— Нельзя? А обвинять меня в надувательстве можно? Ты ведь слышал, Том? Они спрашивали меня, как я делал пересадку шкуры!

— Очень жаль, что все животные подохли до их приезда, — сказал Тарстон. — Это выглядело слишком подозрительно.

— Безмозглое зверье ни черта не ело! Кто в этом виноват? Я? Проклятые газетчики… Невольно задумаешься, неужели столичные газеты не могут нанимать репортеров посмышленее.

— Зря ты пообещал наловить новых животных, — сказал Тарстон, — когда они перестали попадаться в капкан. Поэтому они и решили, что их обманывают.

— Еще бы мне не пообещать! Мне и в голову не приходило, что капкан остановится на четвертом животном. А почему они смеялись, когда я рассказывал о принципе осмотической ячейки?

— Они никогда не слышали о таком, — устало ответил Тарстон. — И никто на свете не слышал. Давай пойдем на Лейк-Плэсид и забудем про это дело.

— Нет! Эта штука заработает! Должна заработать, и все тут! — Дейли включил капкан, подготовил его к работе и несколько секунд пристально смотрел на него. Потом откинул крышку на петлях.

Дейли сунул руку внутрь капкана и издал пронзительный вопль.

— Моя рука! Она исчезла! — Он резко отскочил назад.

— Да нет, не исчезла, — заверил его Тарстон.

Дейли осмотрел обе руки, похлопал в ладоши, но продолжал настаивать на своем.

— Моя рука исчезла в капкане.

— Ну, ну, — успокаивал его Тарстон. — Отдохнешь немного в Лейк-Плэсид, и у тебя это пройдет…

Дейли наклонился над капканом и снова сунул туда руку. Она исчезла. Он засовывал ее все глубже и глубже и видел, как она исчезла до самого плеча. Он посмотрел на Тарстона и торжествующе улыбнулся.

— Теперь я понимаю, как он работает, — сказал он. — Эти животные выходцы совсем не из Адирондака.

— А откуда?

— Оттуда, где сейчас моя рука! Значит, подавай вам новых животных! Значит, я, по-вашему, лжец! Ну, погодите!

— Эд! Не вздумай! Ты же не знаешь, что…

Но Дейли уже шагнул в капкан. Его ноги исчезли. Он медленно погружался, пока снаружи не осталась одна голова.

— Пожелай мне ни пуха, — сказал он.

— Эд!

Дейли зажал нос и пропал из виду.




«…Сэмиш, приезжай немедленно, иначе будет слишком поздно! Я вынужден прекратить передачу. Огромный землянин до последнего камешка разграбил мой маленький планетоид. Он швыряет в приемопередатчик все, что под руку попадется. Мой дом обращен в руины!
Сейчас он доламывает дачу! Сэмиш, это чудовище собирается поймать меня для своего зоопарка! Нельзя терять ни секунды!
Сэмиш, что может задерживать тебя? Ты мой самый старый друг…
Что, Сэмиш? Что ты говоришь? Не может быть! Ты и Фрегл? Одумайся, дружище! Во имя нашей дружбы…»





Перевел с английского С. ЛЕВИЦКИЙ






Юрий ТУПИЦЫН

МЭЙДЭЙ[5]

Рисунки Н. ГРИШИНА



1

Владимир оторвался от видоискателя, опустил кинокамеру и осмотрелся. Теперь, когда он не был занят делом, а азарт риска и первоисследования спал, он особенно остро ощутил тяжелую красоту странного мира, который его окружал. Этот мир пугал, заставлял любоваться собой и оставлял двойственное чувство восторга и тревоги. Темные, с просинью и желтизной отвесные стены, украшенные белыми дымами фумарол, взлетали на двухсотметровую высоту и острыми рваными крылами резали небесную синь. Застывшее лавовое дно кальдеры рассекала свежая трещина с вывернутыми титаническим напором краями. Вдоль трещины — паразитные конусы в несколько метров высотой, которые, как грибы, выросли тут за одну ночь. Гигантские злобные грибы-дождевики, воющие и ревущие раскаленными дымами, с громом и рыканьем плюющиеся в небо фонтанами огня и комьями раскаленной лавы. Описывая в небе фейерверочные пересекающиеся траектории, эти комья быстро тускнели, гасли и уже не огненным, а черным дождем вулканических бомб с сочными шлепками валились вокруг, будто куски теста. Хорошо еще, что скорость падения их была невелика и от них нетрудно было уклониться. Сама Земля, несокрушимая твердыня и опора всего сущего, здесь дрожала и сотрясалась в яростном лихорадочном пароксизме. Так и казалось, что там, внизу, работают чудовищные могучие машины, выполняя извечное неведомое людям назначение, а Земля — это вовсе и не земля, а палуба колдовского корабля, который, выжимая из своих ходовых двигателей все, что можно, летит по тяжелым вязким волнам к заветной цели.

Владимир вытер с лица пот и осмотрелся. Тор забрался так далеко, что его массивную фигуру едва можно было различить среди причудливых лавовых натеков и сооружений. Но за железного, рассудительного Тора Владимир ни капли не волновался. Инга и Гарун были с другой стороны от Владимира, они колдовали у трещины, там, где было поспокойнее. Судя по всему, они с помощью ручного локатора замеряли в равных точках ее глубину. Эта неэффектная, казалось бы, неинтересная и черновая работа была, пожалуй, самой ценной с научной точки зрения. Молодец Инга! Если бы не она, им, рядовым туристам, никогда бы не побывать в кратере пробуждающегося вулкана. Когда утром они обнаружили эту трещину, Инга заявила, что умрет, а побывает там, внизу, в самой утробе дьявола. Рассудительный Тор пробовал возражать, утверждая, что они не подготовлены и не экипированы для такой операции. На что Инга спокойно заявила, что в крайнем случае она пойдет туда одна. Нельзя упускать такой случай! Ингу немедленно поддержали без памяти влюбленный в нее Гарун и восторженный Ришар, так что Владимиру, старшему туристской группы, пришлось капитулировать. Тем более что контрольный пост безопасности молчал и не передал запрещения на посещение кратера. Теперь Владимир был благодарен Инге за безрассудство. Нельзя упустить такой случай!

