, будничным тоном; голос его имел приятный глубокий тембр, а тщательное построение столь бесхитростных фраз свидетельствовало о достаточной культуре этого человека.

Я не сразу нашелся, что ответить. Между теми двумя звонками мне почему-то подумалось о той доброй женщине, которая угостила ребенка стаканом холодной воды и двумя сочными яблоками, и надо же, именно в этот момент скончалась неведомая мне жена таинственного незнакомца. До сих пор не понимаю, почему это обстоятельство показалось мне преисполненным странности, давило неведомым страхом. В тот же миг я и сам себе показался всего лишь назойливым, незваным гостем.

— Мы.

— Кто это вы?

— Приношу свои самые искренние извинения, — проговорил я, поднимаясь со стула. — Какая ужасная новость. Нельзя было подобным образом врываться в ваш дом, но я и правда не знал… Мне пора уходить, и большое спасибо за ваше гостеприимство.

— Я и жильцы. Мы все очень любили его. Тут многие разъехались на каникулы, но как-нибудь управимся.

Он тоже встал, быстро подошел к двери, намного опередив меня, и поднял руку — его жест говорил, что он просит меня снова сесть.

— А деньги?

— Не уходите, — сказал он. — Мне приятно ваше общество. Кроме нас с вами в доме никого нет, а для меня это как-то непривычно. Возможно, вы удивитесь, действительно, для человека моего возраста это могло бы показаться странным, но сегодня я впервые увидел, познал, как смерть настигает… человеческое существо… Кроме того, сегодня утром умерла ее любимая собака.

— Может быть, мы сможем обойтись тем, что у него в кошельке?

— Вы хотите сказать, что ваша жена скончалась через несколько часов после того, как умерла собака? — сам не зная зачем, спросил я.

— Думаю, вам не придется брать на себя этот труд: когда новость появится в газете, обнаружится родня.

Она, похоже, думала совсем иначе, потому что в ответ только пожала плечами.

— Да, — кивнул он. — Жена очень любила, более того, боготворила ее.

— Возьмите, пожалуйста, из шкафа белье, которое вам понадобится, потому что я тут все опечатаю.

— Ваша жена скончалась скоропостижно? Я хотел спросить, вы не ждали такого конца?

Врач ушел. Комиссар с сомнением смотрел на лубочные картинки, думая, не опечатать ли их тоже, но потом решил, что дело того не стоит.

— Почему же, ждал. И жена и собака давно болели, сильно болели, — он сделал небольшую паузу, после чего продолжил: — Разумеется, ожидая конца, я никак не мог предположить, что он наступит именно сейчас, сегодня, хотя, повторяю, она долго болела. Я был очень внимателен к ней, делал все, чтобы она, находясь в постели, ни в чем не испытывала неудобства. Вот и сейчас, когда вы позвонили в дверь, я был у нее. Рассудок мой блуждал где-то в дебрях психологии. Со мной так часто бывает. Вдруг накатывает что-то, и мы оказываемся совсем не здесь, а где-то в другом месте, наш разум словно плавает во времени. И кажется, что все это — лишь иллюзия жизни, рассудок как бы временно пребывает в ней, а потом либо возвращается назад, в прошлое, либо, напротив, устремляется вперед, чтобы познать будущее. Но неожиданно мы встречаемся со смертью — и все кончается.

— Я, возможно, пришлю кого-нибудь сегодня к вечеру или завтра утром, чтобы дать вам указания.

Настал час аперитива, и из всех маленьких парижских кафе запахло анисом. Крохотные силуэты все еще виднелись на башнях Нотр-Дам, туристические автобусы по-прежнему стояли перед папертью.

Слова его показались мне слишком метафизическими и путаными, а потому я не сразу нашелся с ответом, только кивнул и снова сел за стол. Мне показалось нелепым, что я стою посередине комнаты и слушаю подобные речи. Он также сделал шаг и сел на свой стул.

На улице Реомюра молодой американец вышел из лифта и затерялся в коридорах редакции толстой вечерней газеты. Его гоняли из одной комнаты в другую, не понимая, чего он хочет, но он, упрямый, все никак не мог успокоиться и наконец набрел на маленького, торопливого молодого человечка, который рассмотрел протянутую ему фотографию.

— Надо же, она умерла между вашим первым и вторым звонками, — зачем-то повторил он. — А я тем временем ухаживал за ними обеими. После ее кончины я стал заниматься собакой.

— А что это была за собака?

Человечек в свою очередь устремился в другие комнаты, и, пока американец увидел его снова, прошло не менее получаса.

— А! Да-да. Это вы! Сейчас вам подпишут чек. Идите за мной.

— Овчарка, — ответил он. — Одно из тех серо-черно-косматых существ, к тому же со странными белесыми глазами, которые порой кажутся незрячими — но это далеко не так!

