Она слегка покраснела, пожала плечами и опустила глаза с самым невинным выражением на лице.

– Может быть, несколько тоньше, – ответил он задумчиво. – Чуточку постарше и… неопытнее. Сколько вам лет?

Вздрогнув, Саммер приняла его шляпу.

– Определенно, все здесь испытывают большой интерес к моему возрасту. Не понимаю, какое это имеет значение. Мне уже восемнадцать.

– Дело в том, что вы выглядите лет на четырнадцать…

– Это комплимент?

– Уверяю вас, я вовсе не хотел оскорбить вас…

– Ладно, – девушка смотрела на него сияющими глазами. – Полагаю, вы пришли к моему мужу.

– К кому?

– К Сейбру.

– О… – На его лице отразилось огорчение. – Приношу свои извинения. Я не привык еще к… э…

– Я тоже, если говорить откровенно, сэр. Я постоянно вынуждена напоминать себе, кто я и что я, собственно, здесь делаю. Уверена, Ник относится ко мне так же.

Откровенность Саммер застала Бена врасплох.

– Ник в сарае вместе с Фрэнком. Если хотите, подождите, они подойдут к ужину. Кстати, я буду очень признательна, если вы останетесь и разделите с нами трапезу.

– О, я не хотел бы быть…

– Навязчивым? Ну что вы? Я приготовила много еды. Сказать по правде, я решила сделать сюрприз. Мне нечего было делать днем и я немного постряпала. Иначе, для чего, собственно, существуют жены? Она повернулась на пятках и умчалась на кухню, оставив Бена в гостиной. 0\'Коннелл уже говорил ему, что Саммер – симпатичная девчонка, но то, что он увидел собственными глазами, превзошло все его ожидания. Молодость вовсе не портила ее. Никогда еще в своей жизни Бен не видел таких красивых волос.

Совершенно очевидно, что Саммер заботилась о своей внешности. Даже одежду, которая была ей явно велика, и большие ботинки, которые не подходили ей по размеру, она носила с достоинством, даже с гордостью.

– Располагайтесь поудобней, – крикнула она с кухни. – Кофе хотите?

– Да, спасибо.

Что-то изменилось в гостиной, понял Бен. Край одеяла, прикрывающего окно, теперь был отогнут, давая солнечному свету возможность беспрепятственно литься через недавно вымытые стекла. Напротив диванчика появилась импровизированная цветочная корзина: обшарпанная, эмалированная холостяцкая кастрюля с цветами, распространявшими аромат на всю квартиру.

– А вот и кофе, – раздался за его спиной голос хозяйки, заставивший его вскочить. – Что-нибудь не так?

– Я восхищаюсь вашей изобретательностью. Цветы действительно украсили комнату.

– Спасибо. Мне хотелось, чтобы их аромат и краски улучшали настроение.

Бен попробовал кофе, и его улыбка тут же превратилась в гримасу: на языке было густое, черное, горькое варево. С трудом подавив инстинктивное желание выплюнуть все в чашку, Бен посмотрел на девушку, с надеждой взирающую на него.

– Ну как? Нормально? – спросила она. Бен кивнул.

– А знаете, ведь это моя первая самостоятельная попытка варить кофе. Я не перестаралась?

– О, нет. Я хочу сказать, он получился немного крепким, но это очень хорошо. – Бен отпил еще, надеясь убедить Саммер в том, что кофе ему действительно понравился, и даже закрыл глаза, имитируя удовольствие. Его старания были не напрасными: лицо девушки засветилось от радости.

– Надеюсь, Николасу тоже понравится. – Она шагнула было к диванчику, но тут же заспешила прочь. – Чувствуйте себя, как дома. Скоро будет готов ужин.

Забежав в спальню, она осмотрела свое отражение в зеркале, поправила юбку, блузку, ленту в волосах, слегка похлопала себя по щечкам, куснула губку, сделала глубокий вдох, чтобы ее маленькая грудь хоть на мгновение показалась больше, и пошла на кухню.

Простыню она обнаружила на дне комода Сейбра. Получилась прекрасная скатерть. Старая консервная банка из-под растительного масла превратилась в очередной цветочный горшок. Сюда она посадила широколистный мирт с красными цветами.

Наконец, в дом вошли Сейбр и Фрэнк.

– Какой приятный сюрприз, – воскликнул Фрэнк, принюхиваясь к запаху пищи. – Я так устал, что вряд ли сумел бы приготовить что-нибудь толковое. А тут, смотрю, все уже на столе…

Саммер, волнуясь, взглянула на Ника, который, прежде чем войти на кухню, вымыл лицо и руки. Он даже не смотрел в ее сторону, ясно давая понять, что не помнит о происшествии в сарае. Поприветствовав кивком Бена, он уселся на стул.

– Выглядит довольно аппетитно, – сказал Бен.

– Нет, – сказала миссис Паркер.

– Ну что ж, – Саммер всплеснула руками. – Угощайтесь, пожалуйста.

– Что это? – спросил Фрэнк, указывая на блюдо. – Пудинг?

И осеклась – у нее перехватило горло. Это в ней протестовала жизнь.

– Омлет.

– Быть этого не может, – сказала она. – Миссис О’Дауд…

После некоторого колебания Фрэнк положил порцию кушанья на тарелку и передал блюдо Бену, который, в свою очередь, адресовал его Нику. Потом каждый мужчина получил по кукурузной лепешке. Едоки вертели их в руках, разглядывая с нескрываемым удивлением. Фрэнк случайно уронил свою и она отбила край его тарелки. Однако, на этом их злоключения не закончились. Вслед за лепешками Саммер принесла кастрюлю с вареной картошкой, которую никому из присутствующих не удалось насадить на вилку. Фрэнк разрезал одну картофелину и обнаружил, что внутри она сырая и холодная. Тем не менее он героически отрезал кусок и сунул его в рот, старательно пережевывая. Несмотря на предупреждающее покашливание Бена, Фрэнк потянулся к кофе, сделал глоток и…

– Может, – сказала миссис О’Дауд, – как видно, да.

– Что-нибудь не так? – спросила Саммер, испуганно переводя взгляд с одного лица на другое.

– Все в порядке! – ответил Фрэнк. Девушка посмотрела на Сейбра, мрачно тыкающего вилкой в картофелину.

Она и сама с сомнением поглядывала на все вокруг. И на выпавший из сумки кулек, который пора уже было подобрать.

– А у меня есть еще суп, – объявила она. Бен и Фрэнк заметно оживились.