2

Ближний космос! Черно-бархатное небо, украшенное узором крупных драгоценных звезд и небрежно засыпанное тлеющей — звездной пылью. Косматое сердитое солнце, щедро льющее потоки слепящего света. Необъятная голубая ширь украшенного узором белых облаков океана, с ощутимой округлостью расстилающаяся внизу. Голубовато-радужная гагаринская кайма на горизонте, граница Земли и неба, и радостная, и грустная в одно и то же время. И острова, острова! Большие и малые острова, грудью встречающие пассат и, словно корабли, рассекающие неторопливые океанские волны. Все это привычно, знакомо и все-таки прекрасно. Не удивительно, что прогулочная палуба орбитального лайнера «Радуга», совершающего экскурсионные рейсы вокруг Земли, была заполнена пассажирами. Они стояли у самых бортов, расплющив любопытные носы о прозрачную броню палубного покрытия. Искусственная гравитация, напряженность которой была в три раза меньше земной, придавала движениям людей необычную грацию и пластику. Ночную сторону галереи облюбовали влюбленные парочки, шептавшиеся о чем-то своем, старом как мир и вечно новом. На спортплощадке те, для кого космос перестал быть диковинкой, играли в волейбол. И странно было видеть эту древнюю игру, развивающуюся точно при замедленной съемке: необычно высокие взлеты мяча, гигантские прыжки и причудливые броски игроков, которые не всегда укрощали свои движения и порой валились на площадку в диковинных позах, вызывая хохот окружающих.

С непринужденным весельем, бесхитростной любознательностью и праздничным настроением окружающих резко контрастировала безмятежно-покойная поза человека, дремавшего в комфортабельном шезлонге. Это был средних лет мужчина с четко прописанными, но не резкими чертами лица. Ладная фигура и непринужденная поза дремавшего говорили о сдержанной неброской силе, таившейся в расслабленном сейчас теле. Его никто не знал, хотя круиз по достопримечательностям Земли продолжался пятые сутки и большинство пассажиров давно успели перезнакомиться. Он появился на последней стоянке. Первые пассажиры, появившиеся на прогулочной палубе после выхода лайнера на орбиту, уже нашли его невозмутимо дремлющим в шезлонге.





Этот странный человек вызывал недоумение и насмешки. Спать на прогулочной палубе экскурсионного лайнера! Что может быть нелепее? Стоило подниматься на борт и занимать место! Прогуливающиеся косились и обменивались отнюдь не лестными для него репликами.

— Забавный экземпляр. Впал в спячку не зимой, а в середине лета.

— Но именно так и поступают некоторые животные пустынь.

— Что-то он не похож на пустынника.

— Бедная жертва гипноза!

— Скорее это нервное.

— Ах, может быть, мы видим эксперимент, который опрокинет устои современной космонавтики!

— Сенсация! Лечение бессонницы орбитальными круизами!

Неизвестно, слышал ли дремавший в шезлонге эти реплики, но его твердо очерченные губы время от времени трогала легкая улыбка. И было в его лице и позе нечто такое, что мешало быть репликам слишком явными и громкими. Их произносили вполголоса и торопились пройти мимо. Это нечто уловила совсем молоденькая девушка, шепнувшая на ухо своему спутнику;

— Смотри, спящий лев!

Юноша хотел согласиться, но, покосившись на тонкий профиль подруги, нахмурился и с ноткой ревности в голосе возразил:

— Спящий — это верно. Но не лев, а медведь.

3

Владимир обернулся к Ришару. Позабыв про свой газоанализатор, тот восторженными и испуганными глазами смотрел в дальний угол кальдеры, где за султаном дыма, паров и газов скрывалось лавовое озеро.

В этом мире неуемного слепого буйства дымный султан вел себя с пугающим спокойствием и изяществом. Точно злой дух поднимался из чрева земли, упрямо тянулся к небу, упираясь в самые облака, и колыхался в змеином завораживающем танце. Когда менялся ветер, этот подземный дух лениво протягивал к Владимиру и Ришару свои струящиеся эфемерные щупальца. И сразу же глаза застилали слезы, перехватывало дыхание, а легкие начинал раздирать режущий надсадный кашель. Конечно, можно было надеть респиратор, болтавшийся у пояса, но едва Владимир собирался это сделать, как дым насмешливо уползал в сторону, позволяя легким снова пополниться живительным кислородом. Лишь иногда, будто поддразнивая людское любопытство, дымный султан изгибался, откидываясь в сторону, и тогда можно было разглядеть, как о раскаленные вишневые откосы кальдеры бьются вязкие пунцовые волны.

Владимир положил руку на плечо товарища, и Ришар вздрогнул, так велика была его отрешенность от всего, что не было дыханием и жизнью вулкана.

— Отбой? — улыбнулся Владимир.

Ришар помахал кистью руки возле уха, показывая, что не слышит.

— Будем давать отбой? — крикнул Владимир.

Ришар широко открыл глаза и с негодованием закричал:

— Ты сошел с ума! Такое дано увидеть единицам из миллиардов, а ты — отбой. — Ришар раскинул руки. — Я потрясен, заворожен и околдован! И в знак своей безмерной благодарности я с головы до ног осыплю цветами Ингу и стану перед нею на колени!

— Она старше тебя на десять лет, юноша. Не забывайся! — усмехнулся Владимир.

— Ты остолоп, Володя, — с сожалением констатировал Ришар, — такие женщины, как Инга, не имеют возраста. Они как богини: вечно юны и прекрасны! — Он передохнул и молитвенно сложил руки на груди. — Молю тебя, командир! Подожди с отбоем, и пройдем немного вперед. Я чувствую, обоняю, осязаю — мы увидим что-то необыкновенное.

Он оказался прав. Необыкновенное открылось им, когда, прыгая по обломкам лавы, они обошли один из самых спокойных конусов. Конус с посвистом ревел на одной ноте, точно капризное дитя, лениво изрыгал пламя раскаленного газа и время от времени нехотя, словно по обязанности, плевался кусками вязкой темно-вишневой лавы. Ришар, оказавшийся впереди, вдруг остановился и восторженно заорал:

— Смотри!

Владимир сделал несколько шагов вперед, забрался на своеобразный пьедестал рядом с Ришаром и увидел нечто вроде огромного котла или кастрюли, в которой кипела и клокотала жидкая рубиновая лава. Сквозь этот рубин то здесь, то там мерцал золотистый слепящий огонь глубинной магмы.

— Я говорил! — восторженно орал Ришар, размахивая руками. С одухотворенным диковатым лицом, на котором лежали багровые полыхающие блики, взлохмаченными волосами и порывистыми движениями, он был похож на сумасшедшего или шамана, исполняющего ритуальный танец. Владимир отметил это мимоходом, его захватило зрелище лавового котла.

Стоило лаве немного успокоиться, как поверхность ее начинала затягиваться серой эластичной пленкой, похожей на слоновью кожу. И вдруг эта открытая рана Земли начинала корчиться в судорогах, стонать и всхлипывать. Серая кожа морщилась, коробилась, пока наконец не лопалась, рассыпая из трещин золотистые раскаленные брызги, и с утробным хлюпающим звуком не тонула в бурлящем раскаленном вареве.

С трудом очнувшись от чар этого зрелища, Владимир поднял кинокамеру и начал снимать адский котел на пленку. В душе его волнами то поднимался, то опускался слепой страх, смешанный с восторгом и трепетом перед мощью природы.