Это было на другом этаже, на краю другой сети коридоров. Чек был на сто франков, получать пришлось в кассе в самом низу, в холле, украшенном тяжеловесной позолотой.

— Да-да, понимаю вас, — механически проговорил я, поскольку в этот момент меня охватило гнетущее своей необычностью странное ощущение нереальности всего происходящего.

Мадам Лельяр, консьержка, которую все звали просто мадам Жанна, уже не в первый раз обряжала покойника.

Он сидел передо мной в позе застывшей беспомощности — взгляд то замирал на моем лице, то соскальзывал в сторону двери.

Она была невысокая, но и месье Буве был не крупнее и не тяжелее. Мадам Сардо отправила мальчишку играть во двор и время от времени приглядывала за ним в окно.

— Когда умерла собака, я хотел, конечно… но мне так и не удалось скрыть это от жены. Она беспрестанно спрашивала меня, где собака, заставляла, умоляла принести ее к ней. Вот и сейчас она лежит там, у нее в ногах.

— Подумать только, он сказал «в морг»!

— Вы хотите сказать, что ваша жена скончалась, а дохлая собака лежит у нее в ногах? — недоуменно переспросил я.

Красный и белый сургуч, пятнами лежавший на мебели, казался оскорбительным. Консьержка поднялась на пятый этаж, чтобы попросить Франсиса не играть сегодня на аккордеоне. Это был молодой темноволосый парень, очень вежливый, прекрасно воспитанный, который по вечерам играл на танцах на аккордеоне и дома часами повторял одни и те же мелодии.

Я хорошо понял, что он сказал, однако это потрясло мое воображение.

— Не хотите зайти взглянуть? Он выглядит очень опрятно. Я бы поклялась, что он спит.

— Она сама хотела, чтобы я положил ее туда, — сказал он. — Более того, она попросила, чтобы их и похоронили в одном гробу.

Он на секунду спустился, чтобы доставить удовольствие консьержке. Потом маленького Сардо отправили в ближайшую церковь — принести немного святой воды. Ему едва исполнилось одиннадцать, и исполнять всякие поручения для него было делом привычным. Что до самшита, то у мадам Жанны в изголовье постели всегда стоял стебелек, и она принесла его сюда.

— Но ведь ни одно человеческое существо не… — начал было я.

— Уж куда лучше так, чем в морг. Сегодня вечером пущу по кругу список. — Таков был обычай: когда умирал жилец, каждый давал сколько-нибудь на венок. И букинисты с набережной тоже дадут, ведь месье Буве был их клиентом и так любил поболтать с ними. — Надеюсь, не объявится никакой скандалистки-племянницы или кого-нибудь в этом роде, чтобы все тут переделать по-своему!

— Знаю, — проговорил он. — Знаю не хуже вас. Но такова была ее последняя воля, а сам я не могу похоронить собаку. Не могу набраться смелости и убрать ее с кровати.

Она ввела в курс событий даже мадам Орель, не выходившую из квартиры на втором этаже из-за своих опухших ног:

— А может, — проговорил я, чувствуя, что складывающаяся ситуация начинает серьезно действовать мне на нервы, — а может, вам сейчас надо быть там, наверху, хотя бы для того, чтобы… чтобы убедиться, действительно ли она умерла?.. И потом, мне и правда надо идти. Видите ли, у меня назначена встреча…

— Можно будет подтащить ваше кресло к окну, и вы увидите процессию.

Неожиданно мне пришла в голову еще одна мысль.

Вот-вот жильцы, те, что не уехали отдыхать и были еще здесь, начнут подтягиваться один за другим, а все уже готово, спальня вымыта, ставни закрыты, обеденный столик накрыт белой скатертью, на нем миска со святой водой и самшит между двух свечек, их надо будет зажечь, когда войдут.

— А почему бы вам не пойти к врачу? — требовательно спросил я. — Я могу прислать к вам первого же доктора, который встретится мне по пути. Как называется ваш дом?

Фотография покойного появилась не в первом выпуске газеты, появившемся через полтора часа, и не в следующем, через три часа, а только в третьем, вышедшем почти сразу после второго, она была такой выразительной, что ее напечатали на первой полосе.

Он явно не торопился с ответом.

Месье Буве лежал, распростертый на тротуаре, сложив руки, и повсюду вокруг были разбросаны лубочные картинки, получившиеся так четко, что можно было даже разобрать, что на них изображено.

— Мне надо все хорошенько обдумать. Вы даже не представляете себе, что значит жить в одиночестве. Просто существовала некая связь, соединявшая их и позволявшая им оставаться живыми. Так зачем мне снова подниматься туда? Я сделал все, что от меня требовалось. Вот завтра пойду в деревню — который уж год хожу туда, чтобы купить мяса и овощей, — тогда и доктора, может, позову.

— Видели, мадам Жанна?