– Есть ведь, наверное, какое-нибудь лекарство, – сказала миссис Паркер, нагибаясь за кульком, – что-то уж, наверное, изобрели.

– Суп? – переспросил Фрэнк.

Они нагнулись обе сразу. Столкнувшись руками с желтыми обручальными кольцами и даже как-то глупо боднув друг дружку головой.

– Я нашла кладовку и взяла там кусок баранины, если не возражаете, – объяснила Саммер.

Когда они выпрямились, миссис О’Дауд поправила шляпу и, положив кулек в сумку, сказала:

– Люблю суп, – с энтузиазмом воскликнул Фрэнк. – А вы, ребята, любите суп?

Бен и Ник закивали головами и с облегчением положили вилки. Побледневшая Саммер принесла большую плошку наваристого супа, в котором аппетитно плавали ломтики лука. Ей хотелось верить, что хотя бы он понравится мужчинам. Те взяли ложки, зачерпнули, поднесли ко рту, попробовали и… Разом плюнули и вскочили из-за стола.

– Ничего они для меня не изобретут. Он меня всю источил. Теперь я знаю, это мне уж на роду написано.

– Святые угодники, чем ты заправляла его, дорогуша? – поинтересовался Фрэнк.

Но Эми Паркер не сдавалась.

– Воды, – застонал Бен. – Дайте, пожалуйста, воды. Саммер принесла воды и со слезами на глазах наполнила чашки. Мужчины залпом выпили воду и попросили еще.

– Вовсе нет, – сказала она. – Этого не может быть.

– Не понимаю, что я сделала не так, – запричитала несчастная девушка, заламывая руки. – Здесь только баранина и лук, да еще немножко соли…

Эми сжала свои вдруг затрясшиеся руки – кроме искренней любви и сострадания к подруге, она сейчас чувствовала и ее боль. Ее ошеломила ее собственная беззащитность перед жизнью.

Широко раскрыв глаза, Фрэнк спросил:

– Все равно так просто я не помру, – заявила миссис О’Дауд. – Я еще поборюсь. Как раньше бывало.

– Соли? Покажи… Она принесла.

Как она сворачивала шеи уткам, как валила теленка, как одним махом закалывала свинью, поначалу наездившись на ней верхом, пока не доводила ее до бесчувствия. Она приканчивала животных, теперь ее самое приканчивает болезнь.

Обе женщины неловко стояли друг перед другом, глотая колючий воздух, им не хотелось расставаться, но они не могли быть вместе.

– Боже всемогущий! – воскликнул старик. – Дорогуша, это не соль. Это – питьевая сода…

– Я запрягу пони и отвезу вас домой, – сказала Эми Паркер.

Ник и Бен направились к дверям, а Фрэнк согнулся пополам от хохота.

Желая хоть этой маленькой услугой отстранить на время страшную правду. Да и кроме того, умирать легче, чем видеть чью-то смерть.

– Не понимаю, что тут смешного? – разрыдалась Саммер. – Я весь день старалась, чтобы порадовать вас, а у меня ничего не получилось, даже картошка не вышла… Мне больше нечем вас кормить!

– Да нет, не стоит беспокоиться, – сказала миссис О’Дауд. – Сюда-то я пришла пешком, захотелось ноги поразмять да на людей взглянуть. Я и дальше пройдусь. Там есть у меня знакомые дамочки, покалякаем у изгороди. Сейчас-то ходить не трудно. Помните, как мы когда-то ездили друг к другу отвести душу?

– Ничего страшного. Если поварить картошку еще часочек, она будет в самый раз… – начал было Фрэнк.

Две женщины, обе в коричневом, немного прошлись рядом по звенящей земле, освещенной маленьким, с монетку, солнцем, и наконец расстались. И у обеих кожа была цвета сухих листьев.

– УУУУ, Бессердечные! – она выскочила из комнаты, бросилась на кровать и вжалась головой в подушку.

Войдя в дом, Эми Паркер сказала:

– Я так расстроена, Стэн, у миссис О’Дауд рак.

Все не так! Мало того, что Сейбр даже не заметил, что она надела свою лучшую одежду, так она еще чуть не отравила их! Унизила себя в глазах лучшего друга Сейбра! Единственного друга… А она так старалась выглядеть достойной женой этого упрямого аристократа…

– Да ну? – откликнулся старик.

О, какая от нее польза? Ник без сожаления выгонит ее.

И закрылся газетой так, что снаружи виднелись только уши. Он думал о своей молодости, о том, что в те времена над всем царило утро, – казалось, оно занимало почти весь день. Все, чему суждено случиться, должно случаться утром.

Мимолетный интерес, который промелькнул в его глазах в сарае, наверняка был обыкновенной похотью. Как она могла надеяться, что он сочтет ее подходящей женой? ПИТЬЕВАЯ СОДА! О, святые угодники, куда ей деваться от стыда?

– Когда она это тебе сказала? – спросил он, стараясь примириться с жуткой быстротечностью собственной жизни.

– Саммер?

– Только что, – ответила жена. – Выглядит она ужасно.

У нее перехватило дыхание при звуке голоса Сейбра. Она зажмурила глаза и еще сильнее зарылась в подушку.

А у нее самой кожа временами еще горела румянцем, и, желая проверить, не совершается ли и сейчас это чудо, она подошла к зеркалу, медленно вглядываясь в свое отражение, но почти не видя его, ибо взгляд ее был направлен внутрь.

– Уходите! – сдавленно выкрикнула она.

В комнате, где они сидели в этот вечер, царила растерянность, каждый надеялся, что понимает настроение другого.

Тишина. Оглянувшись, она убедилась, что он все еще стоит в дверях. Не улыбается, не сердится, никоим образом не реагирует на произошедшее.

Ночью начался дождь и лил несколько дней, окутав дом серой пеленой. Потом, когда он кончился, и по обочинам дороги больше не струилась желтая вода, и кое-где стала робко проглядывать еще лишенная красок земля, старая женщина принялась чихать. Она явно простудилась. И было так же явно, что в таком состоянии она не может поехать к соседке. Ей нужно было понежиться в тепле, закутавшись в толстую черную шаль, которую она когда-то связала и забыла о ней. Нюхать тертый лук. И жалеть себя.

– Уходите! – простонала она снова. – Нечего меня успокаивать… Я проявила себя настоящей дурой, теперь вы довольны? Можете с чистой совестью отправить меня обратно! Ни одному мужчине не нужна женщина, которая даже готовить не умеет.

