В дверях этого двенадцатого по счету дома появилась хозяйка, похожая на противного жирного червя, который уже выгрыз всю сердцевину ореха и теперь заманивает в пустую скорлупу съедобных постояльцев.

– Будем ловить Бубнового короля.

Он спросил, есть ли свободные комнаты.

– Как? – изумился Поляничко.

- Войдите, - сказала хозяйка. Голос шел у нее из горла, словно подбитого мехом. - Есть комната на третьем этаже, окнами во двор, уже неделю стоит пустая. Хотите посмотреть?

– Для начала добудем неопровержимое доказательство присутствия здесь злоумышленника.

– Где?

Молодой человек стал подниматься следом за ней по лестнице. Тусклый свет из какого-то невидимого источника скрадывал тени в коридорах. Хозяйка и гость бесшумно шли по устилавшему лестницу ковру, такому древнему, что от него отрекся бы даже станок, на котором его ткали. Он теперь принадлежал скорее к растительному царству; выродился в этом затхлом, лишенном солнца воздухе в буйный лишайник или пышный мох, который пучками прирос к ступенькам и прилипал к подошвам, как органическое вещество. На каждом повороте лестницы в стене была пустая ниша. Здесь, возможно, стояли когда-то цветы. Если так, цветы, должно быть, погибли в этом нечистом, зловонном воздухе. Возможно также, что когда- нибудь в этих нишах помещались статуи святых, но легко было представить себе, что черти с чертенятами, выбрав ночь потемнее, выволокли их оттуда и ввергли в нечестивую глубь какой-нибудь меблированной преисподней.

– Я уверен, оно находится в той самой луже, в которую мы с вами едва не угодили. Но мне понадобится ваша помощь. Не могли бы вы раздобыть некоторое количество сухого гипса в больнице? А я тем временем попробую купить мучное сито. Тут на углу есть «Хлебный лабаз».

- Вот комната, - раздалось из мехового горла хозяйки. Хорошая комната. Она редко пустует. Прошлое лето у меня в ней жили прекрасные постояльцы - никаких неприятностей, и платили вперед, точно, в срок. Кран в конце коридора. Три месяца ее снимали Спраулз и Муни. Из водевиля, играли скетчи. Мисс Брэтта Спраулз, может, слышали... Нет, нет, она только выступала под этой фамилией, брачное свидетельство висело вон там, над комодом, в рамке. Газ вот тут, стенные шкафы, как видите, есть. Такая комната кому не понравится. Она никогда не пустует подолгу.

– С гипсом проблем не будет. Но зачем вам это?

– Сейчас увидите.

- И часто актеры снимают у вас комнаты? - спросил молодой человек.

Выйдя из покойницкой, Ардашев устремился к мучной лавке, а полицейский скрылся за дверью приемного покоя. Но не прошло и нескольких минут, как из больницы, в сопровождении младшего ординатора, вышел Поляничко. Врач, видимо, уже извещенный полицейским о трупе прозектора, выглядел взволнованным. В руках он держал небольшое ведерко, доверху наполненное гипсом. Вскоре с мучным ситом появился и присяжный поверенный.

- Всяко бывает. Многие из моих постояльцев работают в театре. Да, сэр, в этом районе много театров. Актеры, они, знаете, нигде подолгу не живут. Бывает, что и у меня поселятся, всяко бывает.

– Что ж, господа, приступим? – спросил Клим Пантелеевич. – Готовы, Ефим Андреевич?

Он сказал, что комната ему подходит и что он устал и никуда сегодня не пойдет. Он отдал деньги вперед за неделю. Комната прибрана, сказала хозяйка, даже вода и полотенце приготовлены. Когда она собралась уходить, он в тысячный раз задал вопрос, который вертелся у него на языке!

– А что надобно делать?

- Вы не помните среди ваших жильцов молодую девушку мисс Вешнер, мисс Элоизу Вешнер? Скорее всего она поет на сцене. Красивая девушка, среднего роста, стройная, волосы рыжевато-золотистые и на левом виске темная родинка.

