Но что там делать после того, как выпьешь один или два аперитива, уплатив гораздо дороже, чем на борту «Аквитании»? Камни мостовых раскалились от солнца. Нищие дёргали вас за рукав, торговцы насильно надевали вам на шею ожерелья из стекляшек или совали вам в руки разноцветные бумажники.

Когда Донадьё проходил мимо каюты номер семь, ему показалось, что он слышит приглушённую ссору, но спустя несколько минут он встретил Гюре, уже шагавшего по палубе. Гюре купил себе пиджак из мягкой шёлковой ткани и васильковый галстук. Волосы он смазал бриллиантином.

Лесоруб, угрожавший сойти в Дакаре и пересесть на итальянское судно, уже больше не говорил об этом. Офицеры тоже вернулись на борт.

В воздухе пахло грозой. В течение нескольких минут видны были даже широкие полосы косом» дождя, но они лишь подали несбывшуюся надежду, и сумерки с медно-красным заходящим солнцем были самые жаркие за время всего рейса.

Это была последняя стоянка в Африке. Теперь начнётся однообразный переход через открытое море с единственной остановкой в Тенерифе и, наконец, Бордо. Пассажиры покупали подарки для своих родственников и друзей — всё одно и то же: мелкие предметы из слоновой кости, плохо выточенные деревянные статуэтки, бумажники или сумочки из разноцветной кожи.

Донадьё не полюбопытствовал выйти на палубу при отплытии. Из своей каюты он слышал, как шумно и торопливо покидали корабль те, кто должен был остаться на берегу, как они выкрикивали поручения и советы уходящим в море.

Бассо был по-прежнему заперт в карцере, и Донадьё получил разрешение выводить его на прогулку два раза в день на палубу третьего класса: рано утром и довольно поздно вечером.

В первое утро Матиас пришёл к нему крайне взволнованный:

— Доктор! Идите скорее… У него был приступ бешенства… Он всё переломал…

Это было не так трагично. И даже довольно живописно. Бассо, запертый в одиночестве в обитой матрацами камере, не метался, не кричал, не бил кулаками в переборки, как это бывает в восьмидесяти девяти случаях из ста. Но терпеливо, кончиками ногтей он распорол холст своего матраца, потом обивку переборок.

Когда доктор вошёл в камеру, Бассо, всё ещё одетый в свою шинель, которую он отказывался снять, сидел на горе перьев и тень улыбки блуждала по его бледным губам.

— Где Изабель? — спросил он.

— Какая Изабель?

— Моя жена! Пари держу, что она развлекается с офицерами. Она любит офицеров, Изабель…

Он старался засмеяться, несмотря на недовольную гримасу. Потом почти сразу же произнёс какие-то бессвязные слова, уголком глаза наблюдая за доктором. Казалось, что он делает это нарочно, что он испытывает злорадное удовольствие, обманывая всех вокруг.

— Я напрасно пытался убедить капитана, чтобы вас снова поместили в вашу каюту.

Бассо, который делал вид, что не слушает, очень хорошо понимал всё, что ему говорили.

Он отказался умываться и бриться. Он даже бросил к ногам Матиаса кувшин с водой, которую тот принёс ему.

Вечером Донадьё снова зашёл в камеру.

— Если вы будете вести себя спокойно и согласитесь умываться и бриться, капитан разрешит нам обоим прогуляться по палубе.

— По верхней палубе? — с иронией спросил Бассо.

— Неважно по какой. Вы будете на воздухе…

Было странно видеть, как легко Бассо переносил жару в камере. Донадьё выдерживал там только несколько минут; к тому же там царил тошнотворный запах.

Однако Матиас убирал камеру два раза в день. Сидя на койке, где переменили матрац, безумец смотрел, как молча движется санитар, или же карандашом, который потребовал, рисовал что-то на двери, единственной не обитой матрацами поверхности.

Рядом со странными, очень удлинёнными лицами, напоминавшими «Девственниц» Мемлинга, там можно было видеть сложные алгебраические уравнения или химические формулы.