Все это в какой-то степени освобождало ее от обещания навестить миссис О’Дауд. Хотя потом она, конечно, ее навестит и привезет чего-нибудь вкусного, супу или миску телячьего студня. Пока что жалость к подруге сменилась у нее жалостью ко всему человечеству, особенно к женщинам. Вечера были грустными, под колодезным навесом сгущались черные, почти иссиня-черные тени, и слышно было, как в дымовых трубах скребутся коготки опоссумов. Затем сознание, что ее немощность обернулась откровенным предательством, довело ее до того, что она начала слоняться по дому, не находя себе места. Она стала нервной, страдала от несварения желудка, иногда громко икала, что, впрочем, было не так уж важно, поскольку она почти всегда сидела в одиночестве. Однажды она даже представила свою подругу на смертном одре. И явственно, во всех подробностях увидела, как она умирает. Но если она умерла, подумала Эми, нам не придется говорить ни о слишком страшном, ни о чудесном и перебирать наше прошлое и упоминать о страданиях. Она ведь будет мертвая. Однако это не принесло успокоения ей, оставшейся жить.

Она вскочила с кровати и зареванная двинулась к нему.

Поэтому она почувствовала облегчение, когда однажды в конце весны ее позвала из дверей какая-то девочка. Ее просят приехать, сказала девочка, ее просят приехать к О’Даудам. Это была маленькая Мэрли Кеннеди, мать которой, Перли Бритт, когда-то позвала ее к О’Даудам по совсем другому делу.

– Впрочем, подумайте, кто захочет стать вашей женой? Кто захочет видеть перед собой мужчину, который даже не умеет улыбаться? Женщина, которая согласится выйти за вас замуж, должна заранее забронировать себе местечко в сумасшедшем доме!

– Ей худо? – спросила миссис Паркер, придерживая сопротивлявшуюся дверь.

– Все?

Но девочка испугалась вопроса и убежала. Она бежала, сверкая пятками и белыми штанишками, и волосы ее развевались на ветру.

– Еще кое-что! Я, конечно, не ангел и мое происхождение оставляет желать лучшего, но я заслуживаю, по крайней мере, такого же уважения, какое вы оказываете своей дурацкой собаке! Я требую, чтобы, пока вы не посадите меня на корабль, направляющийся в Англию, относились ко мне как к человеку, а не как к овечьему дерьму, прилипшему к вашему сапогу.

Миссис Паркер, не мешкая, запрягла пони.

Девушка всхлипнула, вызывающе подняла подбородок и добавила:

Она ехала сквозь ветер, который дул с запада и, казалось, заполнял ее всю. Его мощные порывы, обрушиваясь на маленькую двуколку, раскачивали Эми из стороны в сторону. Вскоре щеки у нее раздулись. Она захлебывалась ветром, он тек по горлу и распирал ее внутри, словно сознание важности ее миссии. Эми все еще была пышногрудой. Двуколка плавно катила ее по ровной дороге, порой встряхивая, когда под колеса попадали камни, и она мало-помалу расхрабрилась. Возможно, что все ее проступки – а их было немало – ей в конце концов простятся. Чем дальше, тем очевиднее становилось, что она вовсе не пренебрегала подругой, а просто ждала, когда наступит время. Так катила она к О’Даудам в своей двуколке сквозь геройский ветер, сгибавший мощные деревья, – старая женщина, чье сердце волновали ожидание, тревога и любовь.

– Теперь вы знаете все!

Дом О’Даудов, как оказалось, только что вступил в новую стадию разрушения. Ветер терзал крышу. Он подхватил лист железа и оторвал его. Звенящий и бряцающий ржавый лист пронесся по двору и довольно крепко хлопнул по заду свинью. Сделав свое дело, железный лист канул в пруд или большую бурого цвета лужу, откуда белым фонтанчиком взметнулись утки. Стоял невообразимый шум, крякали утки, ревели животные, но никто этого не замечал. Все внимание привлекал к себе дом, вокруг которого стояло несколько разболтанных машин и двуколок, играли дети и задирали ноги сивые собаки.

Привязав лошадь, миссис Паркер вошла в дом, где уже пахло смертью и живой человеческой толпой. Чтобы перебить этот запах, в комнате побрызгали одеколоном из флакончика, привезенного из Бенгели, и покурили чем-то таким, от чего поднялся чад, скрывший всех присутствующих. Но, войдя в эту комнату, где к ней вернулись прежние сомнения, и пробравшись вперед, миссис Паркер наконец обнаружила свою подругу, вернее, то, что от нее осталось, среди высоко взбитых подушек на постели.

– Хорошо. Я шел сюда, собираясь извиниться, но теперь я понимаю, что этого делать не стоит. Я не приглашал тебя ни на мою кухню, ни в мой дом, ни в мою жизнь. Ты мне не нужна, но если бы ты вела себя хотя бы вполовину так хорошо, как моя собака, я, возможно, и относился бы к тебе с уважением. Саммер задохнулась от злости.

Миссис О’Дауд совсем высохла, и, очевидно, умирала, в ее плоско лежащем теле почти не оставалось жизни. Весь день она промучилась, и ждут ли ее еще большие муки – она еще не знала. Голые десны, несмотря на слабость, сохранили способность кусать от боли губы, и даже до крови. Щек у нее просто не было. И лишь глаза, в которых сосредоточилось все, что осталось в ней живого, стали большими и туманными. Они принадлежали уже не ей, вернее, стали неузнаваемыми для тех, кто видел ее прежде.

И потому некоторые из присутствующих обходились с ней как с незнакомой или уже ушедшей, покинувшей тело – только одно тело и осталось, только его они осмеливались принимать во внимание.

– Я хуже вашей собаки?!

– Давайте-ка ее немного приподнимем. Она сползла с подушки, – сказала какая-то женщина. – Беритесь, миссис Кеннеди. Вот так. Под мышки. Бедняжечка. Тц-тц-тц. А она все еще тяжеловата.

– Радость моя, – сказал Ник медленно. – С моей собакой ты не идешь ни в какое сравнение.

– Ох, – произнесла миссис О’Дауд. – Когда же он придет?

Девушка залепила ему пощечину со всей силой, на которую только была способна.

– Кто придет? – спрашивали женщины, натягивая на нее до подбородка вязаное покрывало.

Сейбр даже не шелохнулся. Он твердо стоял на своих длинных ногах. Немного помолчав, Саммер тихо, но решительно сказала:

– Он сказал, что придет, если будет необходимо. Сейчас очень необходимо, – говорила она. – Я не вернусь ко вторнику, если не смогу перерезать веревку. А молодому человеку это проще простого. Чик – и все в порядке. Я, бывало, не ходила, а летала.

