Ольга Володарская



Найди меня под облаками




Часть первая





Глава 1



Она сидела на балконе отеля, забронированного перед самым вылетом. Выбирать, изучая рейтинги, читая отзывы, отмечая удаленность от пляжа, времени не было. Главное знать, куда, как в народе говорится, бросить кости по прилете, и обозначить адрес таксисту. И Таня ткнула в страницу того отеля, что ей приглянулся визуально. Оплатив бронь, перевела телефон в авиарежим, поудобнее устроилась в кресле, закрыла глаза и мгновенно уснула. Ее разбудила стюардесса.

— Я есть не буду, спасибо, — сказала ей Таня.

— Обед вы проспали, — весело ответила ей та. — Самолет приземлился. Мы в Анталье.

Таня вскинулась, огляделась. В салоне ни одного пассажира. Только она, сидящая в хвосте у иллюминатора.

Пять часов проспала. Пристегнутая ремнем безопасности, на неразложенном кресле. Вот это ничего себе! Раньше Таня в самолетах глаз сомкнуть не могла. И дискомфортно, и шумно, и немного страшно. В бизнесе могла подремать, выпив перед взлетом немного виски, но в лютом экономе, где разгоряченные алкоголем из дьюти-фри мужички, громко обсуждающие политику, их жены, спорящие о том, чей отель круче, орущие дети, вечно чем-то недовольные бабки… Нет, в экономе Таня никогда не засыпала. Да и летала им нечасто. Была возможность путешествовать с комфортом. Но сегодня она купила билет на первый вылетающий из Домодедова самолет. Им оказался чартер до Антальи.

Таня быстро прошла паспортный контроль, нашла таксиста, договорилась с ним. Оказалось, ее отель находится в Алании. А это два с лишним часа езды. Таня была так вымотана, что вбила в поисковой строке сайта бронирования отелей не тот город.

— Да вы не печальтесь, — на хорошем русском сказал таксист. Он оказался азербайджанцем. — Это даже хорошо, что вы с городом ошиблись. В Алании теплее, и сезон там в самом разгаре, а тут уже к концу подходит.

— Ехать далеко, — вздохнула Таня. Ей очень хотелось принять душ, поесть супа и снова поспать, но уже в удобной кровати.

— Можем по пути заехать куда-нибудь. Покушать или искупаться. — И игриво сверкнул на нее черным глазом.

— Ой, нет. Чем быстрее приедем, тем лучше.

— Бывали уже в Турции?

— Нет, первый раз.

Странно для россиянки. Обычно все начинали свои заграничные путешествия с Турции или Египта. Реже с Таиланда или Кубы. Таня же дебютировала нестандартно: отправилась на Лазурный Берег. А до этого только в Анапе отдыхала. И Ницца ей показалась похожей на этот российский курорт. Сервис лучше, естественно, пафоса больше в разы, а так ничего особенного. Большая курортная деревня с приставкой «лакшери».

— С вашего позволения я немного подремлю, — сказала Таня таксисту и вытянулась на сиденье.

Она думала, что просто сделает вид, что спит, дабы избежать последующих заигрываний, но к собственному удивлению снова отключилась.

— Приехали, — сообщил таксист, притормозив у высотного здания, расположенного в обычном жилом районе.

— Это мой отель? — Тот кинул. — А где же море?

— Недалеко. Минут десять-пятнадцать идти. Главное, не заблудиться.

Час от часу не легче! Топать больше километра по жаре… Еще и плутать! Не этого Тане хотелось. Но что теперь поделаешь?

При заселении оказалось, что отель работает по системе «все включено». Таню, которая почти не пила, а если и употребляла алкоголь, то только премиум-класса, а также не ела мяса, это не порадовало. Лучше бы при отеле был хороший ресторан а-ля карт. И все же она отправилась в столовую на ужин. И оказалось, именно ей, вегетарианке, было чем наесться. Тут и супчик чечевичный, и овощи разнообразные, свежие и на гриле, и булгур рассыпчатый, и дивный хлеб. А еще арбузы, дыни, виноград! Таня слопала столько всего, что ее плоский живот надулся. Отдуваясь, она поднялась в номер. Он находился на восьмом этаже и состоял из двух комнат. Из гостиной был выход на огромный балкон. На нем — стол, стулья. Татьяна уселась на один, чтобы полюбоваться видом. А он открывался потрясающий! Слева гора с древней крепостью, впереди море хоть и далекое, но все равно манящее, справа мечеть с двумя минаретами, за ней те же горы, небо, опаленное закатным солнцем…

«Жаль, не купила в дьюти-фри мятного ликера», — подумала Таня. Она заходила туда за конфетами и водой. Продавец-консультант предложил ей приобрести алкоголь по акции. В том числе мятный ликер. Она отказалась, хотя он был качественным и стоил недорого. Но Таня в тот момент не могла думать о выпивке. А сейчас бы с радостью приняла стаканчик разведенного тоником ликера.

…В дверь постучали. Таня подпрыгнула от испуга. Кого там еще принесло?

«Горничную», — самой себе ответила она. Она просила у нее одеяло, поскольку даже летом укрывалась им, а ни в одном из шкафов не нашла хотя бы пледа.

— Нервы ни к черту, — тяжко вздохнула Таня, после чего пошла открывать дверь.