— О-о! Смотри! — расслышал он вопль Ришара.

И правда, зрелище было поразительным. Лавовый котел притих, и серая кожа затянула его полностью. Теперь она не коробилась, а поднималась и опускалась целиком, точно котел глубоко, судорожно вздыхал, давая себе передышку и набираясь сил перед решительными действиями. Как-то вдруг Владимир с необычной остротой понял, что они слишком затянули игру с вулканом и что надо немедленно уходить. Ощущение опасности было настолько четким, что он не сделал даже попытки посоветоваться с Ришаром, а просто достал из кобуры ракетницу, собираясь дать серию зеленых ракет — условный сигнал сбора у глайдера. Но вулкан опередил его. Серая кожа, затягивавшая лаву, вдруг вздулась громадным пузырем, подобно тому как вздувается пенка над закипевшим молоком. Потом пузырь лопнул, и два потока раскаленной лавы хлынули через края котла.

4

Орбитальный лайнер приближался к берегам Африки, скоро на океане должны были всплыть верхушки ее гор, когда мужчина, мирно дремавший в кресле, открыл глаза и выпрямился. Цепко оглядевшись, он долгим взглядом проводил двух членов экипажа «Радуги», которые только что, обмениваясь короткими фразами, торопливо прошли мимо него. Еще раз оглядевшись, мужчина обратил внимание на девушку, стоявшую неподалеку и со сдержанным любопытством, исподтишка наблюдавшую за ним самим.

— Простите, — после легкого колебания обратился он к ней, — вы не расслышали, о чем говорили эти двое в форме? — Он кивком головы показал на удалявшихся членов экипажа.

Глаза девушки насмешливо прищурились.

— Я не имею обыкновения слушать разговоры посторонних людей, — отчеканила она, пользуясь, очевидно, случаем, чтобы хоть немного отомстить этому флегматичному лежебоке за вселенское равнодушие.

— Понимаю, — спокойно согласился мужчина, прямо глядя на нее внимательными серыми глазами, и с чуть уловимой властной настойчивостью повторил: — И все-таки они говорили достаточно громко. Мэйдэй, майский день. Или мне послышалось?

В глазах девушки отразилось любопытство.

— Да, он так и сказал: «мэйдэй». Я еще удивилась: почему майский, ведь уже июль, почему по-английски и почему о майском дне нужно говорить в таком озабоченном тоне?

Эту фразу она договорила растерянно и, так сказать, по инерции, потому что мужчина, не дослушав ее, поднялся с шезлонга, пробормотал: «Простите» и торопливо зашагал, почти побежал вслед за членами экипажа.

— Спящий изволил проснуться? — засмеялись стройные загорелые парни.

— Проснулся, — рассеянно подтвердила девушка и взглянула на парней. — Знаете, по-моему, случилось какое-то несчастье.

— Несчастье? — с недоверчивой улыбкой переспросил один из парней. — Какое? Где?

Не отвечая на его улыбку, девушка задумчиво покачала головой.

— Не знаю. Но случилось, я чувствую это.

5

Лава устремилась по склонам конуса двумя потоками: один справа, другой слева от того места, где стояли Владимир и Ришар. Когда оцепенение, вызванное неожиданностью, прошло, первым чувством, которое испытал Владимир, было удивление. Лава, казавшаяся в котле тихой, вязкой и тягучей, оказалась подвижной, как ртуть, и жидкой, как вода. Она не двигалась, не съезжала, а текла, катилась по склонам со скоростью стремительного горного потока, делая не менее двадцати километров в час. На ровном месте еще можно было попытаться от нее убежать, но здесь, в кальдере, среди лавовых натеков, обломков, и пустот, человек был обречен. Лава быстро бы настигла его и сожгла, воспламенила бы как смолистый факел. Владимир зримо представил свою участь, выплеснись лава в его сторону, и похолодел. Но вместе с тянущим уколом страха он почувствовал и безмерное облегчение. Ему повезло, и опасность миновала! Однако радость была недолгой — а как остальные?

Одного взгляда окрест оказалось достаточным, чтобы разобраться в обстановке. Тор, несмотря на то, что он был дальше всех от точки излияния лавы, уже сориентировался и со всей возможной в этом каменном хаосе скоростью двигался к глайдеру. Было хорошо видно, что левый лавовый поток, который в принципе мог бы отрезать ему путь к стоянке, уже не успеет этого сделать. Поток уже успел расширить свой фронт до десятка метров и из огненной стремительной змеи понемногу превращался в темное, брызжущее искрами и плюющееся дымом неповоротливое чудище.

А вот с Ингой и Гаруном дело обстояло много хуже. Правый лавовый поток, двигавшийся по естественной ложбине, сохранил свою первозданную ярость и стремительность, он явно грозил отрезать их от глайдера. К тому же с беспечностью людей, увлеченных не только работой, но и друг другом, Инга и Гарун до сих пор не имели никакого представления о грозившей им опасности. Догадавшись об этом, Владимир машинально закричал и замахал над головой руками. Секундой позже, сообразив, что в грохоте и реве извержения его все равно никто не услышит, он почувствовал тяжесть ракетницы в руке и дал длинную серию зеленых ракет. Заметить ракеты было нетрудно, их цвет резко контрастировал с багровым пламенем вулкана, но те двое и не подумали поднять головы. Владимир с сердцем бессильно выругался.





— Бей прямо по ним! — крикнул ему в ухо Ришар.

Только теперь, вспомнив о нем, Владимир обернулся.

— Беги к глайдеру!

Ришар покосился на лавовые потоки.

— А ты?

— К глайдеру, черт тебя возьми! — свирепо заорал Владимир. — И готовь его к взлету!

Проводив Ришара взглядом, Владимир тщательно прицелился и дал серию ракет низом, стараясь, чтобы они попали в поле зрения товарищей у трещины. Это помогло. Инга и Гарун перебросились короткими фразами, обернулись к Владимиру и замахали над головой руками, показывая, что приняли сигнал. А потом, к изумлению и негодованию Владимира, неторопливо, не спеша, двинулись к стоянке. Они пошли старой дорогой, которой им было уже нельзя пройти. При этом высокий гибкий Гарун все время предупредительно помогал Инге — то протягивал ей руку, то поддерживал за талию, а Инга охотно, с нарочито замедленным кокетством принимала эти знаки внимания. Они могли еще успеть! Но каждая потерянная секунда делала эту надежду все более и более проблематичной. Задыхаясь от ярости и отчаяния, Владимир с трудом понял причины такого нелепо салонного в этой обстановке поведения Гаруна и Инги. Они просто не видели лавового потока, скрытого от них небольшим гребнем, а поэтому не представляли, не догадывались о грозящей им опасности! Ведь говорил же Тор, что нельзя сюда соваться без индивидуальных связных станций! Почему они не послушали его?