– Надеюсь, эта чертова река скоро вернется в свое русло и я смогу уехать!

– Это доктор, – догадались женщины.

– Доктор Смит, – сказала миссис О’Дауд.

– Доктор Браун, – сказали они, еле сдерживая смех.

– Доктор Смит-то был старый доктор, – сказала маленькая женщина с родинкой, наклонившись над больной так, что та приняла родинку за крыжовник. – А теперешнего, молодого, зовут доктор Браун.

– Что проку в имени? – сказала миссис О’Дауд. – Щетинку на свиной шкуре можно выжечь.

– Что она еще скажет? – хихикая, шепнула маленькая женщина и отодвинулась вместе со своей неопознанной родинкой.

– За доктором Брауном уже послали, миссис О’Дауд. Мистер Доггет за ним поехал. Доктор сейчас в Финглтоне, принимает ребенка у молодой дамы, – сказала женщина, вернее, дама – так полагалось ей именоваться по рангу.

– Не верю я вам, – сказала миссис О’Дауд. – Дамы не родят детей. Они соображают, что к чему.

– И смех и грех, – шептались женщины. – Бедняжка.

– У меня не было детей, – сообщила миссис О’Дауд, закрыв и тут же снова открыв глаза. – А я никакая и не дама. Черта лысого. Но соображаю я, конечно, мало чего. Сроду ни в чем я не кумекала, – вздохнула она, – ни в жизни, ни в смерти, кстати сказать. Я и не верила в нее, покуда она не пришла. Да и как поверишь? В корыте – белье, в квашне тесто всходит, поросяток полно, сосунков.

– Так же было и с моим отцом. Уж до того был недоверчивый, – заявил некий сидящий в комнате мужчина в большом желтом негнущемся воротничке.

Этот малый по фамилии Кьюсак, кажется, из Дениликуина, приходился родичем мистеру О’Дауду, с которым он распростился у причала много лет назад и с тех пор с ним не виделся, но, случайно оказавшись в их краях и нюхом учуяв смерть, тотчас же прибыл, что вполне естественно. Все тут уже знали мужчину из Дениликуина и сунули ему бутылку пива, чтобы он помолчал, однако это не помогло. Заезжий родственник очень любил потолковать о деньгах и о животных. К животным он питал почтение и интерес, в равной степени как к домашним, так и к диким, особенно же к аллигаторам, в чьи глаза не раз заглядывал; так же относился он и к деньгам, они, правда, не шли к нему в руки, но даже их цвет вызывал в нем бескорыстное, почти мистическое благоговение.

– Так вот, вернемся к моему папаше, – сказал мужчина из Дениликуина, – а вернее, начнем с него, так как, сдается, я впервые говорю о старом джентльмене. Он помер от ангины при сомнительных обстоятельствах. Его, заметьте, предупреждали, но он и ухом не повел, все равно, как если бы ему сказали, что шиллинги растут на деревьях. Он и цветы любил, бывало, ходит среди роз и трогает их пальцами, просто, как он объяснял, чтобы пощупать их плоть, весьма прекрасную. Даже когда некоторые несимпатичные типы говорили ему, что он не в своем уме, он не верил им и шел по жизни, улыбаясь незнакомым людям, а это, говорят, верный признак. А моя мамаша, он чуть с ума ее не свел. Не могла она понять эту его любовь к людям, а в особенности к чернявым девицам, с черными усиками над верхней губой. Она у нас, понимаете ли, все время штопкой занималась. Сидит, бывало, с носком на грибке, а сама брови хмурит, потому как работа тонкая, а мамаша не из таких была, кто наспех ткнет иглой да ножницами откромсает. Она штопальщица была высший класс. А вот папаша, тот любил осчастливливать людей своим прикосновением или менее осязательными способами: мог им, к примеру, открыть то, чего они не замечали раньше. И вот из-за этого своего таланта к жизни, который мамаша и та признавала, и из-за того, что она все корила его за любовь, никак не мог он в свою смерть поверить, а она между тем, притаившись, поджидала его на втором этаже некоего дома на Корриган-стрит. Я был тогда еще парнишкой, и за мной послали, как за ближайшим родственником, не могли же они, само собой, мамаше рассказать, у нее к тому же голова болела. Умер твой папаша, говорят, и дамочки черт-те как расстроились, а особенно миссис Ла Туш. «Какие дамочки?» – спрашиваю, я был тогда смирный парнишка. «Какие? – смеются они. А там были такие красотки, что в краску меня вгоняли. – Шлюхи – вот какие, – отвечают, – твой папаша уже ноги протянул, и забирай-ка ты его, друг любезный, пока у дамочек истерика не началась». Я, само собой, пошел, есть ведь случаи, когда не можешь смыться, обстоятельства сгребли меня за шиворот и толкнули туда. Вот прихожу я, а некоторые там ревут со страху, а иные смеются – все же не каждый день выносят кого-то вперед ногами из веселого дома. Одна только миссис Ла Туш, чье заведение, скандалит, что, мол, дом ее лишился теперь доброго имени. Ну вот, пока мы там судили да рядили, кое-кто из девиц щипал меня, а некоторые целовали, потому как я был красивый парнишка. Да-да, – сказал мужчина из Дениликуина. И пока там все шебаршились, отнесли мы бедного моего папашу на самый верх, а не вниз. Даже миссис Ла Туш, хоть больше всех болтала, удивилась, как же это так. И опять поднялись шум и суета, и поволокли мы вниз покойничка папашу, потом обливаясь, стояло лето, имейте в виду, и одна из девушек сказала, что, мол, в этакую жару молоко прямо в подойнике скисает, ей все коровушки ее мерещились, она была деревенская, дюжая девка, мускулистая, сонная. Таким манером снесли мы покойничка папашу вниз. В тот момент, как выволокли мы его из дому, как раз и небо посветлело. «Ну, а теперь, – говорю, – чего мне делать?» «А это уж твоя забота, Тим, – смеются, – мы тут детей не нянчим, не по нашей это части. Найми, пожалуй, кэб», – говорят они. Да как захлопнут свои чертовы двери. А бедняжка мой папаша остался со мной, все такой же симпатичный, славный, хоть и мертвый. И так же верит в лучшее. Ничего, мол, все образуется. Как рассветет – оно и вправду уж светало, – так и подвернется нам какой-то выход, как всегда бывало. Вдруг, гляжу, в полутьме этой катит цистерна для поливки улиц. А я уж к тому времени холодным потом весь покрылся, и рожица моя от беспокойства совсем вытянулась. «Что это у тебя за приобретенье, сынок?» – спрашивает поливщик. «Мой папаша, – отвечаю. – Он мертвый». Тогда поливщик говорит: «Что ж, если сможет он сюда сигануть, я его возьму на верхотуру». Ну, отправился кое-как папаша на верхотуру, причем чуть не угробил нас, и вот уж катит он по улицам, а мостовые расстилаются под водяными струйками. Хорошо. Никогда я не забуду, как мы ехали. Как ласково журчали струйки по серой мостовой. «Неплохая у меня профессия, – говорит поливщик. – Вот так же будут выглядеть улицы после Судного дня». «Так он, может, уже наступил?» – спрашиваю я нахально. Но поливщик не услышал. И я не стал повторять, не так-то много есть вопросов, стоящих того, чтобы их задать вторично. Так и катили мы себе, сверкая струйками и развлекаясь разговором, как вдруг большие медные трубы полезли со всех сторон и чуть не посшибали нас с цистерны, так что я локтями их отпихивал, а кругом-то приветствуют нас – всё больше шлюхи, повысовывались чуть ли не из каждого окошка, а за окнами накрыты большие столы. А потом вдруг одна дамочка как раззявит губы, и понял я – конец мне, на цистерне верхом сижу, ногами обхватил ее, а сам ерзаю туда-сюда и за покойничка папашу цепляюсь. А он вдруг садится и говорит: «Если будешь падать, сын, растопырь пошире ноги и руки и слетай, как опилки летят, тогда не переломаешь костей». И тут же сам таким вот образом слетает с цистерны в двух кварталах от нашего дома, я поднял его с мостовой и тогда же шишку у себя на голове нащупал, потому как сиганул вслед за ним и стукнулся об него. «Ужас, что у тебя за покойник», – говорит поливщик, глядя сверху. К тому времени и солнце уже взошло. Люди из домов повыбегали, мужчины в ночных фуфайках, дамы в папильотках, знакомые между прочим. «А, – говорят, – это же Тим Кьюсак со своим родителем, опять напился в стельку, старый пес». Вот они как рассудили. А я до поры до времени помалкиваю, больно нужно мне им все объяснять.