— Может?! — почти закричал я. — Вы не можете, а должны это сделать!

— Совести у них нет — человек не успел умереть, а уж давай его фотографировать!

— Ну что ж, значит, должен, — спокойно согласился он.


«Рене Буве, старый библиофил, которого хорошо знали на набережной, скоропостижно скончался прямо у лотка, на котором листал гравюры».


— Прошу меня простить, — проговорил я поспешно, и слова эти показались мне какими-то лишними, донельзя нелепыми.

В углу снимка можно было различить юбку букинистки и даже моток шерсти.

К пяти часам жара стала невыносимой, и флаг на сером каменном здании полицейского комиссариата на улице Пуасси безжизненно повис. Остановилось голубое такси. Из него вышла дама в годах, казавшаяся очень возбужденной, и обратилась к охраннику:

Хозяин дома ничего не ответил — только уперся локтями в стол и спрятал лицо в ладонях.

— Я хочу видеть комиссара.

— Мне надо идти, — в очередной раз проговорил я. — Спасибо за воду.

Он пропустил ее. Он знал, что комиссар только что вышел, но это его не касалось. Люди ожидали очереди в бюро, на вытянувшейся вдоль стены скамейки, под доской информации.

Он ничего не ответил, даже не поднял головы.

— Вам не трудно доложить обо мне комиссару?

Я вышел из комнаты в темный коридор, очень тихо открыл и закрыл за собой дверь. Пробравшись сквозь заросли вечнозеленых деревьев, я отыскал свой велосипед. Уже трогаясь с места, я услышал за спиной какой-то топот, сопровождавшийся рычанием. В следующее мгновение я почувствовал, как какое-то крупное животное сильно толкнуло меня в бок, едва не столкнув с седла. Резко дернув руль, я направил луч фары в сторону морды этого создания и увидел пару яростно горящих глаз.

Она была шикарно одета, с драгоценностями на шее, в ушах и на пальцах, но дежурный очень неохотно оторвал голову от конторской книги, которую заполнял с большим вниманием:

Это была собака. Овчарка.

— Комиссара сейчас нет.

Она опять попыталась броситься на меня, но я, сняв с педали, махнул одной ногой в сторону этой морды, целясь по носу, однако промахнулся и вместо удара получился лишь слабый толчок, так что зверь совершенно не пострадал. Оскалив зубы, он бросился на руль, фара выскользнула из держателей, упала и погасла.

— Кто вместо него?

Я смекнул, что собаке пока не удалось цапнуть меня и прежде, чем она приготовилась к очередному броску, я уже энергично накручивал педали, хотя еще примерно с милю слышал за спиной топот ее лап.

— Секретарь. Но он занят. Посидите пока.

«Наверное, еще одна овчарка», — подумал я тогда.

Она не стала садиться, потому что засомневалась в опрятности людей, давно ожидавших очереди на скамейке. Осталась стоять, барабаня пальцами по стойке, отделявшей ее от полицейских.

И тут мое тело неожиданно содрогнулось, причем настолько сильно, что велосипед наклонился и я едва не упал. Я тут же понял, что собака здесь совершенно ни при чем — все дело в том странном человеке с нечесаными волосами и спутанной бородой, который сам был во многом похож на овчарку.

Она прождала полчаса и, в конце концов, проявила такое нетерпение, что вызвала всеобщие насмешки, тем более что над такими, как она, когда-то ослепительно красивыми, к старости отчаянно молодящимися женщинами, вообще любят поиздеваться.

— Что вы хотели, мадам?

Добравшись наконец до дому, я никому не рассказал о случившемся и до настоящего времени храню эту историю в себе. Время от времени я мысленно возвращаюсь к ней, стараясь хоть как-то понять или объяснить события того вечера, однако они и по сей день остаются для меня загадкой.

— Вы секретарь? Я могу поговорить с вами наедине?

Поколебавшись, он провел ее в соседний кабинет с отделанным черным мрамором камином.

Альфред Ноес

— Слушаю вас.

ПОЛУНОЧНЫЙ ЭКСПРЕСС

— Я миссис Мэри Марш.

У нее был небольшой иностранный акцент, совсем легкий, и секретарь только вежливо наклонил голову.

Это была старая потрепанная книжка в красном клеенчатом переплете. Двенадцатилетним подростком он нашел ее на верхней полке отцовской библиотеки и, вопреки существовавшим в доме правилам, взял к себе в спальню, чтобы читать при свечах, когда весь дом, построенный в стиле елизаветинских времен, погружался во тьму. Все это именно так представлялось молодому Мортимеру. Его спальня была маленькой клетушкой, в которой он мог с помощью припрятанных на этот случай огрызков свечей воздвигнуть оплот перед надвигающейся тьмой, тогда как все остальные обитатели дома, напротив, с готовностью воспринимали ее приход. Словно по контрасту со впавшими в ночное беспамятство взрослыми, его молодой мозг в эти часы испытывал приливы особой активности и бодрости. Тиканье дедушкиных часов внизу, в холле, стук его собственного сердца, глубокое, затяжное «а-а-ах…» прибоя на далеком берегу — все это наполняло его ощущением беспредельной тайны. Когда он читал, мягкий звук ударявшегося о стену над свечой мотылька подчас заставлял его всматриваться и вслушиваться в темноту так же, как обитатели лесов останавливаются, завороженные хрустом ломающейся ветки.