Прогулки проходили хорошо. Матиас должен был следовать за Донадьё и Бассо на расстоянии, чтобы вмешаться в случае необходимости, но в этом надобности не оказалось. Китайцы, лежавшие на палубе, отодвигались, пропуская сумасшедшего и доктора, и вяло смотрели на них.

Оба они говорили мало. Иногда благодаря своему терпению Донадьё удавалось выжать из Бассо несколько разумных фраз.

— Вот увидите, что в Бордо они меня засадят. Брат моей жены тоже врач. Это он устроил меня в Африку.

На этом осмысленная речь и кончилась! Он начал импровизировать:

— Африка… деньги… у меня их нету… ту-ту… пиф-паф… Пентагон… Патагония…

Донадьё сильно сжал ему руку и проворчал:

— Замолчи!

И Бассо бросил на него испуганный взгляд, чуть не улыбнулся, но всё же продолжал своё:

— …Агония и…

Разве можно было сказать, насколько сумасшедший действительно сошёл с ума?

В тот вечер, когда огни Дакара исчезли за кормой корабля и он водил своего пленника в темноте переднего полубака, Донадьё пытался понять это.

Бассо вёл себя благоразумно, ничего не говорил, глубоко вдыхал ночной воздух, глядя на небо, где в просвете между облаками блестело несколько звёзд. Недалеко от них какой-то палубный пассажир заводил патефон и слушал арабские пластинки.

Донадьё и сумасшедший были освещены только рассеянным светом, доходившим до них с палубы первого класса, где бармен ставил на/столы чашки в ожидании того, что пассажиры выйдут из ресторана.

На Бассо была его шинель, но он забыл надеть своё кепи, и его бесцветные волосы были растрёпаны. Он уже три дня не брился; из-за желтоватой бороды он казался более худым и вместе с тем более мужественным. Под сукном шинели цвета хаки на нём была только мятая пижама, а босые ноги были засунуты в домашние туфли.

Иногда Донадьё бросал на него короткий взгляд, но этот взгляд никогда не ускользал от сумасшедшего, у которого всё не проходила потребность делать пируэты, улыбаться или произносить бессвязные слова.

Он не был симулянтом. Это был любопытный случай. Казалось, ему даже принесло облегчение начало мозгового расстройства и он делал всё возможное, чтобы ещё усилить его.

— Пиф!.. Паф!.. Снаряд взрывается!.. Голова взрывается!.. Автобус на трёх колёсах спотыкается…

Он, как дети, любил придумывать рифмы, и его речи иногда звучали, как стихи или песенки. Он то и дело подражал выстрелам:

— Пиф!.. Паф!..

Он искал глазами свою жену. Он спросил:

— А где Изабель?

— Обедает.

— С офицерами?

Донадьё уже знал, что в Браззавиле Изабель слыла любовницей большинства офицеров и что она почти не скрывала это от своего мужа.

— Пиф!.. Паф!..

Может быть, поэтому Бассо и делал вид, что стреляет по всякому поводу? Они были одного возраста, он и Донадьё. Только Донадьё учился в Монпелье, а Бассо в Париже. Иначе они могли быть знакомы с отроческих лет.

Бассо знал, что его спутник думает о нём, пытается понять. Разве не хотелось ему временами сказать доктору: «Ну вот! Я болен. Я сошёл с ума. Может быть, это и излечимо, но я не хочу вылечиться, потому что…»

Нет! Они шли рядом, словно чужие, и даже хуже, так как Донадьё мог смотреть на Бассо только как на подопытное животное.

Был момент, когда врач вдруг поднял голову, угадав в темноте чьи-то фигуры на палубе первого класса. На фальшборт облокотилась какая-то пара. Сумасшедший, который тоже посмотрел туда, произнёс, словно желая успокоить своего спутника:

— Это не она…

Для него существовала только одна женщина, его жена. Та, что шепталась с Гюре там, наверху, была мадам Дассонвиль, лёгкий смех которой время от времени доносился до них.

— Вернёмся! — сказал Донадьё, взяв Бассо под руку.

Он вспомнил о том, как один его товарищ однажды сказал ему на борту другого теплохода, который, пройдя Красное море, пересекал Суэцкий канал: «Тебя надо прозвать Отцом небесным». Он не засмеялся. В самом деле, у него была мания заниматься другими, не для того, чтобы вмешиваться в их жизнь, не для того, чтобы придать себе важности, а потому, что он не мог оставаться равнодушным к существам, проходившим мимо него, жившим на его глазах, стремившимся к радости или катастрофе.