– Ну и ну! Это надо же такое рассказать! – сказала женщина с волосатой родинкой.

– Для препровождения времени, – сказал мужчина из Дениликуина, чувствуя, как нерассказанные побасенки тоскливо рвутся наружу из глубины его нутра.

Мегрэ поглядел на лангусту и на бутылочку рислинга за двадцать пять франков.

Тут миссис О’Дауд после передышки, данной сном или еще каким-то орудием милосердия, широко открыла исстрадавшиеся глаза и сказала:

— Отвечай, Жан… Правда это?

– Сколько дам у нас сегодня собралось, а варенья из тутовых ягод нет.

— Я совершенно не понимаю, что господин комиссар хочет сказать…

– Вот так-то, миссис Паркер, – обратилась она к подруге, которая сидела в шляпке на стуле возле кровати. – Замечательно у вас всегда удавалось варенье из тутовых ягод. И свиной студень. Я помню этот студень, как свое собственное лицо. И ни единой щетинки, а они всегда попадаются в студне. Помните?

— У тебя есть счет в банке?

– Помню, – сказала миссис Паркер, утвердительно качнув аккуратной черной шляпкой.

— Я утверждаю, что нет у меня никакого счета в банке, и если б у меня оказалось двести восемьдесят тысяч франков…

Сейчас они начали узнавать друг друга, хотя одна была толстая немолодая, но еще сохранившаяся женщина, а от второй уже почти ничего не осталось.

— Что вы скажете на это, господин комиссар?

– Я давно не готовила студня, – сказала Эми Паркер и даже испугалась от напоминания о многом, чего она больше не делала. – Вот так перестаешь что-то делать, а потом и совсем отвыкаешь.

— Крайне сожалею, мадам, что так расстроил вас. Я воображал, что вы в курсе дела, поскольку ваш муж ничего от вас не скрывает…

Слова звучали как чужие, Эми гипнотизировало приближение смерти. Она словно смотрела в зеркало.

— Теперь я понимаю!

– Помню, у одного моего знакомого была привычка съедать по утрам пинту патоки, смешанной с фунтом отрубей, – сказал мистер Кьюсак. – Каждое утро.

— Что вы понимаете?

Но ему велели замолчать.

— Его поведение за последнее время… Он был слишком кроток… И уж так старался мне угодить!.. Но я чувствовала, что это неестественно. В общем, он подготовлял свой фокус!

Эми Паркер глядела в лицо подруги, на котором опять появилась отрешенность. Она умирает, – думала она, – а я не могу этого постичь по-настоящему. Никогда я ничего не умею понять. И закивала головой. Кивала и не могла остановиться.

Соседи оборачивались, улыбались, ведь эти слова разносились чуть не по всему залу.

– Скорей бы уж отмучилась, – сказала молодая миссис Кеннеди. – Наверно, к вечеру кончится.

— Мари!.. — взывал Рамюэль.

– Я бы не рискнула ни за что поручиться, – сказала миссис О’Дауд. – О-ой! – вскрикнула она, откидываясь назад. – Они-то меня утащат, но, видно, еще не готовы.

— Так ты, значит, мне во всем отказывал, а сам потихоньку копил денежки и готовился удрать… Улепетнул бы, и тогда ищи-свищи ветра в поле!.. А меня бросил бы одну в квартире, за которую, может быть, и не заплачено… Ну нет, шалишь, миленький!.. Два раза ты уже пытался бросить меня, но ведь тебе прекрасно известно, что твой трюк не удался… Вы уверены, господин комиссар, что здесь не замешана какая-нибудь красотка?

Эми Паркер, которой хотелось хоть что-то принять на себя, ибо раз уж она здесь, то надо быть мужественной, наклонилась и взяла подругу за руку, в которой еще тоненько струилась жизнь. И две струйки жизни ненадолго слились и текли вместе.

— Простите, господин комиссар, не лучше ли нам продолжить этот разговор где-нибудь в другом месте?..