6

Забравшись на очередной обломок старой лавы, заметно возвышавшийся над остальными, Гарун вдруг застыл как мраморное изваяние. Он увидел наконец лавовый поток! Но было уже поздно. Лава успела отрезать дорогу к глайдеру и, упершись в отвесную стену кальдеры, стала разливаться, разваливаться в стороны. Инга медлила внизу, терпеливо дожидаясь помощи своего спутника. Так и не дождавшись ее, она передернула плечами и забралась на обломок сама. Машинально поправляя растрепавшиеся волосы, она огляделась, восторженно всплеснула руками и принялась теребить Гаруна. Тот резко обернулся к ней, бросив короткую фразу, и Инга разом присмирела. Потом она беспомощно оглянулась на Владимира, словно говоря: я все вижу, но что же теперь делать? Ты же старший, подскажи!

За это время Владимир уже принял решение. Пройти к глайдеру Гарун и Инга могли, лишь преодолев отвесную стену кальдеры, а они были неплохими альпинистами, но посредственными скалолазами, так что этот вариант отпадал. Посадить глайдер там, где они сейчас стояли, тоже было невозможно — слишком искорежено и исковеркано там было дно кальдеры. Зато ближе к спокойному лавовому озеру, над которым в том же бесшумном танце извивался дымный султан, была ровная площадка, будто специально приготовленная для посадки. В сторону этой площадки Владимир дал серию ракет и несколько раз энергично махнул рукой. Последовал обмен довольно нелепыми, но очень выразительными жестами, после чего Инга и Гарун пошли к лавовому озеру, а Владимир со всех ног бросился к глайдеру.

Ввалившись на водительское место, Владимир некоторое время отдыхал, переводя дыхание и вытирая с лица обильный пот. Удивительно чистым, свежим и ароматным был в кабине воздух. Не воздух, а нарзан! И блаженная умиротворяющая тишина. В первую секунду Владимиру показалось, что он оглох или что уши ему плотно забили ватой. Грохот и рев проснувшегося вулкана доносился сюда будто издалека и вовсе не казался столь устрашающим и грозным. Старый капризный ворчун! Разольет лаву, попыхтит, поплюется в небо и успокоится.

Почувствовав руку на своем плече, Владимир обернулся.

— Что будем делать, Владимир? — Тор, как и всегда, был хладнокровен и невозмутим.

— Я наметил площадку! — привычно заорал Владимир.

Неугомонный, неунывающий Ришар фыркнул.

— Я наметил площадку, — уже тише повторил Владимир, смущенно улыбаясь, — она ничуть не хуже этой, разве что простреливается бомбами. Гарун и Инга будут там минут через пять. Оттуда их и снимем.

— Пожалуй, ничего другого и не придумаешь, — философски заметил Тор.

— А зачем придумывать? — удивился Ришар. — И так все отлично! Умопомрачительные приключения в кратере действующего вулкана, несостоявшаяся трагедия, поиски и спасение влюбленных, торжество добра и справедливости. Что тебе еще надо?

— Ты болтун, — коротко констатировал немногословный Тор и повернулся к Владимиру: — Связи нет.

— Как нет? Почему?

— Не отвечает ни контрольная станция, ни станция базы. Очевидно, ионный экран. Но по вертикали, из космоса, кое-что пробивается. При нужде можно воспользоваться.

— Знаете что, надо стартовать, — вмешался нетерпеливый Ришар.

— Надо, — согласился Владимир и, оглядев товарищей, приказал: — Надеть респираторы.

— Это еще зачем? — удивился Ришар.

— На всякий случай.

Владимир надел респиратор, подождал, пока то же самое сделают его товарищи, и только после этого поднял глайдер в воздух.

7

Дверь в ходовую рубку оказалась запертой. Мужчина, минуту тому назад мирно дремавший в шезлонге, нетерпеливо позвонил раз и почти без паузы другой. Дверь отворилась.

— В чем дело? — сухо спросил юноша в форме космонавта. — В ходовую рубку посторонним вход воспрещен.

Он собрался захлопнуть дверь, но мужчина мягко, без усилия придержал ее.

— Вы приняли мэйдэй, — не столько спрашивая, сколько утверждая, сказал он спокойно.

Разглядывая непрошеного визитера, юноша колебался: захлопнуть дверь или все-таки продолжить разговор.

— Допустим, приняли. Что дальше? — неохотно проговорил он наконец.

— Вы стажер?

— Допустим, стажер. — Юноша потянул дверь сильнее и, так как она не подалась, повысил голос: — Я же ясно сказал — посторонним вход воспрещен!

Командир лайнера, сидевший в кресле первого пилота, услышал эту фразу и обернулся. Секунду он вглядывался в стоящего на пороге ходовой рубки мужчину, потом в знак приветствия помахал над головой рукой.

— Саша, пропусти его, — бросил он стажеру.

Юноша покосился на командира, перевел взгляд на мужчину, по-прежнему спокойно стоявшего на пороге ходовой рубки, и без особой охоты пропустил его. Между тем командир повернулся ко второму пилоту.

— Освободи место, Виктор. Ну-ну, ты что, не узнал его?

Наблюдая, как мужчина неторопливо, с привычной сноровкой занимает место второго пилота, командир лайнера проговорил:

— Я и не знал, что вы на борту. Рад вас видеть, Иван.

Пожимая протянутую руку, мужчина, которого командир назвал Иваном, пояснил:

— Я подсел в Гонолулу до первой посадки. Ни одного рейсового корабля, одни круизы.

— Время такое, лето, — невесело проговорил командир.

Приглядываясь к его сосредоточенному лицу, Иван спросил:

— Что по мэйдэю?

— Авария глайдера. Случайно наткнулись на их сигнал бедствия станцией дальней связи. Контакт поддерживаем с трудом.

– Да нет, я сама хочу носить. И здесь, в Индии, и дома, мне эта одежда безумно нравится, так женственно и необычно, – прямо ответила Катя, – и, помимо этого, мне нужно еще два в подарок. – Катя не стала уточнять, что одно сари пойдет на скатерть, а из другого сошьют платье по европейскому фасону.

— Почему с трудом?

Командир лайнера взглянул на Ивана удивленно, а потом, спохватившись и сообразив, что тот не знает сути дела, пояснил:

– У вас есть предпочтения в цвете?

— Авария произошла в кратере действующего вулкана. А над ним, как это иногда бывает, мощнейшая зона ионизации.