Он только что заметил Гюре там, наверху, и уже торопился избавиться от Бассо, которого он, как обычно, запер в камере, предварительно дружески потрепав по плечу.

Но доктор не сразу вышел на палубу.

Он остановился у двери каюты номер семь, мгновение прислушался и постучал.

— Войдите!

Он должен был признать, что голос мадам Гюре, в особенности когда она была в плохом настроении, звучал вульгарно и неприятно.

Открыв дверь, он увидел спящего ребёнка, а на диване напротив него мадам Гюре, которая лежала в чёрном платье, с босыми ногами, положив руку под голову.

Сколько времени лежала она так, устремив мрачный взгляд в потолок?

— А, это вы, доктор!

Она поспешно вскочила, нашла свои туфли, отбросила волосы, закрывавшие ей лицо.

— Вы видели моего мужа?

— Нет. Я иду из третьего класса. Как малыш?

— Всё также!

Она сказала это так безнадёжно, что в голосе её даже не послышалось ни любви, ни тоски. В самом деле, это был безнадёжный случай. Собственно говоря, ребёнок не был болен, по крайней мере у него не было определённой болезни, которую можно было бы лечить.

Ребёнок не получался, как говорят добрые люди. Он ел, и это не приносило ему никакой пользы, он оставался таким же худеньким, дряблым, капризным и, как все больные дети, хныкал целыми часами.

— Через три дня климат изменится.

— Я знаю, — сказала она снисходительно. — Если вы встретите моего мужа…

— Обед, наверное, ещё не кончился.

Она поела немного холодного мяса и апельсин. Остатки ещё лежали на ночном столике. Она сама захотела, чтобы было так. Ей предложили есть вместе с детьми, на полчаса раньше остальных пассажиров, в то время как её муж или Матиас могли оставаться в каюте с ребёнком.

— Я не хочу одеваться, — ответила она. — Я не хочу также, чтобы на меня смотрели, как на диковинное животное.

И Донадьё подумал о Бассо, который делал приблизительно то же самое, отказывался бриться, даже умываться, и погружался с порочной радостью в зловонный воздух своей берлоги.

— Если так будет продолжаться, — сказала она спокойно, — мне придётся попросить у вас веронал.

— Зачем?

— Чтобы убить себя.

Что это было? Романтическая поза? Хотела ли она взволновать его, заставить пожалеть её?

— Вы забываете, что у вас ребёнок!

Она пожала плечами, бросив взгляд на диван, где спал малыш. Стоило ли в самом деле говорить о ребёнке? Станет ли он когда-нибудь похожим на человека?

— Я дошла до крайности, доктор. Мой муж этого не понимает. Бывают моменты, когда мне хочется убить его.

Гюре был там, наверху. Он стоял, облокотившись на фальшборт над океаном, прижавшись плечом к тёплому плечу мадам Дассонвиль, аромат духов которой он вдыхал. Быть может; их пальцы встретились на перилах и переплёлись украдкой? Её муж остался в Дакаре. Она была одна. Её каюта была последней в конце коридора, а девочка спала вместе с гувернанткой на противоположной нечётной стороне.

— Потерпите немного. Мы уже прошли больше половины пути. В Бордо…

— Вы думаете, во Франции что-нибудь изменится? Для этого нет никаких причин. Будет всё то же мучение…

Были моменты, когда она становилась особенно вульгарной.

— Вы сделаете лучше, если дадите мне два пакетика веронала, и мы все успокоимся…

Глаза у неё были сухие. Рот сложился в гримасу отвращения и презрения.

— Что мне сказать вашему мужу? — вздохнул доктор, переходя в отступление.

— Ничего… Так будет лучше… Пусть он остаётся на воздухе как можно дольше. Это единственный способ избежать ссор.

Гюре и мадам Дассонвиль отошли от фальшборта, сели за столик на террасе и стали пить кофе. В их позах заметно было отсутствие стыдливости, которое часто афишируют счастливые любовники.