Посеревшая, потная старуха, чье лицо не отличалось по цвету от распущенных, свисавших, как два крыла, волос, тихо забормотала о том, что ей виделось то ли сейчас, то ли раньше, не поймешь, потому что все слова были покрыты серой пленкой. И всех, кто был в этой комнате, которая стала меньше от разбухших подушек, от огромной глыбы стеганого одеяла и тяжелых кружевных цепей вязаного покрывала, всех подхватили серые воды, которыми заполнил комнату голос миссис О’Дауд, и они закачались, поплыли на волнах своих, теперь уже печальных воспоминаний, иногда кружась в водовороте вокруг чего-то, что описывала миссис О’Дауд. Но ведь это Эми Паркер держала тонущую руку, это ее, испуганную, нес поток жизни, которая оборачивалась к этим двум душам то страшной, то смешной своей стороной.

— Ах, нет! Нет! — вздохнул Мегрэ. — Погодите, я хотел бы… Официант!.. Что там у вас на этой тачке?..

И он указал на проезжавшую между столиками серебряную тележку с блюдом под выпуклой крышкой.

– Нас ведь семеро было, – рассказывала миссис О’Дауд. – Да, я еще восьмую забыла, она совсем маленькой упала головой в болото и не то утонула, не то задохнулась в грязи, тоже была Мэри, нас ведь всех Мариями назвали в честь божьей матери. И вот все мы, кроме малышей, всегда играли вместе, а иной раз катались на лодке, там у нас была хорошая река, кое-где водорослями и тиной заросла – в тех местах вода была коричневая, – и мы плыли вниз к мостам возле Уллуны и трогали их рукой. Все мосты там мраморные, холодные такие. Я и сейчас в руках этот холодок чувствую. Эти мосты даже солнце не нагревало. И они двигались. Вообще-то это вода двигалась, но нам казалось, что мост. По этому мосту в роскошной двуколке – кабриолет называется – как-то ехала на рынок дама и подарила мне цветок, тот самый, что вы видите сейчас, миссис Паркер. Не говорите мне, что вы его не видите.

— Бараний бок…

– Какой цветок, миссис О’Дауд, милая? – спросила Эми Паркер.

— Прекрасно! Дайте-ка мне ломтик… Возьмите немножко бараньего бока, Люка… И жареного картофеля дайте мне, официант…

Она растерялась, вдруг снова очутившись в этой тесной комнате.

— Унесите эту лангусту… Она совсем несвежая, — заговорила подруга Рамюэля… — Дайте мне то же самое, что и комиссару… Так, значит, мой-то мерзавец откладывал денежки, а я и знать ничего не знала…

– Красный, – ответила миссис О’Дауд. – Он такой красный по вечерам. На подоконнике.

Несчастная была так взволнована, что ей пришлось подправить свой грим, и она принялась за это, встряхивая под скатертью пуховкой, пропиленной пудрой сомнительного розового цвета.

– А, – сказала миссис Паркер. – Это вы про герань?

Чувствовалось, что под столом происходит какая-то неожиданная возня: Рамюэль тихонько толкал ногой Мари Делижар, чтобы она замолчала, а она, не желая понимать этих знаков, яростно молотила его ногу своим каблуком.

– Ну да, – сказала миссис О’Дауд. – А про что ж еще? Мне подарила ее дама из Килларни. Я бы ее сейчас не признала, ведь она тоже, надо думать, умерла. А было это на том самом мосту, где мы с вами стояли, миссис Паркер; вы, верно, помните, там шло стадо овец и до того они нас затолкали, откуда только прыть взялась у этих сонь, что у нас с одежды пуговицы поотлетапи. Помните, как пахла шерсть, у нас же в руках пучки шерсти были, ну точно как туман? А вы сказали: «Мы же не на прогулку приехали, – так вы сказали, – а с целью». Ну если мы не будем выбирать себе цель, – сказала я, – то и прогулок не будет, а что может быть лучше наводнения? Бог ты мой, как вы выискивали в толпе мужа! А я люблю толпу. Люблю заглядывать прямо в ноздри незнакомым людям. Я на незнакомых наглядеться не могу. Прямо рукой погладить их готова. А вы и не знали?

— Ну погоди, негодяй!.. Я тебе отплачу…

— Да вот увидишь, сейчас все выяснится… Я не знаю, откуда комиссар взял…

Те из присутствовавших, кто страдал, копаясь в собственной жизни, от этих слов миссис О’Дауд перестали чувствовать боль и засмеялись.

— Да, да, вы уверены, комиссар? Вы не ошибаетесь? А то мы знаем, какие поклепы возводит ваш брат. Когда полиция ничего разведать не может и садится в лужу, вы невесть что сочиняете, чтобы запутать людей… Может, все это брехня?..

Мегрэ посмотрел на часы: было половина десятого. Он подмигнул Люка, и на того вдруг напал кашель.

Что только она городит? – фыркали какие-то женщины, впрочем, тихо, себе под нос.

Затем Мегрэ наклонился к Рамюэлю и его спутнице, как будто хотел что-то сказать им по секрету:

Но Эми Паркер поняла. Бывают времена, когда мы ничего не понимаем, а бывают – когда мы понимаем все. У нее заблестели глаза.

— Не шевелитесь, Рамюэль… Не поднимайте скандала, это нисколько вам не поможет… Ваш сосед справа — наш человек. А бригадир Люка следит за вами с двенадцати часов дня, он-то мне и сообщил по телефону, что вы здесь…

Перегнувшись через перила моста, она вглядывалась в проплывавшие мимо лица. На одних губы были раскрыты для поцелуя, на других плотно сжаты. Все эти лица колыхал серый поток. И старые письма, и пожелтевшие фотографии.

— Что это значит? — пролепетала Мари Делижар.

— А это значит, мадам, что я не хотел мешать вам сначала хорошенько подкрепиться… Я должен арестовать вашего мужа… Мы сделаем это деликатно, так будет лучше для всех… Заканчивайте ваш обед… Сейчас мы выйдем все вместе, как добрые друзья… Возьмем такси и прокатимся до набережной Орфевр… Вы и представить себе не можете, как ночью спокойно у нас в кабинетах… Гарсон, горчицы! И маринованных огурчиков, если есть…

– Вам нужно полежать тихо, – сказала она миссис О’Дауд. – И не тратить силы.

Мари Делижар, отнюдь не ставшая милее и приветливее от глубокой морщины, которая пересекла ее лоб, ела с жадностью, бросая порой на мужа грозный взгляд. Мегрэ заказал третью кружку пива и, вновь наклонившись к Рамюэлю, прошептал ему одно доверительное сообщение:

Она сама изнемогала от беспрерывной суеты.