Спустя десять минут она покинула номер. Хотелось на море. Хотя бы посмотреть на него, побродить по кромке, а лучше искупаться. Вода, как известно, смывает весь негатив, а его немало накопилось. Одна беда, у Тани не было купальника. Она прилетела с минимумом вещей, и они все поместились в сумку для спортзала. Там смена белья, джинсы, кофта, пара футболок, любимая пижама и фен. Только им Таня могла укладывать свои пушащиеся волосы. Собственно, кроме него, можно было не брать ничего. Все покупается на месте, когда при себе и валюта, и карта международного банка. Сейчас у Тани в кармане лежала сотня евро. Она поменяла купюру на ресепшене, получила взамен больше десятка других, турецких. Цен она не знала, но подозревала, что на них можно купить в обычной пляжной лавке купальник, полотенце, сланцы. Еще ей не помешала бы сумка. Не таскать же свою фирменную на пляж.

Таня дошла до главной улицы города — бульвара Ататюрка. На нем сплошные магазины. Витрины завалены товаром с логотипами известных люксовых брендов. Тут тебе и «Прада» и «Версаче». А главное, все по десять-двадцать евро.

— Девушка, заходи, посмотри! — бросился к ней продавец. Он был одет в псевдофирменные шмотки, которыми торговал, идеально причесан, побрит, но при этом не очень хорошо пах. Вспотел за день работы, понятно.

— Как вы поняли, что я русская? — удивилась Таня. В тех странах, где она бывала, ее принимали за скандинавку. Реже, немку. У нее суховатое лицо, прозрачные глаза, светлые волосы.

— Потому что ты красивая! А самые красивые…

Тут Таня поняла, что он увидел ее татуировку. Маленькую, в несколько слов, и они были написаны на русском. А комплименты — часть его работы. И какой бы нации ни была женщина, она становилась прекраснейшей представительницей своей страны.

— Мне нужен купальник. Есть у вас?

— Много-много! Хочешь «Гуччи», хочешь «Шанель»! — И указал на ряд манекенов в купальниках. Все они были одинаковыми, только логотипы на них менялись.

— А есть простые?

— Все есть!

И на самом деле нашлись и обычные купальники, без претензий на эксклюзивность. Таня выбрала простое черное бикини. К нему тунику в маках. Полотенце тоже нашла и сумку. Все делала самостоятельно. Продавец ей только мешал: он был слишком навязчив, нагл (пытался подглядывать за ней в примерочной) и запахом раздражал. Оставалось купить сланцы. Таня направилась в обувной отдел. Там перебирал коробки высокий широкоплечий брюнет в голубой рубашке с подвернутыми рукавами и бежевых шортах. На его руке были швейцарские часы. Не поддельные — настоящие, уж она разбиралась. И этот мужчина не вонял. Таня поняла, что перед ней хозяин магазина.

— У вас есть вот такие же сланцы, только черные? — обратилась она к нему, ткнув в понравившуюся пару. Брюнет посмотрел на Таню с недоумением. Та повторила свой вопрос на английском.

— Девушка, я тут не работаю, — на чистейшем русском ответил ей брюнет.

— Извините, — пробормотала она и схватила белые сланцы. И такие сойдут.

На кассе выяснилось, что ста евро не хватает. С Тани требовали больше. Когда она сказала, что у нее только эта сумма, согласились пойти на уступки.

— Всему этому красная цена шестьдесят евро, — услышала она над ухом. — Торгуйтесь. Тут так принято.

Таня подняла глаза и увидела лицо того, кого она приняла за хозяина магазина.

— Я не умею.

— Это заметно. — Мужчина чуть подвинул ее, взял вещи, запихал их в новую сумку и сказал: — Тысяча лир.

Продавец начал, естественно, возмущаться. Уверял, что закупка у товара больше. И все же отдал его за предложенную сумму.

— Спасибо вам, — поблагодарила незнакомца Таня. Не то чтобы она очень нуждалась в деньгах, но приятно было осознавать, что торгаши ее не надурили.

Мужчина подмигнул Тане, пожелал ей приятного вечера и отправился по своим делам. Она же зашагала к пляжу.

Вода оказалась теплой. Таня бултыхалась в ней, повизгивая от радости. Разок даже нырнула с головой.

Из моря она выбралась уже после заката. Ополоснувшись и переодевшись в сухое, Таня направилась к пляжному кафе. Оно было хорошо освещено, и она видела диванчики с подушками, симпатичные растения в кадках, барную стойку с красивыми бутылками. Благодаря черноволосому незнакомцу она сэкономила сорок евро и могла их потратить на посиделки в приглянувшемся заведении.

Зайдя туда, Таня осмотрелась. Решала, куда сесть. Хотелось разместиться с удобством, но чтобы и море было видно.

— Лучшее место здесь, — услышала она уже знакомый голос. Обернувшись на него, увидела брюнета в голубой рубахе. Он указывал на диванчик под пальмой. Сам он сидел рядом, на кресле, и пил кофе. — И удобно, и море видно. А еще никто не мельтешит. Присаживайтесь.

Татьяна так и сделала.

— Разрешите представиться, Иван.

— А я приняла вас за турка…

— Не вы одна. Но я русский. Родом из Коломны.

— Здесь живете или?…

— Или. Решил продлить лето, приехал на месяц в Аланию. А вы?

— Тоже. — Не стала она откровенничать с незнакомцем. — Я Таня из Москвы.

— Итак… Она звалась Татьяной. — Иван улыбнулся одними глазами. Серо-зелеными. В окружении густых темных ресниц они очень выразительно смотрелись. — Не перейти ли нам на ты? — Она согласно кивнула. — Я собираюсь заказать рыбу на гриле. Будешь?

— Нет, я сыта. Поужинала в отеле. — О том, что она не ест не только мясо, но и рыбу, говорить не стала. — А кофе выпью с удовольствием.

— Ничего покрепче не желаешь?

— Бокал белого вина?