– В подарок точно знаю – сиреневое и светло-зеленое, а мне… – задумалась на мгновение Катя. – Мне нравится красный… Или нет, желтый! Зеленый тоже вроде ничего…

8

– Значит, предпочтений у вас нет, джи, – старик оказался довольно строгим. К любому действию, как он считал, особенно к такому важному, как выбор сари, надо готовиться заранее, а не брать магазин приступом. Он с сожалением покачал головой, давая понять, что ответы молоденькой европейки его не устроили, да Катя и сама это прекрасно понимала.

Открыв глаза, Владимир некоторое время недоуменно оглядывался по сторонам: клубы бурого дыма, черная стена, козырьком нависающая над головой, рев, свист и грохот, от которых болят уши. Владимир попробовал приподняться, но острая боль в груди заставила его со стоном откинуться на спину и прикрыть глаза. Когда он снова открыл их, то на фоне дымного занавеса увидел спокойное рубленое лицо Тора.

За всю свою долгую жизнь старик научился не поправлять людей, а просто слушать, даже если знал, что они не правы. Это была не его работа – делать всех идеальными. Его работа состояла в том, чтобы продать как можно больше сари…

— Лежи, Владимир, — сказал он негромко, — ничего серьезного. Ребра срастутся, и все будет в порядке.

– Моя жена, например, обязательно меняет сари в соответствии с погодой, выбор ее одежды всегда связан с настроением, она переодевается даже в течение дня: утром носит светлые сари, к вечеру – яркие, в жару, я заметил, – не шафранные и не желтые, а зеленые и голубые, под цвет растений и прохладной воды. А желтое и розовое оставляет на сезон дождей.

Некоторое время Владимир, хмуря брови, смотрел в светлые глаза Тора, потом скосил глаза в сторону и увидел обломки разбитого глайдера. Как это могло случиться, почему?

— Кусок вязкой лавы, — догадавшись, о чем мучительно размышляет Владимир, подсказал Тор невесело. — Всего-навсего кусок вязкой лавы. Заклинило рули управления.

И стал подробно рассказывать. Они пили горячий крепкий чай с приправами, который ничуть не мешал в жару, и слушали продавца, все так же сидевшего, скрестив ноги. Он говорил тихим размеренным голосом, и глаза его были прикрыты. Начал с себя, видимо, хотел увлечь, но вдобавок увлекся сам. Сказал, что учился в Лондоне, потом много путешествовал, а уже в середине жизни вернулся в Индию и стал работать фармацевтом, пока его жена помогала брату продавать сари. Но брат умер, жена перестала справляться, и вот уже двадцать лет, как он хозяин этой прекрасной маленькой лавки. Так и сказал: «Прекрасной лавки». Он любил то, чем занимался. Знал о предмете все досконально и умел заинтересовать.

Теперь Владимир окончательно припомнил, как все это произошло. Оказавшись над площадкой, возле которой стояли Инга и Гарун, он ввел глайдер в глубокую спираль. Иначе приземлиться было нельзя, можно было потерять площадку из вида. Все было хорошо, но, когда наступил момент вывода из спирали, штурвал не поддался. Счет времени шел на доли секунды. «Помоги», — прохрипел он, наваливаясь на штурвал всем телом. Будь Тор, сидевший с ним рядом, пилотом, все могло кончиться благополучно. Но Тор был не пилотом, а врачом, и не сразу понял, о какой помощи просит Владимир. А когда сообразил, в чем дело, и со всей медвежьей силой навалился на штурвал, было уже поздно. Совсем близко мелькнули лиловые обломки. Сокрушительный удар плоскостью показался Владимиру замедленным и нестрашным, будто происходило это во сне или на киноэкране. Он заметил, как мелкими брызгами рассыпалось боковое бронированное стекло, увидел бесшумный веер веселых разноцветных искр и только потом потерял сознание.

Владимир осторожно перевел дыхание, иначе было нельзя — ломило грудь, и взглянул в глаза Тора.

– Ведь что такое сари для иноземцев? Просто длинный кусок ткани, которым обматываются индийские женщины, чтобы скрыть свою наготу, правильно? Но по нашим понятиям ткань олицетворяет создание Вселенной, у нас ведь совсем другой подход к жизни и другая философия. Нить – основа, ткач – создатель Вселенной, а смысл сари в том, что это еще не сшитое платье. Зачем носить на себе карму портного, который прокалывал ткань иголками, ведь после этого одежда будет считаться нечистой. А вот сари именно чистая одежда, символ целомудренности и защищенности. К тому же, чтобы не разжигать в окружающих мужчинах страсть, грудь и бедра женщины должны быть прикрыты как минимум дважды, как в сари, оно позволяет это сделать. Да и некоторые мужчины – священнослужители и жрецы – тоже не носят шитой одежды, надевают только дхоти и чадары. На Востоке все строго, – снова покачал он головой.

— Как обстановка? Как ребята, Инга?

— Все живем. Даже удивительно, что за чудо-машина — глайдер. У Инги ни царапины, у Ришара ординарные синяки и шишка. Нам повезло меньше. У тебя сломано несколько ребер, а у меня ключица.

Слушали его с интересом, многое, да почти все из того, что он говорил, было неизвестно ни Алене, ни Кате. Оказывается, в Индии принято, чтобы сари покупал именно муж, это и есть его самый настоящий супружеский долг – покупать на свой вкус сари и бижутерию, а если у него были средства, то что-то настоящее из драгоценных металлов и каменьев. Ведь само по себе сари, пусть даже самое красивое, без дополнительных украшений носить не принято – только с драгоценностями, и чем больше, тем лучше. Несколько звенящих браслетов на обе руки, кольца, серьги, кольцо в нос, цепочка на пробор – тика, браслеты на ноги, а для замужних еще и колечки на пальцы ног.

— А Гарун?

– Ну а если женщина приходит ко мне за покупками одна, – продолжил старик, чуть понизив голос и оглянувшись на полки, словно собирался выдать чей-то секрет или боялся, что его с полок подслушают, – я стараюсь угодить ей еще больше, потому что понимаю, что в семье у нее не все ладится. Все вы идете к истине различными путями, – посмотрел он на Катю с мамой и снова покачал головой, – а я стою на перекрестке и ожидаю вас, – сказал он что-то такое, что не сразу было понятно.

— Пока без сознания, сотрясение мозга.