— Слушаю вас, — повторил он, указав ей на кресло.

— Вы видели эту газету?

Старая потрепанная книжка странным образом зачаровывала его, хотя он так до конца и не мог ухватить нити излагавшегося в ней сюжета. Называлась она «Полуночный экспресс», и была в ней на пятидесятой странице одна-единственная иллюстрация, взглянуть на которую у него не хватало мужества. Она пугала его.

Она протянула ему листок, где на первой странице была фотография месье Буве.

— Нет. Не видел, — равнодушно отозвался он.

Молодой Мортимер никогда не понимал, почему она оказывает на него такое воздействие. Он был впечатлительным подростком, но отнюдь не неврастеником. Тем не менее пятидесятой страницы он избегал так же, как шестилетним мальчиком сторонился темных углов на лестнице, или как идущий по пустынной ночной дороге взрослый, единожды обернувшись, продолжает шагать дальше, не находя в себе смелости обернуться еще раз. В сущности ничего особенного, что могло бы объяснить его исступленный ужас, на этой картинке изображено не было. Главное, пожалуй, что ее отличало, — это почти полная, темнота. Ночь, пустая железнодорожная платформа, освещенная тусклым светом одинокого фонаря, на пустынном и одиноком полустанке где-то в дальнем уголке страны. На платформе стоял человек: темная фигура почти под самым фонарем; лицо повернуто в сторону разверзшейся черной пасти туннеля, который по странной причине вызывал в воображении впечатлительного подростка ощущение ужаса. Казалось, человек прислушивается к чему-то. Поза его была напряженной, словно он ждал наступления какой-то страшной трагедии. В той части текста, которую мальчик прочитал, не содержалось даже намека на изображенную сцену, на весь этот кошмар наяву. Он был не в состоянии преодолеть завораживающей тяги к этой книге, равно как не мог найти в себе силы в одинокой тишине ночи взглянуть на картинку. Он даже сколол две соседние страницы длинными булавками, чтобы случайно не открыть книгу именно на этом месте. Потом он решился прочитать ее от начала до конца. Но, как и всегда, лишь дойдя до пятидесятой страницы, заснул, а содержание прочитанного за ночь стерлось из сознания, поэтому в следующий раз он опять начал читать с самого начала, и все повторилось.

— Это никакой не Буве.

Секретарь снова остался безучастным, казалось, он думал о чем-то своем:

Он вырос и напрочь забыл и об этой книге, и об иллюстрации. И вот однажды, незадолго до полуночи, он оказался на одиноком полустанке, ожидая поезд. Едва часы начали бить полночь, он вспомнил, все вспомнил, словно пробудившись после долгого сна…

— В самом деле?

Под тусклым светом единственного фонаря на длинной, едва различимой в ночи платформе он увидел темную, так хорошо знакомую ему одинокую фигуру. Человек стоял, повернувшись в сторону зиявшего черным чревом туннеля. Он напряженно и выжидающе прислушивался к чему-то — точно так же, как тридцать восемь лет назад.

— Это мой муж, Сэмюэл Марш, с приисков Уаги.

Однако сейчас, в отличие от детства, Мортимер не испытывал страха. Он подойдет к этому человеку и вглядится в его лицо, которое доселе было скрыто от него. Прежде чем заговорить, он извинится и заговорит, возможно воспользовавшись предлогом опоздания поезда. Для взрослого человека это совсем нетрудно. Но, сделав первый шаг, он почувствовал такое напряжение, будто ему что-то мешает. Спокойно, но, чувствуя пробудившийся неясный инстинкт былых времен, он направился к темной фигуре под фонарем, прошел мимо нее, резко обернулся, чтобы заговорить, и увидел… не вымолвив ни слова, не находя в себе сил заговорить…

Сколько он видел таких, как эта!

Это был он сам — смотрящий на самого себя, как в кривом зеркале, вперивший взгляд в собственное побледневшее лицо, вглядывающийся в собственные глаза, живой…

— Да-да, я вас слушаю. Вы утверждаете, что это ваш муж. И что же с того?

Сердце его затрепетало, готовое оцепенеть от парализующего тока. Его охватила паника. Он повернулся, судорожно дыша, споткнулся и бросился бежать по платформе, через пустынный зал ожидания, по освещенной лунным светом дороге, проходившей за зданием станции. Здесь его окружила сплошная темнота, освещаемая только светом далеких звезд.