— Не советую. Тут подают местное, а оно не очень. Предлагаю коктейль на основе мятного ликера.

— Именно о нем я мечтала пару часов назад, — едва сдержала удивление Таня. Он что, мысли читает?

— Я, если что, экстрасенс, — сообщил Иван и подозвал официанта, чтобы сделать заказ.

— Ты серьезно?

— Более чем.

Лицо Ивана оставалось непроницаемым, и Таня готова была ему поверить. Она сталкивалась с людьми, обладающими паранормальными способностями. Не с шарлатанами, зарабатывающими на жизнь запудриванием мозгов, а с альтернативно одаренными личностями. Ее дочка была такой. С малых лет она видела то, что ото всех скрыто, чувствовала сверхтонко, могла снимать боль прикосновениями…

Но новый знакомец Тани оказался просто шутником. Он через несколько секунд расхохотался:

— Да я прикалываюсь!

Татьяна натянуто улыбнулась.

— А ты что, веришь в экстрасенсов?

Она пожала плечами.

— По профессии я инженер-проектировщик. Пять лет назад смог разработать передовую систему вентиляции подвальных помещений и запатентовать ее. Так что на сегодняшний момент я бездельник.

— Богач, ты хотел сказать?

— Осторожно, здесь ступеньки! — предупредил меня провожатый. И, несмотря на это, я все же споткнулась и чудом не свалилась в лестничный пролет. Хорошо, что в последний момент меня поддержал заботливый Порфирьич.

— Нет, это не те деньги, на которые покупают яхты и самолеты. Но на квартиру и приличную машину я заработал.

Ну да, лишний раз убеждаюсь, что мама права, до чего же я неловкая, несуразная, не приспособленная к жизни…

— И еще на часы. — Она указала на его «Вашерон».

— Император очень любил всевозможные потайные ходы, секретные комнаты, скрытые двери… — вещал тем временем мой спутник, спускаясь по лестнице. — Прежнее руководство музея не открывало эту сторону замка для посетителей, а мы решили, что это многим будет интересно, это привлечет широкую публику… Наглядность, так сказать… — Он негромко хмыкнул.

— Это подарок жены… — Иван проследил за лицом Тани. Ждал реакции. Но она умела скрывать разочарование. — Бывшей, — добавил-таки Иван. — Мы развелись три года назад.

Замыкавшая шествие пожилая хранительница что-то недовольно проворчала — видимо, у нее на этот счет было особое мнение. Замдиректора музея бросил на нее взгляд через плечо и тут же отвернулся. Старушка ничего не заметила, но я-то была рядом и увидела, как в его взгляде промелькнуло недовольство и даже презрение — мол, молчала бы, кошелка старая, тебя тут терпят из милости, а ты еще выступаешь…

— Отношения не выдержали испытания деньгами?

Этот тип сразу мне разонравился. Не могу сказать, что этот Иван Антонович понравился мне при встрече, мне вообще мало кто из людей нравится с первого взгляда. Я — робкая, некоммуникабельная, плохо схожусь с людьми, у меня нет близких друзей, и даже просто приятелей нету. Это мама так считает, и она абсолютно права.

— Да. Супруга была успешнее меня, и ей это нравилось. Когда я чего-то добился, ей стало со мной неинтересно.

Так вот, сколько таких взглядов я ловила на себе с некоторых пор, лет с двенадцати. Такое легкое презрение — мол, что с тебя взять, никому ты не пожалуешься, да кто тебя слушать станет…

— Есть дети?

Стоп! Не давать ходу воспоминаниям, не допустить паники. А то можно на глазах у всех и с лестницы навернуться.

— Сын. У нас отличные отношения. Сюда мы вместе прилетели, но ему пришлось через неделю вернуться в Москву — учеба. А у тебя что с личной жизнью?

Винтовая лестница сделала несколько оборотов и уткнулась в неприметную дверцу. Провожатый — теперь не хотелось называть его по имени-отчеству, и вообще не хотелось с ним общаться — остановился и окликнул хранительницу:

— Тоже в разводе. И сын сесть. Он с папой живет.

— Леокадия Львовна, откройте нам!

— Сам так решил? — Таня кивнула. — Он у тебя вундеркинд?

Хранительница что-то проворчала, достала ключи, открыла дверцу и отступила в сторону:

— Нет, обычный мальчик, а почему ты?…

— Заходите…

— Тебе больше двадцати пяти не дашь, и значит, твоему сыну года три-четыре.

И снова музейный начальник заговорил своим хорошо поставленным голосом:

— Ему двенадцать, — улыбнулась она. — А мне тридцать.

— Мы с вами пришли в ту самую спальню, где был убит несчастный император…

К их столику вернулся официант, но уже с подносом. На нем два коктейля в пузатых бокалах с зонтиками, кофе и вода.

Комната была большая, темноватая. Мебели для такой комнаты было маловато — как видно, та, что была во время убийства Павла Первого, не сохранилась. Был там письменный стол красного дерева, кресло, какие-то шкафчики по углам, справа — большой камин, отделанный итальянским мрамором.

Иван с Татьяной чокнулись и выпили за знакомство.

Ах да, читала же я, что Павел так хотел переехать в свой новый дворец, что не стал ждать, когда стены просохнут. Дело было зимой, в помещениях стояла ужасная сырость, так что камины топили постоянно. Сейчас, разумеется, камин не горел.

— Как купальник? Не развалился после первого заплыва?

Я привычно прислушалась к себе. Все вроде бы в норме: комната достаточно просторная, потолок высокий, дверь широкая, двустворчатая… А я что думала: что император всея Руси в кладовочке какой-нибудь будет спать на раскладушке? Да, хорошо жили цари…

— Цел, — улыбнулась она. Коктейль оказался очень вкусным, алкоголь в нем не чувствовался, поэтому Таня зараз выпила половину стакана. — У тебя тут квартира?