Ему до сих пор было интересно жить и наблюдать за жизнью, своей и чужой, происходящей в его закрытом крошечном мирке. Он, видимо, всегда и во всем искал подтекст и пристально наблюдал за теми, кто входил в его владения. Когда женщина была одна и начинала выбирать сари сама, без его участия, старик замирал, словно замораживался, чувствуя неладное. С помощью сари можно было сказать многое, не произнеся ни слова. Женщины и говорили. Цветом ли, драпировкой, вышивкой. Если она покупала синее сари, значит, из касты ремесленников. Другие его не брали, боялись, что примут за чужака, нечистого, спутают с неприкасаемыми, опасались в сторону этой полки даже смотреть, ведь синюю краску раньше добывали бедняки, они же всегда и одевались в индиго, в то, что было под рукой. Если женщина, скажем, брала красный, который еще и вышит был золотыми слонами по кайме, – она точно состояла в высшей касте – сильная, властная, могущественная. Хотя красное с золотом очень подходило и для свадебного сари, цвет этот считался плодовитым, сексуальным и возбуждающим, рассказывал старик иностранкам. Жениху, так же как и в Европе, перед свадьбой не принято смотреть на невесту прямо, а только в зеркальное отражение. На вопрос родных, кого он видит в зеркале, ответ должен быть всегда одним: «Фею». Фею в красном. А еще красный был цветом зрелости и гармонии. «Женщине и на роды хорошо бы идти в энергичном красном сари, чтобы быстро и без проблем разродиться, – легко и непринужденно сказал он, словно кому-то из пришедших в скором времени предстояли роды. – Зато родив, нужно надеть желтое сари, – поднял он палец вверх, – всего на неделю, как символ очищения, и если на улице вы встретили молодую женщину в желтом, значит, совсем недавно она стала матерью», – знающе заключил старик. Если женщина покупает зеленое, то, скорей всего, она мусульманка. Хотя этот цвет означает еще и плодородие, цвет леса, природы, но обычно в сочетании с красной каймой, и чтобы подчеркнуть красоту зелени, надо добавить «кровушки» для контраста. А еще в Индии любят оранжевый, цвет шафрана, цвет заходящего солнца и жары. В него одеваются святые, он приносит благо, так и сказал: «Благо» – и уважительно показал на оранжевую полку, устланную разномастными тканями апельсинного цвета. А белый – не только для вдов, нет, это цвет невинности, спокойствия и чистоты, с цветной каймой по краю. Черный, так любимый европейцами, в Индии вообще носить не принято, странно было бы услышать: «Маленькое черное сари». Нет такого. И быть не может. Маленькое черное платье – сколько угодно. А черное сари – нет, считается, что оно приносит неудачу.

— Как?

— Его ударило по голове обломком плоскости. Он успел прикрыть Ингу и основной удар принял на себя.

– Как это все, оказывается, непросто… А сколько сари приблизительно стоит? – все-таки спросила Катя. – Хотя бы от скольки до скольки?

— Сигнал бедствия подали? Связь есть?

— Есть, — Тор будто с недоумением пожал могучими квадратными плечами, — на паршивой аварийной станции мы сразу каким-то чудом установили связь с космолайнером «Радуга». «Радуга» вызвала спасателей. Минут через сорок они будут здесь.

Старик закатил глаза и ухмыльнулся, всем своим видом показывая, что на этот глупый вопрос ответить невозможно.

Тор глубоко вздохнул и мрачно усмехнулся.

– Стоимость сари может быть просто бесконечной… И бесконечно дорогой, и бесконечно низкой. На нашем рынке, скажем, можно найти простое сари за восемьдесят-девяносто рупий и даже дешевле. А в импориумах цены огромные – до нескольких десятков тысяч рупий. Но что толку в том, что человек пытается показать нам свою величественную внешность, когда внутри у него пустота?

— В общем, повезло.

Он был философ, этот старик, его было любопытно слушать.

Тон, которым было сказано это «повезло», сразу заставил Владимира насторожиться. Его обостренный тревогой взгляд заметил то, что, вообще-то говоря, давно надо было заметить: Тор был в респираторе. Владимир осторожно шевельнул рукой, подтянул ее к подбородку и нащупал респиратор на своем лице.

— Газ, — пояснил Тор, заметивший его движение, — без респираторов невозможно. — И со слабой улыбкой добавил: — Если бы не твоя предусмотрительность, мы бы уже встретились с праотцами. Минуты две все валялись без сознания. А здесь этого достаточно.

– А что бы вы подобрали мне? – вдруг спросила Алена с улыбкой. Ей понравились его рассуждения, его отношение к делу, его взгляд на жизнь.

— Ничего, — пошутил Владимир, — у нас все еще впереди.

— Вот именно, — без улыбки согласился Тор. Владимир смотрел на него с нараставшей тревогой. Тор осторожно положил свою лапу на руку товарища.

Он посмотрел на нее молча, словно она только что зашла, и молчание это длилось долго, как всем тогда показалось. Смотрел вдумчиво и стал похож на врача, осматривающего пациента. Катя тоже замерла, побоявшись нарушить этот осмотр.

— Владимир, мы ведь мужчины?

— Конечно, Торик, — не сразу ответил старший группы.

Люди шаркали мимо витрины, мальчишки что-то гортанно орали, не обошлось и без коровы, которая прошла мимо, задумчиво пожевывая свою вечную жвачку. А старик все молчал и молчал. Потом покачал головой, приняв наконец решение.

— Тогда слушай…

– Вы красавца, у вас очень умные глаза, вы даже не представляете, как роскошно вы выглядите, – он дарил комплименты легко и щедро, было очевидно, что комплименты поднимали настроение не только тому, к кому были обращены, но и ему самому. – Вам хочется предложить что-то царское, скажем, темно-красный, цвет мудрости и интуиции. Но обязательно отделанный золотыми каплями дождя по всему сари, символом любви к мужу. У вас же один муж и вы любите только его одного всю жизнь, так, матаджи? – вдруг спросил он.

9

– Да, – удивленно ответила Алена, и они с дочкой переглянулись.

Иван некоторое время с недоверием разглядывал командира лайнера. Убедившись, что тот не шутит, он с ноткой уважения спросил:

— Прямо в кратере? И кто же — научная экспедиция?

– Темно-красный я бы дополнил светло-зеленым, цветом сердечной чакры любви, неширокая полоса хорошо бы смотрелась на красном. Мне нравится спокойный зеленый. Он одинаково отдален от небесной голубизны и красной магмы, золотая середина. И подумал бы над вышивкой. Трезубцы были бы хороши. Или колесница.

Командир покачал головой.

– А почему так воинственно? – удивилась Алена.

— Хуже, туристы по лицензии. Четверо мужчин, трое из них ранены, и одна женщина.

– Совсем нет, это символ матери и внутренней силы, которую я в вас вижу. А колесница – мудрость. Жизнь идет, крутятся колеса и наматывают нити опыта, это же понятный знак. Хотя, может, вам бы лучше подошел Ганеш, бог с головой слона, знаете о нем? Он наполнен любовью, вежливый и нежный, но при этом очень сильный и защитит вас. Думаю, так.

— Да, это хуже, — согласился Иван. — Как их туда занесло?

– Спасибо, довольно неожиданно, но мне бы такое понравилось, – сказала Алена старику. – А дочери что тогда, по-вашему?