— Его никогда не называли Буве.

— Вы уверены, что не ошиблись? Фотографии в газетах не очень отчетливые.

На секунду остановившись, он разобрал в тишине слабое эхо шагов — бегущий за ним споткнулся о порог зала ожидания. И тогда он всецело, без малейшего чувства стыда, отдался обуявшему его страху и бросился бежать, обливаясь холодным потом, как охваченный ужасом зверь, по длинной белой дороге, окаймленной бесконечными вереницами тополей, похожих на переговаривающиеся друг с другом привидения, в какую-то бесконечную даль. Где-то за спиной эхом отдавался топот ног бегущего за ним человека. Мортимеру даже показалось, что тот бежит не особенно быстро, но неуклонно догоняет его. Вдали он увидел маленький белый коттедж с двумя темными окнами и дверью, который чем-то напоминал лицо человека. Он подумал, что если сможет вовремя добраться до него, то наверняка обретет там желанное убежище, а значит, и безопасность.

— В общем, уверена, а если бы увидела своими глазами, сказала бы совсем точно.

Слабый, но неумолимый звук шагов продолжал раздаваться за спиной, когда он наконец поднялся, задыхаясь, на высокое крыльцо и всем телом толкнул дверь. Она была заперта. Ни звонка, ни молотка, чтобы постучать, на двери не было. Тогда он принялся изо всех сил колотить в нее кулаками, пока не почувствовал боль и не увидел на руках кровь. Ответа пришлось ждать слишком долго. Наконец до его слуха из-за двери донесся звук тяжелых шагов. Неторопливо заскрипели ступеньки лестницы, также неторопливо кто-то стал возиться с замком. Наконец перед ним предстала высокая темная фигура, сжимавшая в руке огарок свечи. Человек стоял так, что невозможно было рассмотреть ни его лица, ни фигуры; кроме того, к своему ужасу, он обнаружил, что голова его обмотана чем-то вроде савана.

— Итак, вы желаете посмотреть на тело?

Не было произнесено ни слова. Человек посторонился, пропуская его, и запер дверь. Затем, также молча, человек кивнул и стал подниматься по изогнутой лестнице — свет свечи отбрасывал на белые стены и потолок причудливые, искаженные тени.

— А прежде скажу вам кое-что, чтобы исключить любую ошибку. Если у него есть шрам в виде звезды на правой ноге, немного пониже колена, значит, это он.

— Вы давно с ним виделись в последний раз?

Они вошли в комнату, где ярко пылал камин. По обеим сторонам его стояли кресла, а между ними — маленький дубовый столик, на котором лежала старая, потрепанная книжка в темно-красном клеенчатом переплете. Казалось, гостя давно ждали и успели тщательно подготовиться.

— В тридцать втором году.

Человек указал ему на одно из кресел, поставил свечу рядом с книгой и, не говоря ни слова, закрыл дверь.

— В Париже?

— В бельгийском Конго, там он занимался своими приисками.

Мортимер взглянул на свечу — она показалась ему знакомой. Запах плавящегося воска восстановил в памяти маленькую комнату в старом елизаветинском доме. Дрожащими пальцами он взял книгу. Он сразу же узнал ее, хотя содержание полностью стерлось из его памяти. Та же чернильная клякса на титульном листе; он зашелестел страницами, охваченный ужасом воспоминания, дошел до пятидесятой, которую когда-то в детстве сколол булавками. Булавки сохранились, и он прикоснулся к ним — те же тонкие острые гвоздики, которые его детские пальцы так давно вонзили в бумагу.

— А потом вы расстались?

— Никакого расставания не было. В один прекрасный день он бесследно исчез, и с тех самых пор я разоряюсь на адвокатов, пытаясь отстоять свои права.

Он открыл книгу на первой странице с твердым намерением наконец прочитать ее до конца и узнать, о чем же там шла речь. И хотя в детстве он ничего не понял, сейчас он все же надеялся, что, смысл содержания станет для него ясным.

Секретарь вздохнул, открыл дверь и позвал инспектора в гражданском, который уже снял пиджак.

Книга называлась «Полуночный экспресс», и, едва он прочитал первый абзац, до него стало доходить — медленно, завораживающе, пугающе.

— Проводишь мадам. Подожди, я дам адрес. Это на набережной Турнель. Номер дома найдешь в донесении. Нужно опознать одного приличного старичка, который умер сегодня утром.

Сказав: «приличного старичка», он осекся, но дама не обратила на это никакого внимания.