Тут я вспомнила, чем все закончилось для Павла Первого, и устыдилась.

— В аренде. Думаю, купить недвижимость в Турции, но пока не определился с городом.

Итак, есть надежда, что со мной сегодня все будет в порядке, я сделаю этот репортаж, то есть напишу несколько строк, которые будут удачным дополнениям к фотографиям, которые уж точно будут хорошими, раз со мной такой профессионал.

— Между какими выбор?

— Алания, Бодрум и Стамбул. — Он метнул взгляд в сторону кухни. Проголодался, бедняга. Такие богатыри, как он, поесть любят. — Ты бы на каком городе остановилась?

Первым в комнату вошел Порфирьич со своим оборудованием. Он огляделся по сторонам и озабоченно проговорил:

— Я в Турции впервые, и даже Аланию еще не видела. Разве что с балкона.

— Темно здесь… фотографии не получатся…

— А мы сейчас свет организуем… — Провожатый снова повернулся к пожилой хранительнице: — Леокадия Львовна, сделайте нам свет!

— Это надо исправить.

Старушка пошарила рукой по стене, щелкнула выключателем, и спальня Павла Первого осветилась тусклым, зловещим светом от спрятанных за портьерами ламп.

— Точно.

— Поднимемся завтра на крепость?

— Вот здесь в ту роковую мартовскую ночь…

— Мне бы очень хотелось. Как я поняла, до нее на фуникулере добираются?

— В том числе. Высоты не боишься?

Я вошла в комнату и увидела страшную, впечатляющую картину — несколько рослых, представительных мужчин в расшитых золотом камзолах и мундирах восемнадцатого века сгрудились вокруг одного, лежащего на полу — маленького, жалкого, несчастного, бесконечно одинокого, в забрызганном кровью полотняном камзоле и ночном колпаке…

Она ответила отрицательно. Замкнутые пространства ее пугали. Пещеры особенно. А высота манила. Когда Таня с бывшим мужем отдыхала в Дубае, то на смотровую площадку Бурдж-Халифа поднималась трижды. А это полкилометра над землей.

Один из заговорщиков держал в руке окровавленную табакерку, другой занес ногу в щегольском сапоге, чтобы пнуть уже мертвого императора еще раз…

Ване принесли рыбу. К ней в качестве комплимента от заведения оливки, овощи, какие-то соусы. Но главное — только что испеченный хлеб. Он походил на надувную подушку. Был положен на деревянную доску, а пах просто фантастически.

Надо же, восковые фигуры, а как живые! И на лицах — ненависть, злоба, у одного — страх…

— Это экмек, — сообщил Иван и воткнул в «подушку» вилку. Воздух тут же вышел из нее. — Тесто пресное, потому что остальная пища приправлена множеством специй. Например, вот эта закуска, — он зачерпнул массу, похожую на аджику, — называется эзме. Попробуй ее с экмеком.

Я шагнула ближе, пригляделась к жертве заговора.

Таня так и сделала.

Лицо его было разбито, кровь — на колпаке, на воротнике камзола, на полу… но как реально он выглядит!

— Вкусно, — сказала она, прожевав. И только тут заметила, что им принесли еще по коктейлю.

— Господи, до чего же натурально! — пискнула хранительница, выглядывая из-за моего плеча и словно подслушав мои мысли. — Даже страшно… а Павел… император… как он на нашего Верещагина похож! Как похож!

Правила одного бокала Татьяна придерживалась на протяжении всей сознательной жизни. Могла взять второй, но лишь пригубить его. Она ни разу не напивалась. Но, может, пришло время, когда стоит сделать это? Нет, не надраться, а хорошенько накатить, чтобы захмелеть и натворить глупостей…

— Не говорите глупостей! — привычно осадил ее заместитель директора. — Авторы композиции добивались портретного сходства с императором, а ваш Верещагин ни при чем…

— Что, слишком остро? — услышала она голос Ивана.

— Нет, нормально. А что?

— А кровь-то настоящая! — проговорил вдруг Порфирьич.

— Ты покраснела.

Он наклонился над неподвижным телом, осторожно дотронулся пальцами до окровавленного воротника, посмотрел на них, даже понюхал, и продолжил:

— От срамных мыслей, — могла бы просветить его Таня. В своем воображении она уже обжималась с Ваней под раскидистой пальмой. Он очень ее привлекал. Большой, бородатый, белозубый, Иван олицетворял мужественность.

— Точно, настоящая! И еще не высохла… Я третьего дня работал на ДТП со смертельным исходом, на Мурманском шоссе, там тоже крови было — ужас… и запах точно такой же!

— Захмелела? — Пришлось кивнуть. — А мне надо этих коктейлей цистерну выпить, чтоб хоть какого-то эффекта добиться. Организм к алкоголю стоек, поэтому я ни разу не был пьян в дрова, и после гулянок друзей по домам растаскиваю.

— Что вы такое говорите… — привычно возразил заместитель директора и тоже склонился над лежащим.

— Они алкаши?

Лицо его странно переменилось, он побледнел и пролепетал неуверенно:

— Нет, обычные мужики, которым иногда нужно выпустить пар.

— Что же это…

Они долго еще болтали, до закрытия кафе, потом Иван пошел Таню провожать.