– Я буду держать над водой сито, а вы сыпьте в него гипс, только понемногу и равномерно, договорились?

- Нет, такой фамилии не помню. Эти актеры меняют имена так же часто, как комнаты. Нынче они здесь, завтра уехали, всяко бывает. Нет, такой что-то не припомню.

– Хорошо.

– Тут, главное, самим в грязь не угодить, ведь там, на дне, – следы. И мы ни в коем случае не должны их повредить.

Нет. Вечное нет. Пять месяцев беспрестанных поисков, и все напрасно. Сколько времени потрачено, днем - на расспрашивание антрепренеров, агентов, театральных школ и эстрадных хоров; по вечерам - в театрах, от самых серьезных до мюзик- холлов такого низкого пошиба, что он боялся найти там то, на что больше всего надеялся. Он любил ее сильнее всех и давно искал ее. Он был уверен, что после ее исчезновения из дому этот большой, опоясанный водою город прячет ее где-то, но город - как необъятное пространство зыбучего песка, те песчинки, что вчера еще были на виду, завтра затянет илом и тиной.

Двигаясь вдоль кромки лужи и дойдя по краю до самой двери покойницкой, адвокат и сыщик постепенно просеяли весь гипс через сито. Доктор с изумлением следил за этой процедурой.

Меблированная комната встретила своего нового постояльца слабой вспышкой притворного гостеприимства, лихорадочным, вымученным, безучастным приветствием, похожим на лживую улыбку продажной красотки. Отраженный свет сомнительного комфорта исходил от ветхой мебели, от оборванной парчовой обивки дивана и двух стульев, от узкого дешевого зеркала в простенке между окнами, от золоченых рам на стенах и никелированной кровати в углу.

– И что теперь? – поинтересовался начальник сыскного отделения.

Новый жилец неподвижно сидел на стуле, а комната, путаясь в наречиях, словно она была одним из этажей Вавилонской башни, пыталась поведать ему о своих разношерстных обитателях.

– Подождем немного, гипс под водой должен схватиться, и мы получим слепки следов. По ним, надеюсь, мы отыщем Бубнового короля. Ведь когда он тащил на себе труп Батюшкова, то не мог не угодить в лужу. Вот здесь, – Ардашев указал рукой, – я полагаю, будет след его правой ноги, а там дальше – левой. Еще несколько минут, и можно будет вытаскивать слепки.

Пестрый коврик, словно ярко расцвеченный прямоугольный тропический островок, окружало бурное море истоптанных циновок. На оклеенных серыми обоями стенах висели картины, которые по пятам преследуют всех бездомных, - \"Любовь гугенота\", \"Первая ссора\", \"Свадебный завтрак\", \"Психея у фонтана\". Целомудренно-строгая линия каминной доски стыдливо пряталась за наглой драпировкой, лихо натянутой наискось, как шарф у балерины в танце амазонок. На камине скопились жалкие обломки крушения, оставленные робинзонами в этой комнате, когда парус удачи унес их в новый порт, грошовые вазочки, портреты актрис, пузырек от лекарства, разрозненная колода карт.



Один за другим, как знаки шифрованного письма, становились понятными еле заметные следы, оставленные постояльцами меблированной комнаты. Вытертый кусок ковра перед комодом рассказал, что среди них были красивые женщины. Крошечные отпечатки пальцев на обоях говорили о маленьких пленниках, пытавшихся найти дорогу к солнцу и воздуху. Неправильной формы пятно на стене, окруженное лучами, словно тень взорвавшейся бомбы, отмечало место, где разлетелся вдребезги полный стакан или бутылка. На зеркале кто-то криво нацарапал алмазом имя \"Мари\". Казалось, жильцы один за другим приходил в ярость, - может быть, выведенные из себя вопиющим равнодушием комнаты, - и срывали на ней свою злость. Мебель была изрезанная, обшарпанная; диван с торчащими пружинами казался отвратительным чудовищем, застывшим в уродливой предсмертной судороге. Во время каких то серьезных беспорядков от каминной доски откололся большой кусок мрамора. Каждая половица бормотала и скрипела по своему, словно жалуясь на личное, ей одной известное горе. Не верилось, что все эти увечья были умышленно нанесены комнате людьми, которые хотя бы временно называли ее; своей, а впрочем, возможно, что ярость их распалил обманутый, подавленный, но еще не умерший инстинкт родного угла, мстительное озлобление против вероломных домашних богов. Самую убогую хижину, если только она наша, мы будем держать в чистоте, украшать и беречь.