Это был рассказ о человеке, который, будучи ребенком, давным-давно нашел книгу с картинкой, которая очень пугала его. Потом он вырос и совершенно забыл про книгу, но как-то, однажды ночью, стоя на пустынной железнодорожной платформе, он оказался в той самой ситуации, которая была запечатлена на иллюстрации. Он решил подойти к одиноко стоящей фигуре под фонарем, узнал ее, и его охватила паника. Ему удалось укрыться в одиноко стоящем у дороги коттедже. Его проводили наверх, где он обнаружил книгу и наконец решил прочитать ее от начала до конца. Эта книга тоже называлась «Полуночный экспресс»; в ней говорилось о человеке, который, будучи ребенком, давным-давно… И так далее, и так далее. Выхода не было.

— Я мигом обернусь, — сказал инспектор. — Следуйте за мной, мадам, это в двух шагах.

Но, когда рассказ по третьему разу подошел к описанию придорожного коттеджа, его медленно стало охватывать страшное смутное подозрение. Возможно, выхода действительно нет, но можно хотя бы попытаться вникнуть в детали этого странного круга, этого устрашающего колеса, в которое он попал.

— У дверей меня ждет такси.

— Прекрасно.

Никаких новых деталей он не обнаружил. Они постоянно там присутствовали, просто он не придавал им особого значения. Вот и все. Странное и пугающее существо, которое вело его по изогнутой лестнице, — кто и что Это?

Он снова надел пиджак и прихватил шляпу.

— На набережную Турнель!

Было в этой истории нечто, ускользавшее от него. Странный хозяин дома, приютивший его, примерно одного с ним роста. Могло быть так, что он тоже… — и именно поэтому он прятал свое лицо?

Стоял такой чудесный летний денек, что казалось нелепостью заниматься такой ерундой.

Они увидели белый дом, стены которого теперь, когда солнце освещало их уже не так ярко, казались голубоватыми.

В тот самый момент, когда он задал себе этот вопрос, до него донесся звук поворачиваемого в замочной скважине ключа.

— Я уверена, это он! — трещала миссис Марш. — И что самое ужасное, мы жили в одном городе, может быть, уже столько времени и не знали друг о друге! Его искали повсюду. Дай вам Бог иметь хоть половину тех денег, которые я потеряла на поиски…

К нему направлялся хозяин дома, отбрасывая в мерцающем свете свечи причудливую, страшную тень на белые стены.

Инспектор подождал, пока она выйдет из машины, и зажег прилипшую к губе сигарету.

Он сел лицом к нему по другую сторону от камина.

Дама оглядела дом и устремилась в вестибюль, но тут же попятилась, пропуская выходившую из дверей пожилую женщину огромных размеров.

С отвратительной небрежностью, словно женщина, убирающая с лица вуаль, человек приподнял руки, чтобы снять скрывавший лицо саван. Мортимер знал, чье это будет лицо. Не знал лишь, живое или мертвое.

Сперва миссис Марш не обратила на нее внимания. Это была обычная, на вид небогатая, седая и круглолицая женщина, вся в черном, каких полно в каждом квартале. Однако инстинкт заставил ее обернуться и посмотреть вслед старухе, когда та уже перешла улицу и ковыляла вдоль домов, словно чудовищная тень.

Оставался только один выход. Когда он бросился вперед и вцепился руками в горло своего мучителя, его собственное горло оказалось в таких же жестких тисках. Крик, вырвавшийся из их глоток, был неразличим, а когда стих последний сдавленный хрип, в комнате воцарилась такая тишина, что можно было расслышать тиканье дедушкиных часов внизу в холле и глубокое, затяжное «а-а-ах…» прибоя на далеком берегу, как и тридцать восемь лет назад.

— Кто это?

— Не знаю, мадам. Этот дом не в моем ведении, — ответил инспектор.

И все же Мортимеру удалось бежать. Возможно даже, он успел на тот полуночный экспресс.

Консьержка вышла из своей каморки и окинула их подозрительным взглядом.

Это была старая, потрепанная книжка в красном клеенчатом переплете…

— Куда вы? К кому?

— Это по поводу покойного, — сказал полицейский. — Мадам утверждает, что узнала своего мужа по снимку в газете.

Женщины явно невзлюбили друг друга с первого взгляда.

Рене Моррис

— Она, конечно, ошибается.

— А я вот уверена, что не ошиблась.

УЛЫБКА МЭНСОНА

— Идите за мной.

Ночь раскинула над миром свое черное бархатное покрывало. Тысячи звезд, словно россыпь драгоценных камней, засверкали над притихшей землей. Маленькое облако на мгновение закрыло лик луны, но быстро отдернуло свою завесу, отчего по сонным полям пробежали жутковатые тени, а пересекавшие их тропинки и заросли живой изгороди снова обрели привычное дремотное спокойствие. Это была самая обычная ночь, ночь, за которой последует утро, как естественное продолжение жизни. И все же существовал человек, для которого именно эта ночь должна была стать последней. Так распорядилась судьба, которая, подобно игроку, охваченному азартом прежних удач, продолжала делать все новые и новые выигрышные ставки. Сколь фатален бывает последний туз в колоде? Во всяком случае, этой ночью должны были вскрыть последнюю карту Мэнсона.