А пожилая хранительница опустилась на колени, схватила окровавленную руку императора… или вовсе не императора, воскликнула ненатуральным высоким голосом:

У крыльца отеля они простились, обменялись номерами и договорились встретиться завтра на этом же месте. Таня, перед тем как взойти на первую ступеньку, замешкалась. Ей хотелось, чтоб Иван поцеловал ее, не смачно, в засос, а легко коснувшись щеки. Они все же только познакомились, и обжиматься под пальмами и лобзаться на крыльце, это перебор! А невинный чмок вполне уместен. Но Ваня лишь сжал ее руку. Пришлось уходить с легким чувством разочарования.

— Александр Павлович! — И тут же завалилась на бок и потеряла сознание.

Она развелась девять месяцев назад. И за это время у нее не было ни одного мужчины. Не потому, что она строила из себя недотрогу или стеснялась своей неопытности (она не изменяла мужу, а с ним они сексом занимались нечасто), просто Тане никто не нравился. Иван же произвел такое сильное впечатление, что она в свои тридцать трепетала как школьница.

— Вот этого не надо! — вскрикнул заместитель директора. — Только этого нам не хватало, обмороков всяких!

Чтобы избавиться от срамных мыслей, Таня встала под холодный душ, после чего забралась в кровать и снова уснула.

Я почувствовала, что мне тоже хочется упасть в обморок — лежишь себе спокойно, ни о чем не думаешь… не думаешь о том, что наверняка провалишь редакционное задание…

Но тут боковым зрением я заметила, что Порфирьич деловито фотографирует все — и полутемную спальню, и толпу восковых заговорщиков, и труп на полу…



Потому что на полу действительно лежал труп.

Никакая не восковая фигура несчастного невинно убиенного императора Павла Первого, а труп, если можно так выразиться, живого человека.

* * *

Когда очевидность этого факта дошла до меня, я в ужасе метнулась прочь от окровавленного трупа, налетела на столбик, поддерживающий балдахин императорской кровати.

Забыла сказать, в противоположном от камина углу находилась кровать — огромное, внушительное сооружение с высокими спинками и балдахином. И сама кровать высоченная, так что низенькому императору, небось, приходилось скамеечку подставлять, чтобы на нее залезть. Впрочем, он спал на ней недолго…



И вот, когда я налетела на кровать, столбик подломился, балдахин упал на меня, и на какое-то время я оказалась в пыльной душной темноте, от этого еще больше перепугалась, закричала и замахала руками…

Она вышла замуж в день своего восемнадцатилетия. И тому была причина — Таня ждала ребенка.

Ко мне словно вернулся тот день в далеком детстве, тот день, когда мне… когда мне пришлось… да нет, даже сейчас, через столько лет мне не хотелось это вспоминать. Но мое несчастное запуганное сознание сделало это за меня.

С его отцом, Виктором Мазаевым, она познакомилась, учась на первом курсе института. Только начала свой студенческий путь, немного освоилась, влилась в компанию сокурсников и отправилась с новоиспеченными подружками отмечать это дело в кафе. Завалились по незнанию в какое-то дорогое. По счету расплатиться не смогли. Их выручил Витя. Оплатил счет, после чего позвал Таню на прогулку на катере по Москве-реке. Она отказалась, но телефон спасителю оставила.

Сердце забилось в каком-то неровном, немыслимом ритме, дыхание перехватило. Я закусила губу, чтобы справиться с паникой, попыталась сбросить пыльную тяжесть балдахина, но только еще больше запуталась в нем, рванулась вперед и вверх, и тут на меня еще что-то упало, и по голове, по волосам, по лицу потекло что-то отвратительно липкое…

Господи, за что мне это! Что я всем вам сделала!..

Он позвонил уже на следующий день. И повел Таню в «Макдоналдс», чтоб не смущать. Она понимала, что он старше. А он… Нет! То есть Витя не догадывался о том, что Таня малолетка. Думал, курсе на третьем учится, и ей двадцать. Ему тридцать один, но это не страшно. У них быстро закрутилось. Он умел красиво ухаживать, а она была неопытна. То, что ему досталась девственница, удивило, но на размышления не натолкнуло.

Я хотела закричать, но, как тогда, много лет назад, горло перехватило мучительным спазмом, и не то что кричать — я не могла толком даже вздохнуть. И тут накатил жуткий страх, что сейчас я просто перестану дышать — и умру.

Тут где-то рядом раздался добрый ворчливый голос Порфирьича:

Таня забеременела после первой же проведенной вместе ночи. Второй, максимум. Они тогда на ноябрьские праздники уехали за город, и сексом занимались постоянно. В Москву Таня вернулась уже «заикренной». Так дед-хохмач беременных называл. Спустя месяц между любовниками состоялся серьезный разговор.

— Подожди, Верунчик, не трепыхайся, сейчас я тебя оттуда высвобожу… да не дергайся ты, ты мне так только мешаешь!

— Витя, я жду ребенка, — сообщила Мазаеву Таня.

Легко сказать — не трепыхайся!

— Как? Я же в тебя не… Эякулировал, — корректно заменил он слово «спускал».

Я чувствовала себя как рыба, выброшенная на берег. Вот сейчас, сейчас… я просто не смогу больше сделать ни одного вдоха и тогда… тогда все кончится…

— Значит, поздно вытащил, — со знанием дела парировала она. Подружки просветили. Треть прошла через это же. Но все сделали аборты, а Таня не хотела. Боялась остаться бесплодной. — Я намерена рожать.

— Не рановато?

Но тут в темном коконе образовался просвет, я смогла наконец вдохнуть и увидела славное круглое лицо Порфирьича. Сердце потихоньку успокаивалось, воздух в этой темной комнате показался мне таким свежим, как будто я сижу с чашкой кофе под полосатым тентом и смотрю на утреннее море.