— Представьте, нынче днем, в четвертом часу, я вдруг вспомнил, что вы были старшим сержантом…

– Здесь такая духотища, – сказала, открывая окошко, женщина с волосатой родинкой. – Прямо в сон клонит.

— А ты всегда говорил, что был лейтенантом, — проскрипела неумолимая Мари Делижар, не упускавшая случая уязвить Рамюэля.

Мужчине из Дениликуина, мистеру Кьюсаку, у которого щипало от дыма глаза и после горького неперебродившего пива появилась отрыжка, очень хотелось рассказать какую-нибудь историю, нечто потрясающее, но потрясающе правдивое, чтобы все на него смотрели и вспоминали потом, но, сколько он ни пытался, ничего такого не приходило ему в голову, и он молча откинулся на спинку стула, тощий человек со впалыми щеками и синеватым подбородком, приехавший сюда, как видно, лишь затем, чтоб увидеть еще один труп в этом мире. К тому времени все устали ждать. Одна лишь герань ярко пылала на подоконнике в наступающих сумерках.

— Но ведь быть старшим сержантом тоже неплохо, мадам!.. На старшем сержанте лежит все письмоводительство в роте… и как раз мне вспомнились годы моей военной службы, теперь уже, конечно, далекие годы, как вы справедливо думаете…

Никто не мешал Мегрэ наслаждаться жареной картошкой, приготовленной поистине превосходно — снаружи хрустящая корочка, внутри тающая мякоть.

Потом явился муж, которого услали прогуляться и отвлечься. У постели больной он только всем надоедал. Иногда его любовь к жене проявлялась в очень неприятной для других форме – он начинал лизать ей руку, словно слепой пес, и тихонько подвывал, скаля зубы, правда все еще белые и крепкие.

— Наш ротный командир старался появляться в казарме как можно реже, и увольнительные солдатам, да и другие документы обычно подписывал старший сержант — от имени ротного, понятно… И подпись он подделывал так хорошо, чти капитан никогда не мог отличить, что именно он подписал собственноручно, а что было творением рук старшего сержанта… Ну, что вы на это скажете, Рамюэль?..

Никто не тревожился об О’Дауде. Он стал просто развалиной. Что с ним будет? Кто возьмется его кормить и чинить ему одежду? Сострадание быстро идет на убыль. Лучше всего, если бы он лег, как собака, под смородиновый куст и умер. Тем, разумеется, и кончится, но не сразу.

— Не понимаю… И так как я уверен, что вы не собираетесь арестовать меня, не имея полагающегося по закону ордера, я хотел бы знать…

Муж ощупью пробирался по комнате, натыкаясь на сдвинутую с привычных мест мебель и на людей, неожиданно возникавших у него на пути, неуклюжий, грузный человек, одевавшийся в кромешной тьме, что сразу было видно. Он походил на беспорядочную груду одежды. Из глаз его текло, быть может, то были слезы или же гной. И если он не владел своим лицом, то все же не высказывал своего горя, по крайней мере так ему казалось, потому что все было скрыто от него темнотой.

О’Дауд медленно продвигался вперед. Некоторые с явным страхом шарахались от его узловатых рук. Другие были деликатнее и с равнодушным видом как бы невзначай отступали в сторонку.

— Не беспокойтесь, я получил ордер в финансовом отделе прокуратуры… Вас это удивляет, а?.. Однако же это случается, и довольно часто… Расследуется какое-нибудь дело… И вдруг невольно открывают другое правонарушение, совершенное несколько лет назад и как будто всеми уже забытое… У меня в кармане лежат векселя, врученные мне неким Атумом… Что ж вы не кущаете?.. А десерт вас не соблазняет, мадам?.. Гарсон, мы хотим рассчитаться. Каждый платит за себя, верно? Сколько с меня? Я брал бифштекс, потом эту штуку, что развозили в тележке, — бараний бок, так, кажется? Три порции жареной картошки и три кружки пива. У тебя есть спички, Люка?

– Где миссис О’Дауд? – беспомощно спросил старик, растерявшись в этой толпе. – Скажите, ей стало лучше?

Глава 11

– Миссис О’Дауд чувствует себя не хуже, чем это возможно в ее положении, – проговорила миссис Кеннеди, ни на миг не забывавшая, что ее кузина проходит стаж больничной сиделки. – Сядьте тут. И сидите тихонько. Не надо никому мешать.

Необычайный вечер в Уголовной полиции

Темный, как всегда, подъезд, за ним широкая лестница, едва освещенная слабыми и висящими далеко друг от друга лампочками, и бесконечный коридор с бесчисленными дверьми. Мегрэ любезно сказал запыхавшейся Мари Делижар:

Она повела старика по его собственной комнате к кровати, в которой он главенствовал столько лет и где познал столько неуловимой поэзии, сколько выпало на его долю.

— Ну, вот мы и пришли, мадам… Передохните немножко…

– Ну, чего тебе? – проворчала миссис О’Дауд, не поднимая век.

В коридоре горела одна лампа; по нему, беседуя, прохаживались два человека — Освальд Дж. Кларк и его солиситор.

Больше она ничего не могла сделать для мужа. Даже волосы ее стали слишком тяжелыми.

– Я немного посижу тут, – сказал он.

В конце коридора находился зал ожидания, одна стенка которого была застеклена, что позволяло полицейским в случае надобности наблюдать за посетителями. В зале ожидания имелась кое-какая обстановка: стол, покрытый зеленым сукном, кресла, обитые зеленым плюшем, на каминной полке — часы в стиле Луи-Филиппа, совершенно такие же, как в кабинете Мегрэ, и точно так же не ходившие уже много лет. По стенам, в черных рамках, висели фотографии полицейских, павших при исполнении служебного долга.

И пощупал стеганое одеяло из шестиугольных лоскутков, похожих на пчелиные соты.

На креслах, в темном уголке, сидели две женщины — Шарлотта и Жижи.

А в самом коридоре на скамье, между двумя жандармами, ждал Проспер Донж, по-прежнему без галстука и в башмаках без шнурков.

Почему-то жена не протянула ему руку, быть может, она уже ушла от него и он больше ничего для нее не значил. Но она все так же цеплялась за руку Эми Паркер. Иногда человеку хочется поведать свои самые сокровенные тайны новому другу. А Эми Паркер, старый друг, после долгого отсутствия стала новым. И женщины держались за руки. Еще многое им было нужно рассказать и показать друг другу.

— Сюда, сюда, Рамюэль!.. Войдите, это мой кабинет… А уж вы, мадам, соблаговолите пока посидеть в зале ожидания… Проводи ее, пожалуйста, Люка.