Худенькая мадам Жанна пошла первой; никогда в жизни не приходилось ей столько раз проделывать этот путь, сколько сегодня. Время от времени она оборачивалась, посматривая на гостью с явным вызовом:

— Я иду не слишком быстро для вас?

Пожелав миловидной темноглазой девушке спокойной ночи, он со счастливым сердцем повернулся и зашагал в сторону дома. Ночь выдалась светлая, да и до дома было совсем недалеко. Вскоре он свернул с дороги на тропинку, бежавшую через поля. Не омраченный дурными мыслями, он шел, наслаждаясь ночным воздухом, далекий даже от подозрения, что может зародить столь дикую ненависть в сердце другого человека. Его и в самом деле озадачило бы подобное обстоятельство, поскольку постоянно ведя жизнь праведника, он никогда сознательно не вступал в конфликт с интересами других людей.

Взобравшись наконец на верхний этаж, все трое запыхались.

— Минутку, я зажгу свечи.

Еще утром она весьма предусмотрительно положила в карман передника коробок спичек. В изножье кровати уже стояло два букета — жилище было убрано для последнего прощания.

Рассудок влюбленного редко подчиняется законам логики. Когда же любовь идет рука об руку с ревностью, то порой подобный симбиоз наполняет человеческую душу такой страшной ненавистью, с которой не способен совладать даже здравый смысл. И тот молодой человек, речь о котором пойдет в дальнейшем, был бессилен бороться с этим наваждением. Мэнсон должен умереть — эта единственная навязчивая идея завладела всем его существом. И именно эту ночь он выбрал для осуществления своего желания.

— Входите.

Итак, Рутлэнд — долговязый, неуклюжий парень с лицом землистого цвета. Всякий раз, когда судьба поворачивалась к нему спиной, в нем помимо воли появлялось что-то жестоко-звериное. В эту же ночь он явно решил породниться с самим дьяволом. Сидя на корточках, он притаился за раскидистым кустом, росшим рядом с мостиком, по которому должен был пройти Мэнсон — пройти в последний раз в своей жизни.

Ноздри месье Буве сузились, щеки ввалились, кожа стала еще белее, словно просвечивала насквозь, и легкая улыбка, застывшая на его губах, когда его переносили в аптеку, будто стала еще выразительнее, превратясь в саркастическую усмешку.

Миссис Марш не проронила ни слова, быть может, под впечатлением полумрака, зажженных свечей и стебелька самшита. Она машинально взяла его и начертила в воздухе крест.

Преисполненный отчаянной жажды смерти, он выслеживал свою жертву. Лишь легкое подрагивание больших рук да непроизвольное подергивание мышц лица выдавали его состояние. Рутлэнд весь превратился в зрение и слух. Горящие глаза зорко всматривались в ночной мрак.

— Так что же? — спросил инспектор.

Она колебалась.

Вот оно! Скоро Мэнсон перестанет докучать ему; он положит конец своим страданиям. Звезды над головой, то мерцая, то неожиданно вспыхивая, словно подчеркивали безбрежность черного покрова. Они будто смотрели на мир бесчисленными глазами преисподней.

— Я уверена, что это он, — наконец произнесла она твердо. И поспешно добавила: — Посмотрите на его правую ногу. Если там есть звезда…

Со стороны тропинки послышался тихий свист. Рутлэнд напрягся. Секунды казались вечностью — и снова тишина. Полная тишина. Вот опять где-то вдали… шаги и ритмичное постукивание трости им в такт. Это он. Сердце Рутлэнда отчаянно заколотилось, костяшки пальцев правой руки побелели, так сильно он сжал нож.

Он ждал его, и все же Мэнсон появился внезапно. Когда он поднимался по мостику, его тень — длинная и черная — дотянулась почти до самых ног Рутлэнда. Вот она замерла на месте. Чуть замешкавшись, Мэнсон пошарил в карманах пиджака, достал трубку, тщательно набил ее. На какое-то мгновение пламя спички высветило лицо, и Рутлэнд понял, что дождался именно того, кто ему нужен. Прислонившись к перилам мостика, Мэнсон глубоко затянулся и посмотрел на звезды. Сизые колечки таяли в темноте, наполняя ночной воздух ароматами табака. Рутлэнд невольно ухмыльнулся: «Покури, покури, дружок, другого раза у тебя уже не будет». В конце концов, даже преступники имели право на последнее желание перед смертью. Почему-то именно это обстоятельство придало ему силы, и он почувствовал себя спокойно. Да и сам Мэнсон, стоявший, опершись о перила, вдруг показался ему маленьким и смешным. Все должно быть проще простого.