— Уж как получилось…

Я готова была расцеловать старого фотографа.

— Хорошо, я поддержу твое решение, хотя, мне кажется, оно ребяческое. Ты как доучиваться собираешься?

— Порфирьич, миленький, спасибо…

— Да я только начала. Еще ни одной сессии не сдала.

— Как так?

— Да что ты, что ты! — Он осторожно высвобождал меня из пыльного кокона балдахина и вдруг удивленно отстранился — Ох ты, что это у тебя с головой?

— Я первокурсница, Витя! — призналась Таня. Она не обманывала его до этого, просто не говорила правды. А он и не настаивал. Витя любил поговорить о себе, а Танюшка не мешала.

— А что такое?

— И сколько тебе лет? — сипло спросил Витя. Он боялся ответа, который получил.

Вместо ответа он протянул мне маленькое зеркальце (у Порфирьича всегда под рукой находится все, что нужно).

— Семнадцать. — Он пусть едва слышно, но все же охнул. Таня поспешила Витю успокоить: — Но я уже через полтора месяца стану совершеннолетней, и мы поженимся… Если ты, конечно, согласен взять меня в жены.

Я взглянула в зеркальце…

— Конечно, да, — горячо заверил ее Виктор. Неприятностей с беременной малолеткой ему еще не хватало!

Собственное отражение меня никогда особенно не радовало — бледное лицо, вечно испуганные глаза, редкие, словно выгоревшие брови. Как говорит мама — бледная немочь, зеленое привидение. Но сейчас я превзошла саму себя.

Мои волосы были покрыты какой-то осклизлой зеленоватой субстанцией, они слиплись и превратились в противные зеленые сосульки, свисающие по сторонам лица.

Он сделал все честь по чести: устроил романтическое предложение руки и сердца, оплатил торжество, свозил в свадебное путешествие. Виктор не любил Таню и планировал с ней развестись, но она оказалась примерной женой и отличной матерью… двойняшек! Родились мальчик и девочка, очень похожие внешне, но разные по характеру. Тане ближе была дочка Ангелина, нежная, веселая, чувствительная девочка, умеющая рисовать, танцевать, прекрасно петь. Она устраивала концерты для родителей и гостей дома уже в два с половиной года, и все говорили — артисткой станет. Брат же ее был серьезным, сосредоточенным лишь на конструкторах. Любил одиночество, потому что мама с сестрой мешали ему собирать из «Лего» замки или роботов. Мать донимала своей заботой, сестра наводила бардак. В этом дети тоже были разными. Ангелина разбрасывала вещи, вечно что-то теряла, могла забыть покормить рыбок, а Марк сам застилал кровать, складывал игрушки, следил за тем, чтоб гуппи не подохли (а их завели по просьбе Гели). Его никто не заставлял и даже не учил, мальчик сам к этому пришел. Папа хвалил сына за это, а дочку поругивал за разгильдяйство. Заодно и жену, не приучающую девочку к порядку. А Таня принимала ее такой, как есть. И любила безмерно.

Волосы у меня средней длины, потому что мама говорит, что такое безобразие нужно скрывать, то есть убирать в хвост, а лучше — в узел. Вот я и убираю их в кичку, чтобы не мешали и не лезли в глаза.

Когда выяснилось, что у Ангелины некие особые способности, мать всячески ее поддерживала. Считала, их надо развивать. Виктор с Марком только фыркали и закатывали глаза. Хорошо на смех не поднимали. Детям тогда было уже по восемь, они учились в школах… Разных! Марк с уклоном в точные науки, Ангелина — в гуманитарные. Сын участвовал в математических олимпиадах, дочь в театральных постановках, концертах, выставках. В школы их возила Таня, как и на кружки. Пока ребятишки занимались, приводила в порядок дом (чужаков в нем Витя не любил, так что никаких клининговых служб), готовила, занималась обеспечением детей и мужа нужным, то есть вкалывала домохозяйкой на полную ставку, поэтому ни на учебу, ни на хоть какую-то работу, пусть и для души, времени не было. Она, конечно, старалась заниматься самообразованием, читала, смотрела документалки, осваивала английский и испанский, но ей самой казалось это недостаточным. Не дура — и только.

Теперь же от возни под балдахином резинки свалились, и на голове моей четко просматривалось самое настоящее воронье гнездо. Причем не весной, а в конце лета, когда птенцы уже вылетели из гнезда, и оно брошено и не прибрано.

— Господи, что это? — выдохнула я в ужасе.

Виктор же посвящал себя бизнесу. В нем он многого добился, поэтому его семья ни в чем не нуждалась. Прекрасный дом, лучшие школы и кружки для детей, три машины (одна для баловства, «ретрокадиллак»), отдых на лучших курортах. Когда близнецам исполнилось десять, Виктор решил вывезти семью на Шри-Ланку. Марк захотел освоить серфинг, и отец не смог ему отказать. Татьяна была против. Курорт еще был закрыт для туристов после пандемии, лететь с пересадками, многие отели не работали, еще и риск заразиться ковидом оставался. Не лучше ли выбрать другое направление? Да хоть бы уже изведанный Дубай. Там в крытых бассейнах такую волну создают — не хуже океанской. Ангелина тоже не хотела на Шри-Ланку. Но не по этим причинам. У нее было дурное предчувствие. Девочка даже попыталась притвориться больной, чтобы ее не брали с собой, а оставили с бабушкой. Но Виктор уперся. И естественно, вышло по его.