Молодой человек, сидевший на стуле, дал этим мыслям прошагать на бесшумных подошвах по его сознанию, в то время как в комнату незаметно стекались меблированные звуки и запахи. Из одной комнаты донесся негромкий, прерывистый смех, из других - монолог разъяренной мегеры, стук игральных костей, колыбельная песня, приглушенный плач, над головой упоенно заливалось банджо. Где-то хлопали двери, то и дело громыхали мимо поезда надземки, во дворе на заборе жалобно мяукала кошка. И он вдыхал дыхание дома - скорее даже не запах, а промозглый вкус - холодные влажные испарения, словно из погреба, смешанные с зловонием линолеума и заплесневелого, гниющего дерева.

Поляничко неторопливо извлек табакерку, размял табак и стал забивать нос. Когда процедура уже близилась к концу, он, отвернувшись в противоположную от присяжного поверенного сторону, разразился целой канонадой чихов, от которых едва не вылетели стекла приемного покоя. Вытерев слезы ситцевым платком, Ефим Андреевич затолкал его в карман пальто и осведомился:

– Послушайте, а как вы собираетесь лезть в лужу без калош?

И вдруг, пока он сидел все так же неподвижно, комнату наполнил сильный, сладкий запах резеды. Он вошел, словно принесенный порывом ветра, такой уверенный, проникновенный и яркий, что почти казался живым. И молодой человек крикнул \"Что, малая?\" - словно его позвали, вскочил со стула и огляделся. Густой запах льнул к нему, обволакивал его. Он протянул руки, чтобы схватить его, все его чувства мгновенно смешались и спутались. Как может запах так настойчиво звать человека? Нет, это, конечно, был звук. Но тогда, значит, звук дотронулся до него, погладил по руке?

– Собственно, я об этом и не подумал, – признал адвокат.

- Она была здесь! - крикнул он и заметался по комнате, надеясь вырвать у нее признание, так как был убежден, что узнает каждую мелочь, которая принадлежала ей или которой она касалась. Этот всепроникающий запах резеды, аромат, который она любила, ее аромат, откуда он?

– Давайте лучше уж я, мои калоши высокие, как-никак товарищества «Треугольник».

– Согласен.

Комната была прибрана не очень тщательно. На смятой салфетке комода валялось несколько шпилек - этих молчаливых, безличных спутников всякой женщины: женского рода, неопределенного вида, неизвестно какого времени. Их он не стал разглядывать, понимая, что от них ничего не добиться. Роясь в ящиках комода, он нашел маленький разорванный носовой платок. Он прижал его к лицу. От платка, нагло и назойливо пахло гелиотропом; он швырнул его на пол. В другом ящике ему попалось несколько пуговиц, театральная программа, ломбардная квитанция, две конфеты, сонник. В последнем ящике он увидел черный шелковый бант и на минуту затаил дыхание. Но черный шелковый бант - тоже сдержанное, безличное украшение любой женщины и ничего не может рассказать.

– Начнем?