— Вулкан спокойный, гавайского типа, с лавовым озером на дне кальдеры. Давно открыт для туристов, прошедших, разумеется, спецподготовку. А в эту ночь после землетрясения вулкан активизировался. Они и полезли в самое пекло.

— Горе с этими туристами, — вздохнул Иван. — А что же контрольный пост?

Теперь он молча стал смотреть на Катю, сканируя ее внимательным взглядом. Это был никакой не волшебный взгляд, просто взгляд пожилого мужчины, который лет пятьдесят подбирал сари разным женщинам – молодым, старым, красивым и не очень. Опытный, мудрый, ловящий нюансы, чующий настроение – все по-восточному спокойно и достойно, без суеты.

— Разрушен землетрясением.

— Н-да, одно к одному. Теперь, надеюсь, все в порядке?

– Наверное, детей еще нет?

Командир лайнера отрицательно покачал головой. И в ответ на вопросительный взгляд собеседника пояснил хмуро и словно нехотя:

– Нет, – сказала Катя.

— Глайдер потерпел аварию в сильно загазованной зоне. Находиться там можно только в респираторах. Кислорода у них, — командир взглянул на часы, — минут на десять. А спасатели прибудут не раньше чем через тридцать-сорок минут.

Лицо Ивана отвердело.

– Ярко-красное вам не подойдет, слишком зрелый цвет, не по возрасту. Желтый – тоже вряд ли, вы в нем растворитесь, сольетесь, растаете, не ваше это совсем. Несомненно, нужен холодный – освежить, встряхнуть, наполнить энергией.

— Так, — пробормотал он в раздумье и остро взглянул на командира лайнера. — Ну а вы-то, вы сами что-нибудь предпринимаете?

Командир выдержал этот взгляд и, пряча обиду, холодно ответил:

Он снова задумался и закрыл глаза. Сидел и сидел, погруженный в свои мысли, тихо, без движения, на минуту показалось даже, что заснул. Ему на лицо вдруг села муха, но старик и не пошевелился. «Господи, где эта муха только не ползала, – почему-то подумала Катя, – а он ее даже не смахнул». Вдруг сикх очнулся и, улыбнувшись, сказал:

— Разумеется. Запросил посадку на старботе по месту бедствия. Жду решения.

– Вам нужен бирюзовый! Цвет между зеленым и голубым, между молодостью и спокойствием, сложный цвет, очень морской. Вы ведь водный знак, джи?

Взгляд Ивана потеплел.

Катя сначала и не поняла, о чем он спросил. Ей просто нравилось слушать монотонный звук его голоса, словно он читал какую-то долгую книгу, которая была раскрыта внутри него.

— Правильно, — одобрил он, — другого в этой ситуации не придумаешь. Сколько в резерве до отцепки?

– По знаку зодиака? Я Рак!

— Порядка шести минут.

— Чего же на КП волынят?

– Ну да, вы похожи. Так вот, бирюзовое море. Вы же не можете оторвать взгляд, когда смотрите на бирюзовое море, так? Свинцовая серая вода вам не нравится, а от бирюзы вы не отводите глаз. Бирюза притягательна, мистически притягательна. Такой сложный цвет, одновременно яркий и умиротворяющий. Он – для неординарных женщин. Если вы станете носить бирюзовое сари или украшения из бирюзы, вы раскроетесь, начнете чем-то таким заниматься… – Он снова задумался, подбирая слова. – …Что будет интересно не только вам. Станете, например, рисовать или писать. Вы меня понимаете?

На командном пункте словно услышали эту фразу: загорелась индикаторная лампочка связной станции, и суховатый голос главного диспетчера бесстрастно проговорил:

— «Радуга», я — «База-два». По месту бедствия условия высшей сложности. Вероятность успеха менее тридцати процентов. Запрещена посадка всем летательным аппаратам из космоса и мезосферы.

— Я — «Радуга», понял, — привычно ответил командир и, не удержавшись, зло добавил: — А ребята в кратере пусть пропадают?

Катя, конечно же, его понимала. Но все было странно, казалось, что они пришли к какому-то магу или к гадалке, а не в обычную лавку, где торговали сари, каких на той улице были сотни. Почему они зашли именно к нему? Почему открыли ничем не примечательную замызганную дверь с плохо нарисованной улыбающейся девушкой в красном сари? Зашли и увидели сикхского божка посреди этого красочного великолепия, будто радуга случайно выплеснулась вокруг старика, при этом совершенно его не задев. Он так и сидел, в белом не то кителе, не то пиджаке, посреди ярких шелковых тряпок, пахнувших сандалом. Видимо, это был и его запах тоже. Прямая спина, улыбающийся взгляд, спокойные, несуетливые руки, благородство во всем, в каждом движении. Он даже не пытался что-то продать, просто рассказывал, в каком одеянии видит каждую из пришедших.

— Не мелите ерунды! — сердито ответил главный диспетчер, тоже не удержавшись в официальных рамках. — Спасатели имеют группу реанимации. Вероятность успеха у них более семидесяти процентов. — И после легкой паузы холодно добавил: — С борта «Радуги» посадку запрещаю. Как поняли?

Бирюзовый Кате, конечно, нравился. Просто как цвет. Она и не пыталась понять, почему он нравился, не связывала его ни с какими морскими далями, небесными высотами, психологией или самоощущением. Цвет – в ряду многих других. А тут – скрытая сила и смысл, творчество и неординарность.

— Понял, запрещаете, — ответил командир лайнера.

Иначе он и не мог ответить на прямое приказание командного пункта.

– Бирюзовый – очень щедрый цвет, – продолжал старик. – Я бы добавил для вас в рисунок чуть серебра, сдержанного блеска, который будет медленно струиться по бирюзе в виде мелких точек, скажем, а все вместе это будет означать большую любовь. Ведь все большое вырастает из маленького, из точки, так? А край хорошо бы расшить бутой, посмотрите.

10

Он порылся в тканях и с усилием вытащил из тугой стопки одну из шалей, расшитую «огурцами», восточным рисунком, похожим на каплю.

Светлые прозрачные глаза Тора прямо смотрели на Владимира.

– Бута – мудрый символ, пожелание счастья и благополучия дому, – продолжал объяснять он, – а еще движение, развитие, энергия. Вам, как мне кажется, это сейчас совершенно необходимо.

— Ты понял ситуацию?

Он вдруг встал со своего постамента и сделал два шага в сторону полок с холодной палитрой. Провел рукой по голубизне и ловким движением вытащил отрез, как и хотел, бирюзовый, в серебряную точку и неимоверной красоты, именно такой, какой описывал. Подошел к Кате. «Встаньте», – попросил. Оказался немного ниже ростом. Он ловко взмахнул тканью и мгновенно обернул Катерину всю, будто собирался взвалить на плечо и убежать. Ткани было много. Спланировав, она легла вокруг ног водной пеной, как старик и обещал. Красиво. Сразу повеяло прохладой. Он мастерски задрапировал ее и развернул лицом к маме.