— Это, видимо, рабочие клей оставили, — деловито сообщил заместитель директора. — Торопились закончить инсталляцию и не убрали за собой… я им поставлю на вид…

Они летели бизнес-классом и все равно устали. Поселились на вилле. Там было много живности, но именно она немного успокоила Ангелину. Девочка возилась с паучками, тараканами, бабочками. Она их не боялась. Даже змеи у Гели не вызывали ужаса. И агрессивные собаки. Как-то, еще в Москве, на них кинулась одна крупная дворняга с пеной у рта. Таня выгружала из багажника покупки, не успела вовремя среагировать, и с ужасом наблюдала за тем, как ее дочь берет псину за голову и начинает почесывать за ушами. Зверюга тут же угомонилась, опустилась на брюхо и начала мести хвостом. Ангелина настояла на том, чтобы мама отвезла ее к ветеринару. У собаки оказался клещ. Ее вылечили и пристроили в добрые руки.

Я почувствовала, что последние силы оставляют меня, и опустилась прямо на пол.

Ну за что, за что мне это?



Пока девочки ловили бабочек и барахтались в бассейне, мальчики под чутким руководством инструктора осваивали серфинг. Ужинали в бухте морепродуктами. Все, кроме Ангелины: она ела только овощи, фрукты, орехи. Веган от рождения. Чистое дитя. Такое переделывать, только портить. А Виктор пытался. Ему была непонятна дочь. По-своему он ее любил, но не беззаветно, как Таня. Жену же господин Мазаев не любил, но она была ему понятна. Вот и выходило, что только Марк был его отрадой. Поэтому поездку он организовал в первую очередь для него. И наслаждался временем, проведенным с любимым и понятным сыном.

А ведь начинался этот день не так уж плохо, не хуже, чем любой другой. А может, и лучше.

В один из дней Ангелина притащила в дом огромную гусеницу с рогами. Она виделась ей прекрасной! Марк же брезгливо отбросил ее, а Виктор пнул, чтобы личинка вылетела за порог. Геля расплакалась, а мама как раз поехала на ближайший рынок за фруктами. Ее не было буквально двадцать минут, но когда она вернулась, то не нашла Гели. Муж с сыном отдыхали после занятий серфингом, она встряхнула Виктора и спросила, где дочь. Тот ответил:

Я пришла на работу, как всегда, одной из первых, забилась в свой уголок и тихонько принялась редактировать очередную статью.

Работаю я в маленькой, мало кому известной еженедельной городской газете, которая называется по имени одной из главных рек нашего города — «Мойка».

— В бассейне, наверное. — И повернулся на бок, чтобы вернуться ко сну.

Не знаю, кто придумал это название, — наверное, тот небожитель, который платит нам зарплату и при имени которого главный редактор Бурнус в религиозном экстазе поднимает глаза к потолку. Но только где ни назовешь место своей работы — непременно тут же найдется записной остряк, который переспросит: «Как, вы сказали, называется ваша газета? Помойка?»

— Ее там нет!

Дошло уже до того, что и сами сотрудники газеты стали так ее называть. Где ты работаешь? В «Помойке»!

— Значит, пошла прогуляться по саду и найти очередную уродливую гусеницу.

Меня, честно говоря, эта работа устраивала. До нее я попробовала работать в школе и выдержала только два дня. Входить в класс, полный отъявленных тринадцатилетних разбойников, оказалось страшнее, чем в клетку с хищниками.

— Что произошло в мое отсутствие?

После школы я устроилась в районную библиотеку, там в читальном зале хотя бы тихо, но была, к сожалению, очень активная заведующая, которая устраивала какие-то литературные вечера, коллективные чтения и обсуждения книг, потом организовала книжный клуб, и в библиотеку зачастили какие-то сомнительного вида небритые и нестриженые писатели…

— Да ничего особенного, — проворчал муж. — Ангелина принесла какую-то пакость, мы ее выкинули. Таня выбежала в сад. Теперь у нее появилось дурное предчувствие. Особенно после того, как увидела мертвую рогатую гусеницу. Татьяна обежала всю территорию, выкрикивая имя дочери. Виктор услышал ее голос и вскочил с кровати. Выглянув в открытое окно, обеспокоенно спросил:

Собирались они по вечерам, тогда для обычных читателей библиотека была закрыта, но ведь кто-то же должен был их стеречь, а потом закрывать помещение. И для этого заведующая выбрала, конечно, меня, потому что самой сидеть допоздна было неохота, а остальные сотрудники сумели вовремя отговориться, кто — вечерними курсами, кто — маленькими детьми или еще чем-нибудь.

— Нигде нет?

Писатели шумели, бесконечно выбегали курить на улицу, хлопали дверьми, ссорились по литературным вопросам, потом просто ссорились, потом выпивали мировую, после чего начиналась у них самая обычная пьянка.

Таня отмахнулась и кинулась к калитке, через которую попадаешь сразу к океану. Она оказалась незапертой. Ее педантичные муж с сыном всегда задвигали щеколду.

— Таня, успокойся, не паникуй, — слышала она за спиной голос Виктора. — Ангелина просто вышла погулять за территорию…

Выгнать их удавалось только поздним вечером, когда заканчивалось спиртное. Да еще оставляли они после себя форменный свинарник — это в библиотеке-то. Увидев среди членов клуба пару-тройку женщин, я решила, что они хоть за порядком проследят. Да куда там! Тетки оказались еще круче мужиков в смысле выпивки.

И тут она увидела следы на песке. Отпечатки маленьких ножек. Они вели к океану. Геле нравилось играть с крабиками, но Таня ее одну никогда не отпускала. Волна бывала огромной, только зазеваешься, тебя уже сносит. И это взрослого человека, а ребенка десяти лет подавно…

В общем, мне же еще приходилось разгребать после них, а утром заведующая ставила на вид, заметив пустые бутылки, спрятанные в угол. В общем, после третьего раза я не выдержала, а поскольку писательский клуб собирался раз в неделю, то получается, что я и месяца в библиотеке не отработала.