Они беспрестанно улыбались, смотрели только друг на друга и разговаривали, склонив голову так, что каждая незначительная фраза превращалась в признание.

Помощник капитана по пассажирской части сидел вместе с Лашо и Барбареном, который заказал старого вина и набивал свою трубку.

— Сыграем в белот? — предложил лесоруб, сидевший за соседним столиком.

— До тысячи, если хотите. Я собираюсь лечь пораньше.

— Вы будете играть, Гюре?

Сделав вид, что он смутился, и наслаждаясь этим ложным смущением, Гюре ответил:

— Сегодня не буду.

Донадьё перехватил взгляд, который мадам Дассонвиль бросила на помощника капитана. Казалось, он говорил:

«Вы слышали? Так вам и надо! Терпеть вас не могу!»

Бармен принёс карты, скатерть и корзиночку с жетонами. Лашо ворча отодвинул своё плетёное кресло. Новые пассажиры, ещё не привыкшие к обстановке, ходили вокруг палубы и бросали завистливые взгляды на завсегдатаев бара.

Помощник капитана встал, на мгновение исчез, и несколько минут спустя патефон заиграл блюз.

Большинство танцующих мужчин занимались другими делами. Двое офицеров играли в белот с Барбареном и лесорубом. Капитан слушал Лашо, который рассказывал ему истории об авариях в открытом море.

В тот самый момент, когда доктор повернул голову к Гюре и мадам Дассонвиль, оба они поднялись, но не для того, чтобы отправиться на прогулку, — они стали танцевать.

Под танцевальную площадку была отведена вся кормовая часть прогулочной палубы. Центр её был ярко освещён с террасы бара. По сторонам, в уголках, царил полумрак. Снизу пассажиры второго класса видели, как двигалась эта пара.

А Гюре всё время уводил свою партнёршу в тень, наклонял голову, касался щекою её щеки. Она не отталкивала его, но искала глазами помощника капитана.

Гюре же, казалось, бросал вызов всему миру. Он преобразился. Он уже не был маленьким счетоводом, который стеснялся того, что его из жалости приняли в первый класс с билетом второго класса. На нём был новый пиджак, васильковый шёлковый галстук.

Когда танец кончился, пара остановилась, ожидая второй пластинки.

Было уже поздно, потому что обед начался только после того, как отошли от Дакара. Капитан прогуливался по палубе в сопровождении главного механика. Они, вероятно, говорили об инспекции, производившейся днём.

— Если не будет бури, — говорил Лашо, — мы, может быть, и выдержим. Но подождите, впереди ещё Гасконский залив! В это время года там наверняка будет неспокойно.

Пара станцевала только три танца. Потом мадам Дассонвиль, стараясь обратить на себя внимание, простилась со своим кавалером, кивнула остальным пассажирам и направилась к каютам.

Что до Гюре, то он просидел ещё около пятнадцати минут, то и дело посматривая на часы, маленькими глотками выпил рюмку коньяка, устремив перед собой блаженный взгляд.

Наконец он тоже встал, неловко попрощался с доктором, которому пришлось подвинуться, чтобы пропустить его, и с деланно-небрежным видом ушёл в глубь теплохода.

Донадьё не нужно было следовать за ним. Он и так знал, что Гюре не войдёт в каюту номер семь, а крадучись направится в конец коридора. Он знал также, что на мадам Дассонвиль будет роскошный вышитый шёлковый халат, в котором она однажды заходила к врачу, чтобы попросить аспирин.

Донадьё встал и десять раз обошёл палубу, один, крупными размеренными шагами, спустился к себе в каюту, медленно разделся, вынул из шкафа горшочек с опиумом, трубку, ночник, иголки.

Он курил не больше, чем обычно, потому что привык держать себя в рамках. Его мысли не путались. Они были всё те же и вертелись вокруг тех же существ, с той только разницей, что эти существа стали для него более безразличны.

