В те далекие дни, когда газетам так не хватало новостей, зато с лихвой хватало бумаги, смерть эта взволновала английскую прессу. Надо признаться, мало кто знал о том, кто такой сэр Морис и за что он получил свое баронетство, до тех самых пор, пока его не убили при таинственных обстоятельствах. Но тут уж вспыхнул интерес ко всем подробностям его жизни. Баронетство, как выяснилось, он получил в награду за свою гуманную деятельность. Он ратовал за уничтожение трущоб, за послабление тюремного режима, за облегчение матросской службы.

«Кто есть кто» в качестве главных его увлечений называл коллекционирование и исследование человеческих характеров. Он принадлежал к числу тех противоречивых натур, какие немного лет спустя чуть не довели Англию до гибели. Тратя солидные суммы на благотворительность, ратуя за повышение ассигнований на помощь бедным и тем постоянно докучая властям, он, однако, обосновался за границей, тем избавясь от уплаты несправедливых подоходных налогов. Низенький, толстый, с клочковатой бороденкой и усами, тугой на ухо, он жил очень обособленно. Но все его качества человека обаятельного, доброго и приятного получили полное признание в рамках семьи. И он заслужил это признание. Морис Лоуз ничего из себя не строил и какой был – такой был.

И вот кто-то с обдуманной жестокостью размозжил ему череп. А у окна напротив, через улицу, как двое перепуганных детей, стояли в этот дурманящий предутренний час Ева Нил и Нед Этвуд.

Особенно непереносимым Еве показался отблеск лампы в лужицах крови. Она отпрянула от окна, не в силах больше смотреть.

– Нед, отойди оттуда.

Он не ответил.

– Нед, неужели его…

– Кажется, да. Отсюда не разглядеть…

– Может, только ранили.

Он опять не ответил. Из этих двоих мужчина, пожалуй, был больше потрясен, чем женщина. Но это не удивительно. Ведь он видел то, чего не видела она. Он видел лицо человека в коричневых перчатках. Он все смотрел и смотрел на освещенную комнату. Сердце у него колотилось и в горле пересохло.

– Я говорю, может, его только ранили…

Нед откашлялся.

– По-твоему, нам надо бы…

– Нельзя, – шепнула Ева, окончательно поняв весь ужас своего положения. – При всем желании нельзя.

– Да. Наверно.

– А что с ним случилось?

Нед начал говорить и осекся. Действительность превосходила фантазию. Словами не выразить. Вместо слов он прибегнул к пантомиме, изобразив, как кто-то замахивается каким-то оружием и бьет изо всех сил. Ко всему оба они с Евой почти потеряли голос. Да и как только они начинали говорить чуть громче, слова будто отдавались эхом в дымоходах, и оба испуганно умолкали. Нед снова откашлялся.

– У тебя не найдется подзорной трубы? Или бинокля?

– Зачем?

– Неважно. Есть у тебя?

Подзорная труба… Стоя у стены сбоку от окна, Ева старалась сосредоточиться. Подзорная труба, скачки. Скачки. Лонгшан. Она ездила туда с Лоузами всего несколько недель назад. Вспышками красок и звуков ей вспомнилось все: крики толпы, яркие рубашки жокеев, лавина коней за белым барьером в ослепительных лучах солнца. Морис Лоуз, в сером котелке, держал перед глазами бинокль. Дядя Бен, как всегда, делал одну ставку за другой и проигрался.

Спотыкаясь, понятия не имея, да и не желая знать, зачем Неду подзорная труба, Ева во тьме пробралась к комоду. Из верхнего ящика она вынула бинокль в кожаном футляре и швырнула Неду.

В кабинете сэра Мориса стало гораздо темней после того, как погасили верхний свет. Но когда Нед настроил бинокль на правое окно, часть комнаты отчетливо обозначилась и приблизилась к его взгляду.

Он разглядывал правую стену и камин. Над камином, облицованным белым мрамором, висел на стене бронзовый медальон с изображением императора Наполеона. Этой августовской ночью в камине не разводили огня, и он был закрыт гобеленовым экраном. А над решеткой висели каминные приборы: совок, щипцы и кочерга.

– Если, – начал он, – эта кочерга…

– Что?

– На, смотри.

– Не могу!

На какую-то ужасную секунду Еве показалось, что он вот-вот расхохочется ей в лицо. Но даже у Неда Этвуда не хватило на это чувства юмора. Он побледнел, как бумага, и руки у него тряслись, когда он засовывал бинокль обратно в футляр.