— Неужто она пошла одна к океану? — это снова Витя.

После библиотеки я попыталась устроиться администратором в зубную клинику, но туда брали только девушек с прекрасными зубами, которые могли служить живой рекламой. У меня вроде тоже не клыки и не вставная челюсть, но менеджеру клиники отчего-то зубы мои не понравились.

— А ты, отец, на что? — заорала Таня. — Сопроводил бы… Или не пустил, ты же любишь ей что-то запрещать! Но ты уснул!

Мама поддерживала меня, как могла, каждый раз утешала — что ж делать, говорила она, такая уж ты невезучая уродилась, надо смириться. Предлагала даже бросить это дело и жить вместе на ее пенсию. Она не работала никогда. Пока был жив отец, он нас содержал, после его смерти мать оформила себе пенсию по инвалидности. Пенсия, конечно, небольшая, но отец оставил нам какие-то средства, так что на жизнь хватает, как говорит мама. Однако мне совестно было сидеть дома, опять-таки диплом может пропасть.

— Не кричи на меня…

— Да пошел ты!

Промыкавшись так примерно год, я устроилась в эту самую газету «Мойку-Помойку» помощником редактора. Денег, конечно, маловато, зато спокойно, никто никуда не дергает, никто ничего особенного не поручает. Газета маленькая, сотрудников — кот наплакал, да еще половина всегда в разбеге — сенсаций ищут. Находят, но редко. По всему получается, что газета наша убыточная, но мне-то что, я — человек маленький. Ну разорится газета, буду искать другую работу. Но вообще не хотелось бы…

Так Таня с мужем еще не разговаривала. Она всегда была сдержанна, уважительна… Но ее ребенок пропал!

Итак, сегодня утром я тихонько сидела в углу редакционной комнаты и правила статью. Статья была посвящена работе городских библиотек. Хорошо знакомая мне тема. Написала ее наша звезда Алиса Алешина, и на этот раз она превзошла саму себя. Автором «Муму» у нее оказался Некрасов, а строчки «Однажды в студеную зимнюю пору» она считала фрагментом из Евгения Онегина.

Второй тоже выбежал. Обгоревший нос, проявившиеся на щеках веснушки, поджатые по привычке губы, но непривычное выражение глаз: в них паника. Марк, как и отец, хоть и не понимал сестру, но по-своему любил. Поэтому переживал за нее.

Только я поправила эти досадные недочеты, как открылась дверь редакторского кабинета и прозвучал сиплый, как всегда раздраженный голос Бурнуса:

— Вороновская, зайдите ко мне!

Всей семьей они искали Гелю, чьи следы вели до самой кромки океана. Потом им в этом помогала местная полиция при помощи береговой охраны. Ангелину не нашли. Местный рыбак сказал, скорее всего, ее забрал океан и уже не отдаст.

В первый момент я подумала, что ослышалась. Сколько я работаю в «Мойке», Бурнус ни разу не называл меня по имени. Или по фамилии. Я думала, что он понятия не имеет, как меня зовут. И вообще не подозревает о моем существовании.

Мазаева вернулась в Москву. Виктор и Марк скорбели. А Таня грустила и скучала. Она не верила в то, что ее дочь погибла. Нет, только не она!

И это, опять-таки, меня вполне устраивало.

Когда муж захотел поставить дочери символический памятник, Таня впала в истерику. Пришлось вызывать доктора. Ей сделали успокаивающий укол и прописали антидепрессанты. Начав их пить, Татьяна впала в анабиоз. Она спала, иногда ела, рассматривала фотографии и семейные видеозаписи, рисунки Ангелины, ее платьица, туфельки, начиная от самых крохотных. Таня забросила все обязанности по дому, а Марка перестала возить в школу и на секцию, потому что у нее кружилась голова. Наверное, она забывалась и принимала таблетки не по графику. Решила бросить, но состояние не изменилось.

Итак, я подумала, что ослышалась, и продолжила править статью. Но тут Натэлла Васильевна, наша старейшая сотрудница (и вреднейшая, как обычно, добавляет Порфирьич), подала голос:

— Дорогая, нам нужно поговорить, — спустя две недели после этого сказал ей Виктор.

— Вера, ты что, не слышишь? Тебя Главный зовет!

— Слушаю тебя.

Она произносит титул Бурнуса именно так — сразу ясно, что с большой буквы. Прямо как сам Бурнус произносит имя нашего учредителя. То есть произносит он его мысленно, при этом закатывая глаза, чтобы мы поняли, какой это могущественный человек. Отчего-то этот Великий и Ужасный требует, чтобы его имя держали в секрете. Тут Бурнус держится стойко, как партизан на допросе, поскольку имени этого не знает даже Натэлла Васильевна, а скрыть что-нибудь от нашей старейшей сотрудницы дело почти невозможное. Но вот Бурнусу удалось.

— Смирись уже с тем, что нашей дочери больше нет.

Я вскочила, уронив на пол чашку (к счастью, она не разбилась), и вбежала в кабинет Бурнуса.

— Она жива!

— Платон Яковлевич, вызывали?

— Если ты надеешься на это, ничего страшного. Но о нас не забывай. У тебя муж, сын…

Бурнус оторвал взгляд от экрана компьютера, поправил очочки и уставился на меня:

— Которые улеглись спать сразу после того, как отобрали у Гели ее питомца, а потом убили его?