И тут он, как ищейка, пошел по следу оглядывал стены, становился на четвереньки, чтобы ощупать углы бугристой циновки, обшарил столы и камин, портьеры и занавески и пьяный шкафчик в углу, в поисках видимого знака, еще не веря, что она здесь, рядом, вокруг, в нем, над ним, льнет к нему, ластится, так мучительно взывает к его сознанию, что даже его чувства восприняли этот зов. Раз он опять ответил вслух: \"Да, милая!\" - и обернулся, но его широко раскрытые глаза увидели пустоту, потому что он не мог еще различить в запахе резеды очертаний, и красок, и любви, и протянутых рук. О боже! Откуда этот запах, и давно ли у запахов есть голос? И он продолжал искать.

– Пожалуй.

Поляничко закатал рукава и стал шарить руками в воде. Со стороны могло показаться, что он ловит раков. Однако вскоре он выудил совершенно четкий гипсовый след и передал его Климу Пантелеевичу, который аккуратно положил его на землю. Засим он вынул еще один. Тот был довольно странного круглого вида, похожий на цилиндр, постепенно увеличивавшийся кверху.

Он копался в углах и щелях и находил пробки и папиросы. Их он пренебрежительно отшвыривал. Но под циновкой ему попался окурок сигары, и он, выругавшись злобно и грубо, раздавил его каблуком. Он просеял всю комнату как сквозь сито. Он прочел печальные и позорные строки о многих бродячих жильцах, но не нашел ни следа той, которую искал, которая, может быть, жила здесь, чей дух, казалось, витал в этой комнате.

– А это что за чертовщина? – недоуменно спросил полицейский.

Тогда он вспомнил о хозяйке.

– Это след от деревянного протеза правой ноги.

Из населенной призраками комнаты он сбежал по лестнице вниз к двери, из-под которой виднелась полоска света. Хозяйка вышла на его стук.

Он, насколько мог, подавил свое возбуждение.

– Как это? – сыщик удивленно поднял брови – Вы хотите сказать, что Бубновый король – это отставной штабс-капитан Лесгафт?

- Скажите мне, пожалуйста, - умолял он ее, - кто жил в моей комнате до меня?

- Хорошо, сэр

– Несомненно, – изрек Ардашев. – До последнего момента я надеялся, что мои подозрения в отношении его были ошибочны, но, к сожалению, они подтвердились. Боюсь, что он успел скрыться. Сообщница наверняка протелеграфировала ему, что деньги получены, и преступник, по моим расчетам, должен уже пуститься в бега. В Ставрополе его больше ничего не держит.

– Вы правы, – кивнул Поляничко. – Надобно торопиться. Но прежде я протелефонирую в полицейское управление…

10

Зима снова взяла свое. Улицы запорошило снегом, и мороз нарисовал на окнах горожан причудливые пальмы неведомых океанских островов.

С момента поимки отставного офицера и освобождения ювелира Мацловича прошло всего два дня. На станции Кавказской Лесгафта задержали жандармы. Сопротивления он не оказал. В его саквояже обнаружили ковш времен Ивана Грозного, а в портмоне – тот самый червонец с номером, указанным в первом письме купцу Ионову. Как говорится, сгубила жадность. В Ставрополь злоумышленника доставили уже люди Поляничко. А его подручная – известная авантюристка баронесса Соттири – все-таки попалась на крючок, заброшенный по совету присяжного поверенного. Ардашев оказался прав: она отправилась на почту. Петербургские сыщики сработали слаженно и быстро: довели «объект» до снятой квартиры и арестовали. Там же под паркетной доской обнаружили и деньги, полученные от ставропольских купцов на поддельный вид. Словом, запутанная уголовная история закончилась вполне ожидаемо: зло было наказано, и преступники томились в узилищах.

В кабинете у адвоката тихо потрескивал камин. Кроме самого хозяина в кожаных креслах утонули двое: доктор Нижегородцев и начальник сыскного отделения. Поляничко нагрянул неожиданно и, едва войдя в переднюю, крикнул, что пришел с гостинцами. Таковыми оказались: бутылка отменного коньяка № 184, полуштоф «Смирновки» и два кулька разнообразных закусок.