Какое ему было дело до того, что Гюре в это самое время лежал в объятиях мадам Дассонвиль, наслаждаясь её свежим и гармоничным телом? Какое ему было дело до того, что мадам Гюре от усталости и тошноты уже начала равнодушно смотреть на ребёнка, который никак не мог приспособиться к жизни? И до того, что Бассо писал уравнения на стенах своей камеры? И до того, что Лашо…

Он без усилия протянул руку, повернул выключатель, дунул, чтобы потушить масляный ночник, и закрыл глаза. Последняя его мысль была о том, что поднимается ветер и что судно накренилось на левый борт: он чувствовал это, потому что лежал, прижавшись спиной к переборке.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Лашо, лесоруб и некоторые другие пассажиры уже не ходили в тропических шлемах, и накануне вечером две-три женщины гуляли по палубе в манто.

«Аквитания» обогнула Зелёный Мыс; вода казалась более прозрачной, небо уже не таким тяжёлым, хотя разница ощущалась не очень сильно. Но всё-таки все подбодрились.

А кроме того, в то утро начинался праздник, и все сразу же почувствовали, что этот день будет не «похож л а другие.

Дети, которых набралось теперь около пятнадцати, были очень возбуждены, потому что им обещали игры. Девушки и женщины подстерегали пассажиров на каждом повороте палубы.

— Возьмёте у меня несколько билетов денежно-вещевой лотереи?

Одна мадам Бассо продала их целых двести! Она так много ходила по палубе, так много суетилась, что на спине у неё образовались пятна, а под мышками большие полукружия от пота.

Мадам Дассонвиль тоже просили помочь, но она появилась только около одиннадцати часов утра, в очень элегантном платье, небрежно держа в руках билеты. Она подошла к Лашо, который беседовал с Барбареном.

— Сколько вы у меня купите билетов, мсье Лашо? — спросила она.

Он оглядел её с ног до головы. Она оторвала билеты и положила их на стол.

— У меня уже есть билеты, — проворчал Лашо.

— Неважно. Я даю вам двадцать, ладно?

— Я вам сказал, что у меня уже есть билеты.

Она не поняла, что он говорит серьёзно, продолжала настаивать, и тогда он оттолкнул рукой билеты, которые, как нарочно, разлетелись но палубе. Мадам Дассонвиль нагнулась, чтобы поднять их, а Барбарен, сконфуженный, помогая ей, прошептал:

— У меня тоже есть билеты… Но я всё-таки возьму у вас пять…

В это время терраса бара была почти пуста, и пассажиры не поняли, почему мадам Дассонвиль стремительно прошла по палубе, сдерживая слёзы, и резко захлопнула за собой двери своей каюты.

Помощник капитана по пассажирской части вместе с матросами и стюардами подготовлял игры на вечер: собирались тянуть канат, бегать в мешках, соревноваться в бросании мяча, драться подушками, а посреди ресторана выставляли призы, собранные для денежно-вещевой лотереи. Там были главным образом флаконы с духами, купленные пассажирами у корабельного парикмахера, куклы-фетиши, несколько бутылок вина и шампанского, шоколад, наконец предметы из слоновой кости, приобретённые на стоянках и уже надоевшие своим владельцам.

У Донадьё всё утро было занято, потому что опять заболели два китайца, а кроме того, было много народа во время приёма пассажиров третьего и второго классов.

В половине двенадцатого он находился в своей каюте в обществе одной пассажирки.

— Вы можете одеться! — сказал он ей.

Часто бывало, что пассажиры, особенно женщины, вместо того чтобы прийти в лазарет, являлись к нему в каюту. И доктор, который не любил, чтобы его беспокоили, находил способ отомстить им.

На этот раз к нему пришла пассажирка, которую он никогда не замечал, полная блондинка. Ей больше подошло бы угощать чаем в маленькой провинциальной гостиной, чем в колониях. Она старалась казаться хорошо воспитанной. Чтобы извиниться за своё вторжение, она без конца произносила фразы, которых Донадьё уже не слушал.

— Вы меня понимаете, доктор, ведь довольно неприятно на корабле, где за каждым вашим шагом наблюдают и обсуждают каждый ваш поступок…

Он слушал, неопределённо глядя на неё. На ней было розовое платье, под которым колыхалась пышная грудь.