Мэнсон хотел уже идти дальше, когда непонятное движение впереди приковало его к месту. Откуда ни возьмись, перед ним появился долговязый парень, пристально всматривающийся в его лицо. Странным было уже само появление кого-то в столь поздний час, однако особенно его встревожила поза этого молодого человека. Подобно громадной горилле, он стоял, слегка раздвинув ноги, опустив вдоль тела странно длинные руки. Лицо оставалось в тени, только словно через прорезь в маске поблескивал ряд белых зубов.

2

Инспектор подошел и откинул простыню. Ему было не по себе от этой церковной атмосферы и от соседства двух женщин, еще несколько минут назад совсем не знавших друг друга и уже успевших стать смертельными врагами.

Он почувствовал, как кровь похолодела в жилах, однако решил не показывать своего страха. Шагнув навстречу незнакомцу, Мэнсон как можно спокойнее и четче произнес:

— Вы не находите, что ставни можно отворить? — спросил он.

— Кто вы? Что это вам вздумалось пугать меня?

В ответ консьержка, бросив на миссис Марш вызывающий взгляд, сказала:

Несмотря на то что Мэнсон не мог разглядеть лица этого человека, он буквально ощущал исходившую от него ненависть. Более того, ему даже показалось, хотя особой уверенности не было, что он где-то слышал этот, голос.

— Сомневаюсь, что это было бы сейчас уместно.

— Что ж, и это можешь спросить, дружище. И я отвечу, что хочу забрать твою душу и отдать ее дьяволу. — Незнакомец зловеще засмеялся.

Полицейский повернул выключатель, стало еще хуже; пламя свечей плясало теперь в ярком искусственном свете. Инспектору было лет тридцать, он имел трехлетнюю дочь, и жена должна была с минуту на минуту родить еще одного ребенка; может быть, в участке его уже ожидала новость, которую сообщили по телефону, а он все еще здесь.

— А я вправе поинтересоваться, чем именно заслужил подобную участь?

Из двух женщин агрессивнее настроена была консьержка, и, когда полицейский наконец раскрыл покойного, она проскользнула между его ложем и иностранкой.

Словно кто-то стер с темной маски светлую полоску зубов.

Не она ли переодевала его в белую сорочку и черные брюки от фрачной пары? Инспектор чуть не взял не ту ногу, а потом удивился, с каким трудом пришлось задирать мертвецу штанину — человек, казавшийся щуплым и хрупким, состоял из одних мускулов.

— У него шрам пониже колена, — объявил он.

— Сам увел у меня единственную девушку, которую я любил, а теперь еще и спрашиваешь? — прохрипело в ответ.

— Что я вам говорила? В форме звезды!

Мэнсон решил, что парень, видимо, спятил, и потому постарался придать своему тону шутливый оттенок. Сама по себе встреча в подобный час и в подобном месте уже таила угрозу. Сейчас же он осознал, что над ним нависла реальная опасность. «Как убедить этого дурня в том, что он совершает ошибку, как?» Если даже уверенность в собственной невиновности не особенно успокоила его.

Это было точное определение. Шрам состоял из нескольких лучей. Консьержка не произнесла ни слова, но, как бы показывая, что ее еще не лишили прав, выключила свет и опустила простыню.

— Здесь должны быть документы, — сказала миссис Марш, направившись к гостиной, тоже погрузившейся во мрак, в котором светились только щели закрытых ставен.

— Я вас не знаю. Что же до того, будто я увел у вас девушку, то уверяю вас, я вообще сейчас не встречаюсь с девушками. Вы явно ошибаетесь и принимаете меня за другого.

Мадам Жанна побежала за ней, стуча каблуками.

— Ты только не ври мне. Это все равно не поможет. Ведь ты сегодня виделся с ней.

— Ничего нельзя трогать. Все опечатано.

— С кем?

— С Лорейн Петерс.

— А кто опечатывал? По какому праву? Это мой муж. Мы не разведены. Значит…

«Так вот оно что!» Действительно, в этот вечер Мэнсон спросил одну девушку, как ее зовут. Но ему и в голову не могло прийти, что она стала причиной подобной сцены. Он попытался рассмеяться:

Но консьержка, такая же маленькая и худенькая, как покойный, погасив свечи, встала перед инспектором и этой проходимкой с таким видом, будто ей не терпелось вышвырнуть вон обоих. А на лестничной клетке, поскольку дверь мадам Сардо была полуоткрыта, она сказала как можно громче:

— Да я ее почти не знаю. Только сегодня узнал ее имя. Да и с чего вы взяли, что я понравился ей?

— Во всяком случае, на сей момент, он остается месье Буве, как указано в его документах.

— Понравился. Наслышался я уже разговоров о вас обоих. Только не видать тебе ее — уж об этом я позабочусь.