– Я вам еще не говорила, миссис Паркер, – сказала миссис О’Дауд, еле шевеля губами.

И улыбнулась.

Мегрэ отпер свою дверь. Он улыбнулся, представив себе, как в зале ожидания столкнутся три женщины… Вот уж, верно, будут обмениваться тревожными и язвительными взглядами.

– О чем, дорогая? – спросила миссис Паркер.

— Входите, Рамюэль!.. Вы бы лучше сняли пальто, я думаю, у нас с вами будет долгий разговор…

И наклонилась поближе. Она сомневалась, что расслышит.

На столе горела лампа под зеленым абажуром. Мегрэ снял пальто и котелок, взял из подставки трубку, отворил дверь в инспекторскую.

– Про фуксии, – выговорила миссис О’Дауд. – Вырублены все.

Право, во все комнаты Уголовной полиции, обычно безлюдные по ночам, теперь как будто нарочно набилась весьма пестрая публика. В инспекторской на письменном столе пристроился Торанс, сбив набекрень мягкую фетровую шляпу, он курил сигарету, а перед ним сидел на стуле какой-то старикашка с растрепанной бородой, пристально разглядывавший носки своих штиблет с резинкой.

И Эми Паркер услышала, как задребезжали красные колокольчики. Ощутила горячее дуновение утра. Она вгляделась в миссис О’Дауд, в ее глаза, ставшие густо-золотыми от мыслей о чем-то, сейчас уже невозможном.

Тут был еще Жанвье, который, пользуясь свободной минутой, переписывал свой рапорт, одним глазком присматривая за пожилым мужчиной, похожим на отставного унтера.

– Только сейчас, – сказала она, – я в первый раз увидела твое лицо, Эми.

— Вы кто? Швейцар? — спросил Мегрэ. — Зайдите ко мне на минутку.

Эми Паркер покраснела, потому что никто еще не говорил с ней так задушевно.

Тут О’Дауд, который ничего не мог понять из разноголосого говора вокруг его собственной кровати, замолотил кулаками воздух и злобно закричал:

Он пропустил этого человека вперед, тот вошел с фуражкой в руках и сначала не заметил Рамюэля, старавшегося держаться подальше от света.

– Убирайтесь вон отсюда, дайте нам хоть умереть без посторонних!

— Вы швейцар в доме 117 по улице Реомюра. Верно?.. В один прекрасный день некий Проспер Донж снял в этом доме конторское помещение, и с тех пор вы пересылаете ему корреспонденцию, поступающую на его имя. Взгляните… Узнаете вы Донжа?

Однако распорядительницы, считавшие, что смерть – дело общественное, немедленно призвали его к порядку.

Швейцар повернулся и, взглянув в тот угол, где сидел Рамюэль, покачал головой.

А женщина с волосатой родинкой подошла и, подсунув эту свою родинку к лицу миссис О’Дауд, осведомилась:

— Гм, гм… — буркнул он. — Сказать по правде… Нет, не могу утверждать… Столько их перебывало… Ведь помещение-то снято было больше трех лет тому назад… Так ведь? Не знаю, может, я ошибаюсь, но, кажется, Донж бороду носил. А впрочем, кто его знает, может, борода у кого-то другого была…

– Вы уверены, что вам не нужен священник, дорогая?

— Благодарю вас… Можете отправляться домой, пройдите вон в ту дверь…

– На кой он мне? – спросила миссис О’Дауд.

С одним покончили. Мегрэ снова отворил дверь в инспекторскую, позвал:

– Ну, на всякий случай, – не унималась услужливая соседка.

В эту минуту О’Дауд, на которого дохнуло леденящим холодом, сжал рукой стеганое одеяло, и откуда-то из самой глубины его нутра, из черной бездны вырвался крик, от которого все задрожало:

— Господин Жем… Ну, как вас назвать? Не знаю вашей фамилии… Войдите, прошу вас… И скажите мне…

– Ох, Кэти, Кэти, неужели ты меня покинешь? Как же я останусь совсем один?

Миссис О’Дауд была очень спокойна.

– Не надо мне никакого священника. Я не боюсь. Я сама могу за себя ответить. Слава богу.

На этот раз не пришлось ждать ответа. Увидев Рамюэля, старикашка вздрогнул.

Тут поднялся такой гомон похвалы, порицания, неодобрительное щелканье языком, плач несчастного старика – некоторые к этому плачу только и прислушивались, потому что не так уж часто услышишь, как плачет мужчина, да к тому же еще такой великан, – что никто не заметил прихода доктора, который, благополучно приняв младенца в Финглтоне, неожиданно появился в комнате.

— Ну что?

Доктор был конфузливый и неуверенный молодой человек, который так мало пользовался учеными словами, что ему не доверяли, хотя и прибегали к его услугам и даже оплачивали их. Иногда, окончательно вымотавшись за день, он жалел, что не стал фокусником.

— В чем дело?

– Ну, как себя чувствуем? – спросил он, обращаясь ко всем и к каждому в отдельности.

— Узнаете вы его? Старик разгорячился.

А еще лучше быть жонглером. Восхищать зрителей фейерверком цветных шариков.

— И мне придется идти в суд, давать показания? Так, что ли? Меня будут мариновать два-три дня в зале для свидетелей, а кто в это время будет сидеть в моем агентстве?.. А когда я выступлю с показаниями, мне будут задавать всякие неприятные вопросы, и адвокаты примутся наговаривать на меня и то и се, только чтобы очернить меня… Нет уж, покорно благодарю, господин комиссар!

Она ужасно страдает, но держится молодцом, с важностью сообщила миссис Кеннеди. Недавно она просила сделать ей укольчик, какой-нибудь легонький, – добавила миссис Кеннеди.

И вдруг спросил:

Молодой доктор обрадовался возможности что-то извлечь из своего чемоданчика, в который пытались заглянуть двое ребятишек.

— А что он наделал?

Но Эми Паркер, державшая подругу за руку, уже знала, что она мертва. Надо сказать об этом, – мелькнуло у нее в голове. Но эти великие и страшные слова застряли у нее в горле.

— Много всякой всячины… Между прочим, задушил двоих — мужчину и женщину… Женщина — богатая американка…

– Миссис О’Дауд, – проговорила она наконец, – умерла.

— Назначена награда?

И выбежала, прижимая ко рту носовой платок, чтобы сдержать рыдания.

— Да, и довольно крупная…

Она не так уж часто плакала и сейчас не хотела, чтобы посторонние видели ее слезы.