В конце концов эта дама объяснила, что она боится, не аппендицит ли у неё, и что для собственного успокоения…

— Вы знаете, как это бывает, доктор. Вообразишь бог знает что… Не можешь заснуть…

— Раздевайтесь!

Он говорил серьёзно, глядя в сторону, и делал вид, что занят другим делом, пока пациентка колебалась.

— Раздеться совсем?

— Ну конечно, мадам.

Его забавляло то, что он заставляет раздеться догола эту самоуверенную и полную собственного достоинства даму.

Он услышал шуршание ткани.

— И пояс тоже?

— Это необходимо.

И когда он обернулся, она в самом деле была голая и стояла в каюте, совсем белая, не зная, куда девать руки и куда смотреть. Плечи и шея у неё потемнели от солнца.

— Не знаю, почему мне так стыдно…

Тело у неё было полное, но крепкое, со множеством ямочек.

Иногда она наклонялась, чтобы поймать свои чулки, которые сползали вниз.

Донадьё неуверенно осмотрел и ощупал её.

— У вас ничего нет! Вы испугались, потому что у вас закололо в боку. Вы, наверное, слишком быстро поднялись по лестнице.

Тем дело и кончилось. Она одевалась и теперь уже перестала стесняться. Она говорила. Не торопилась. Пристёгивала к поясу чулки, искала своё бельё, разбросанное на кресле.

— Африка не слишком меня испортила, не так ли? Правда, я всегда следила за собой…

Она была в рубашке, когда в дверь постучали. Тут она испугалась, как будто её застали на месте преступления, и с умоляющим видом посмотрела на Донадьё.

Доктор лишь на несколько сантиметров приоткрыл дверь каюты и увидел, что в коридоре ждёт Жак Гюре.

— Я приму вас через несколько минут, — сказал он.

А пассажирка кончила одеваться, подняла с полу шпильку, посмотрела вокруг, не забыла ли она чего-нибудь.

— Сколько я вам должна, доктор?

— Вы мне ничего не должны.

— Но всё-таки… Мне неудобно…

— Да нет же! Нет!

Глаза Донадьё смеялись, но только глаза, и он представлял себе свою жертву в постели, инертно наслаждающуюся ласками. Он был уверен, что не ошибся. Это была женщина именно такого типа…

Он поискал глазами Гюре, не увидел никого в коридоре, вернулся к себе в каюту, чтобы вымыть руки, и уже вытирал их, когда снова постучали.

— Войдите!

Это был Гюре, который старался держаться уверенно, но по-видимому был смущён…

— Садитесь!

Гюре сел на край кресла и принялся мять свою фуражку из сурового полотна, которую он теперь носил вместо шлема.

— Вы заболели?

— Нет… То есть… Я хотел бы сначала задать вам один вопрос… Как вы думаете, мой сын будет жить?

Доктор цинично пожал плечами, потому что он знал, что его собеседник пришёл сюда не для того, чтобы спрашивать об этом.

— Я уже говорил вам, — проворчал он.

Жужжал вентилятор. Сквозь иллюминатор в каюту проникал пучок солнечных лучей шириною в двадцать сантиметров и рисовал на переборке дрожащий диск.

— Я знаю!.. Это моя жена волнуется!.. Вы, должно быть, меня осуждаете, не так ли?

Нет! Врач играл ножом для разрезания бумаги и ждал, когда Гюре заговорит о серьёзных вещах. Пока это были фразы, только фразы, которые Гюре произносил, чтобы придать себе храбрости. И Донадьё с нетерпением старался угадать, к чему он клонит.

Гюре удавалось придать себе непринуждённый вид, говорить без напряжения.

— Вы знаете, что мне становится плохо при самой лёгкой качке? Я не могу и часа пробыть в каюте. Вот даже здесь, сейчас, меня бросает в пот…

Это была правда. Лоб у него покрылся испариной, так же как и верхняя губа, на которой блестели, мелкие капельки пота.

— На палубе, на воздухе мне легче… А всё-таки, это путешествие для меня пытка… Моя жена не всегда это понимает…

Донадьё протянул ему пачку сигарет, и Гюре машинально взял одну, стал шарить по карманам в поисках спичек.