— Да, — горько ответил Владимир и прикрыл глаза.

– Какая красота! – только и выдохнула она. – Изумительно! То что надо! Берем!

Спасатели опаздывают почти на полчаса. Значит, смерть.

– Ваши глаза стали еще бирюзовей, диди, – сказал продавец, складывая сари. – А вот из этой части сари, которая без богатого рисунка, с другой стороны ткани, – показал он, – сошьете себе чоли, блузку, а шайю надо купить отдельно, у меня есть, могу предложить. – Он вытащил с полки разноцветную стопку нижних хлопковых юбок и сразу выхватил из нее бирюзовую, под цвет сари.

Потом реанимация. И если немного повезет, воскрешение к новой жизни. Но сначала смерть в цепких когтях сернистых газов, которые будут раздирать легкие, мучительная смерть от недостатка кислорода, в судорогах кашля и рвоты. Владимир беспокойно пошевелился и открыл глаза:

Кате больше не захотелось примерять ничего другого. Бирюза подчинила ее с первого раза. Так было странно: правильное место и время, нужные слова – и ты понимаешь, что просто не можешь жить без этого дальше. Бирюза впиталась в нее именно в той самой лавке, подчинила и вселила уверенность. Впечатления от этой полуволшебной встречи оказались на удивление яркими, теплыми и ароматными, словно только что выпеченными в сказочном восточном тандыре. Хранить их хотелось в особом флаконе, как редкие духи, и открывать только изредка, чтобы вволю насладиться.

— Тор, послушай.

Письмо от Али Пахмутовой и Коли Добронравова:

Тор склонился к лицу товарища, чуть поморщившись от боли в сломанной ключице.

— Слушай, ведь при отравлении вероятность реанимации падает?

«Дорогие, любимые (к сожалению, не наши) детки! Мы очень соскучились, правда, иногда видим Дементия – он является нам уже не в шортах, как было дома в Дели, а только в костюме и по телевизору. Теперь все наши родные и знакомые нам докладывают: а мы видели вашего Дементия!

— Да, примерно вдвое.

Владимир размышлял, лицо его имело такое выражение, что Тор так и остался в неудобной позе, склонившись к его лицу.

— Торик, — Владимир нащупал руку товарища, — пойми меня правильно, Торик. Если смерть неизбежна, то глупо… и страшно умирать от газа. Ведь правда?

Скажите, а получили ли вы наши письма с поздравлением с Новым годом? Нам кажется, что все у вас идет нормально. В репортажах есть интеллигентность и, что самое главное, нет жлобства. Мы страшно завидовали Аллочке с Робертом, что они улетают без нас и что будут вместе с вами! Мы бы согласились приехать еще раз с большим удовольствием! Нам было бы вполне достаточно посидеть с вами несколько вечеров в вашем уютном, ставшем для нас родным домике и просто поболтать. Ну ничего, пару вечеров, когда приедете в Москву, проведем у нас!
Здесь все по-прежнему, все суетимся и суетимся, правда, на этот раз в связи с государственными событиями – скоро съезд композиторов, который должен был начаться 12 марта и пока отменился. Зато продолжается работа на “Мосфильме” – Аля уже начала писать музыку к кинофильму “Битва за Москву”. Сейчас это все в процессе – нужно написать 450 листов симфонической партитуры. У меня там всего две песни. Все равно для такого масштабного фильма много.
Нам очень хочется, чтобы вы нас не забывали. Мы гордимся и очень нежно ценим нашу с вами дружбу! Постарайтесь, чтобы Роберт с Аленой смогли побольше рассказать нам о вас и, самое главное, будьте здоровы! Не обижайте Камчу и попросите его от нас, чтобы он вас тоже не обижал!
Целуем, любим, ваша Аля Пахмутова и Коля Добронравов».


— Правда, — не сразу ответил Тор.

Владимир взглянул ему в глаза.

— Надо… ты врач, понимаешь?

Светлые глаза Тора смотрели бесстрастно.

Катя сшила себе сари не сразу, а когда проводила родителей. По-настоящему, по-индийски, как положено. Мало того что ткань сама по себе была удивительной бирюзовой красоты, обернуться в нее как можно быстрее хотелось и по другой причине – девочка поверила в сказку, в которой этот нереальный цвет напитает ее невероятной энергией и приведет, как обещал сикх, к достижению самых дерзких планов. С другой стороны, она, конечно, понимала, что все это иллюзорно, но верить все равно хотелось. Дома Катя сразу разложила ткань в гостиной, и все эти восхитительно бирюзовые метры, отделанные серебром, так и заискрились красотой, оставшись на диване, пока ее не заприметил Дхоби. Уж сколько она там волной пролежала – неделю, две, неизвестно, ее даже рассматривать доставляло удовольствие, а уж носить… тут Катина фантазия включалась, и начинались долгие танцы у зеркала, муж уже перестал удивляться. Дхоби, краем глаза увидев как-то ее занятие, срочно бросил стирку, подскочил повосхищаться, спросил, что мэм-сааб затеяла, и тут же подсуетился, порекомендовав кого-то из своих родственников, портного, много лет обшивающего его околоделийский городок. Катя без раздумий согласилась, тот приехал.

— Понимаю.

Милый худющий старикан, похожий как две капли воды на своего рекомендателя и тоже состоящий из одних морщин. Зато глаза его были молодыми и веселыми. Он развернул неземную бирюзу – восемь метров морской воды в солнечный день – и шумно стал цокать языком.

Владимир облегченно передохнул.

— Кто на связи?

– Какой выбор, джи, какой волшебный выбор! Это ваш цвет! И шелк хорошего качества, плохой бы так не лежал и не держал бы форму. – Он говорил по-английски с сильным акцентом, подыскивая подходящие слова. Потом приложил к Кате ткань и снова зацокал языком.

— Ришар и Инга. Если будет что-нибудь важное, Инга прибежит.

– Как вам идет! Очень впечатляет! Вам сшить европейский вариант сари?

— Ну вот. Ты сделаешь это мне, Гаруну и себе. А Ришар и Инга, используя остатки кислорода, примут спасателей.

– Это как? – спросила она.

– Почти так же, как и индийский, только все складки будут зашиты. Или хотите, я научу вас носить сари так, как подобает?

– Да, конечно, с удовольствием.

Портной засуетился вокруг Кати, и та замерла, глядя на свое отражение в большом зеркале. Ей всегда любопытно было узнать, как первый раз происходит это изменение, это превращение женщины, надевшей сари, то есть обернувшей себя в шелк, как в кокон. И кем она внутренне начинает себя ощущать. Но до сих пор настоящей возможности ей не предоставлялось. А тут – таки да, вот она, богиня с доставкой на дом!