— Моя жена не понимает также, что все заботы лежат на мне… Я говорю вам об этом потому, что…

«Наконец-то! — подумал Донадьё. — Потому что… Как ты выйдешь из положения, мой мальчик?»

Мальчик никак не выходил из положения, напрасно стараясь найти нужные слова. Наконец он бросился вперёд, очертя голову:

— Я пришёл попросить у вас совета…

— Если это относится к медицине…

— Нет… Но вы меня немного знаете… Вы знаете, в каком я положении.

Врач нахмурился. Он вдруг понял, что Гюре будет просить у него денег, и невольно занял оборонительную позицию. Собственно говоря, он не был скупым, но неохотно раскрывал свой бумажник и не любил даже намёков на подобного рода вопросы.

— Вы ведь знаете, в каких условиях мы уезжали из Браззавиля… Малыш был обречён. Общество, где я работал, требовало, чтобы я пробыл в Африке ещё год. Мне пришлось уехать, расторгнув контракт.

Он покраснел и от смущения неловко затянулся сигаретой.

— Заметьте, что они мне должны больше тридцати тысяч франков. Местный директор сказал, чтобы я их потребовал у Парижской дирекции.

Ему было жарко. Тяжело было смотреть, как он волнуется, и всё-таки Донадьё следил за каждым движением его лица.

Может быть, в эту минуту Гюре жалел о том, что пришёл сюда, но отступать было уже поздно.

— Я хотел просить вас сказать мне, может ли кто-нибудь на корабле дать мне в долг немного денег до Бордо… Я верну их на следующий день после прибытия…

Донадьё знал, что поступает жестоко, но он не мог сделать иначе. Лицо его было замкнуто, голос звучал холодно и чётко:

— Зачем вам нужны деньги, если ваш проезд на корабле оплачен, включая питание?

Разве Гюре не чувствовал, что его партия проиграна?

Он хотел встать, слегка приподнялся, снова сел, решив испытать свою судьбу до конца.

— Существуют мелкие расходы, — сказал он. — Вы знаете это так же хорошо, как и я… Как и у вас, у меня есть счёт в баре. Повторяю вам, я хочу только взять деньги в долг… Я ничего ни у кого не прошу… Может быть, сама Компания…

— Компания никогда не даёт денег взаймы…

Теперь Гюре был весь красный и обливался потом, как больной в жару. Его пальцы рвали сигарету, и табак из неё падал на линолеум.

— Простите меня…

— Минутку… На днях вы выиграли около двух тысяч франков на бегах…

— Тысячу семьсот пятьдесят… Мне пришлось угостить всех шампанским…

— Сколько вы должны бармену?

— Точно не знаю… Наверное, франков пятьсот.

— А вашим партнёрам?

Гюре сделал вид, что не понимает.

— Каким партнёрам?

— Вчера вы опять играли в покер…

— Почти ничего! — торопливо сказал Гюре. — Если бы кто-нибудь согласился одолжить мне тысячу франков… Или даже… Послушайте…

Он снова хотел добиться своего. Слишком много сил он уже на это потратил. Он вытащил из кармана чековую книжку.

— Я даже не прошу одолжить мне денег… Я подпишу чек, и по нему можно будет получить, как только мы приедем во Францию.

Он был готов расплакаться, но что-то заставило Донадьё тоже идти до конца.

— У вас есть деньги в банке?

— Сейчас нет… Но как только приеду в Бордо, я сделаю вклад…

— Вы хорошо знаете, что ваше Общество заплатит вам лишь в том случае, если его принудит к этому суд… Процесс будет тянуться несколько месяцев…

— А всё равно у меня будут деньги! — вызывающе произнёс Гюре.

Он держал в руках грязную, мятую чековую книжку, которую он увёз из Европы два года назад.

— У меня есть родственники… Одна из моих тёток очень богата… Я даже хотел послать ей радиограмму…

— Почему же вы этого не сделали?

— Потому что я не знаю, дома ли она сейчас. Она живёт в Корбейле, но лето проводит на море или в Виши…

— Радиограмма последует за ней…

Разве это не было жестокой и бесполезной игрой?

— Моя тётя не поймёт… Я должен объяснить ей…

— А ваша жена знает, что у вас нет денег?

Гюре сразу выпрямился.

— Надеюсь, вы ей этого не скажете?

Теперь перед ним был враг. Он гневно смотрел на доктора, так как понимал, до какой степени тот прижал его к стенке.

— Заметьте ещё раз, что я ничего у вас не просил. Я надеялся, что вы мне дадите совет. Я откровенно рассказал вам о своём положении…

Губы его задрожали… Он подавил рыдание, отвернулся.

— Сядьте!..

— Зачем? — ответил Гюре, пожав плечами.

— Сядьте! И скажите мне, почему, зная, что у вас нет денег, вы задолжали в баре и согласились играть в белот и в покер?

Всё было кончено. Гюре виновато опустил голову. Его адамово яблоко поднималось и опускалось, но глаза оставались сухими.

— Ваша тётя в самом деле существует?

Вместо ответа он бросил на Донадьё взгляд, в котором блеснула ненависть.

— Я согласен поверить, что она существует! Но только вы не уверены, что она даст вам то, что вы у неё попросите.

Гюре, весь напряжённый, не шевелясь, смотрел в пол и мял свою чековую книжку, влажную от его потных рук.

— Я всё-таки одолжу вам тысячу франков.

Гюре поднял голову и недоверчиво посмотрел на Донадьё, пока тот открывал ящик, в котором хранил свои деньги.

В эту минуту Гюре, кажется, соблазняла мысль отказаться. Он смотрел на дверь, колебался. Донадьё отсчитывал ассигнации по сто франков и клал их на стол.

— Подпишите мне всё-таки чек… — И он встал, чтобы оставить место за столом своему собеседнику, снял колпачок с авторучки.

Гюре послушно сел туда, куда ему показали, и обернулся к Донадьё.

— На имя кого? — И добавил с бледной улыбкой: — Я даже не знаю вашей фамилии.

— Донадьё. Пишется, как «дай богу»[4].

Перо заскрипело. Возле подписи Гюре посадил кляксу. И он всё ещё не решался взять деньги.

— Благодарю вас, — пробормотал он. — Простите меня… Вам не понять…

— Я прекрасно понимаю…

— Нет, вы не можете понять. Сегодня утром я хотел покончить с собой.

Он плакал, жалея себя самого. Стюард обходил палубу и бил в гонг, оповещая о завтраке.

— Спасибо!

Он колебался, протянуть ему руку или нет, и так как Донадьё стоял неподвижно, он пятясь отошёл к двери, всхлипнул, вытер глаза и стремительно вышел.

Он с опозданием явился в ресторан. Из-за праздника разговоры были оживлённее, чем обычно. Обсуждали вопрос о том, будут обедать в маскарадных костюмах или нет. Те, у кого было во что переодеться, стояли за это; другие колебались и думали о том, как нарядиться, используя то, что имелось у них под рукой.

— Да нет же! Уверяю вас, вы найдёте у парикмахера всё, что вам понадобится.

Днём никто не отдыхал, и Донадьё спал плохо, потому что пассажиры ходили взад и вперёд по палубе, над его головой.

Барбарен согласился быть председателем комитета, и казалось, что он всю жизнь только этим и занимался. С первого взгляда чувствовалось, что он важная персона. На нём были брюки из бежевой хлопчатобумажной ткани, белая рубашка с засученными рукавами, голубая повязка на руке — он делал вид, что смеётся над ней, — и кроме того, он потребовал свисток и в четыре часа подал сигнал, оповещая, что начинаются игры.

В течение получаса слышались только крики детей, потому что они начали тянуть канат, бегать с яйцом, лежащим на ложке, которую они держали в зубах, сражаться подушками.

Капитан должен был присутствовать при играх. Его строгая фигура контрастировала с пёстро наряженной толпой и, чувствуя это, он пытался улыбаться, рассеянно поглаживая рукой свою бороду.

— А вы не играете? — спросил он у мадам Дассонвиль, которую заметил в уединённом уголке палубы.

— Спасибо! У меня нет настроения.

Он решил, что должен настаивать, делал это неловко, и молодая женщина смотрела на него с досадой. Её плохое настроение было настолько заметно, что Барбарен в свою очередь тоже подошёл к ней.