– Такой нормальный дом, – заметил он, кивнув в сторону кабинета, где посреди своих диковинных сокровищ сидел окровавленный хозяин, – такой нормальный дом. Ты ведь так, кажется, выразилась?

Ева почувствовала, что комок в горле вот-вот ее задушит.

– Так, значит, ты видел, кто это был?

– Вот именно.

– Ты видел, как грабитель убил его?

– Нет, убийцу за работой я не видел. Когда я выглянул из окна, коричневые перчатки уже кончили свою работу.

– Что же ты видел?

– Видел, как коричневые перчатки вешали на место кочергу, когда дело было сделано.

– И ты мог бы опознать грабителя?

– Зря ты это заладила. Насчет грабителя.

В освещенном кабинете напротив снова отворилась дверь. Но на этот раз отнюдь не тихо и не осторожно. Дверь распахнули решительно, и на пороге появилась столь не страшная особа, как Елена Лоуз.

Несмотря на слабое освещение, каждое движение Елены было отчетливо видно, как если бы она стояла рядом, потому что жесты ее вообще отличались выразительностью. Казалось, можно прочесть любую ее мысль. Когда она появилась на пороге, губы у нее шевелились. То ли по догадке, то ли по губам, то ли по тому и другому вместе, но Ева и Нед словно слышали каждое ее слово.

– Морис, когда же ты, наконец, пойдешь спать?

Елена, которую никто никогда не называл леди Лоуз, полноватая, среднего роста женщина с веселым круглым лицом в седеющих кудряшках, запахивалась в японское кимоно блестящего шелка с длинными широкими рукавами и решительно шлепала домашними туфлями. Остановившись в дверях, она снова заговорила. Она включила верхний свет. Потом плотней сложила на груди руки и пошла к мужу, обращенному к ней спиной.

Близорукая Елена, ничего не замечая, подошла к нему почти вплотную. Ее колеблющаяся тень упала на улицу через первое окно, потом Елена исчезла, потом показалась в другом окне.

За тридцать лет замужества Елену Лоуз редко видели даже расстроенной. Поэтому особенно жутко было смотреть на нее, когда она отпрянула от сэра Мориса и закричала. Пронзительные, долгие вопли прорезали ночную тишь и летели на улицу, словно с целью разбудить всех и вся.

Ева Нил сказала спокойно:

– Нед, а теперь иди. Живее!

Он по-прежнему не двигался с места. Ева схватила его за руку.

– Елена прибежит за мной! Вот увидишь. И потом – полиция. Через минуту они запрудят всю улицу. Если ты сейчас же не уйдешь – мы пропали.

Голос ее срывался на отчаянный стон, и она не выпускала его руку.

– Нед, правда, ведь ты не собирался, ну, кричать ему, чтоб выдать меня?

Он поднял руки и прикрыл глаза длинными, сильными пальцами. Он как-то ссутулился.

– Конечно. Я вовсе не хотел. Просто нервы сдали. Вот и все. Прости.

– Так ты уходишь?

– Да, Ева, честное слово, я не собирался…

– Шляпа на кровати. Вот.

Она бросилась к кровати и принялась шарить и хлопать по одеялу.

– Дорогу найдешь в темноте. Я не буду зажигать свет.

– Почему?

– Из-за Иветы. Из-за новой служанки!

Она представила себе Ивету – пожилую, неторопливую, но исполнительную и расторопную. Хотя Ивета никогда не произносила лишнего слова, в каждом ее жесте таилось особое суждение обо всем, что попадалось ей на глаза. Она как-то странно поглядывала даже на Тоби Лоуза. Вот уж чего никак не могла понять Ева. Для Евы ее служанка сделалась воплощением людской молвы, толков и пересудов. Вдруг Еве представилось, что ей придется явиться свидетельницей в суд и сказать: «Когда произошло убийство сэра Мориса Лоуза, в моей спальне находился мужчина. Все было совершенно невинно, разумеется». Разумеется, разумеется, разумеется: смешки – и наконец взрыв хохота.

Вслух она сказала:

– Ивета спит наверху. Конечно, она проснется. Эти крики кого угодно разбудят.

Крики в самом деле не умолкали. Господи, когда же это кончится? Ева нашла наконец шляпу и швырнула Неду.

– Скажи, Ева, неужели ты правда попалась на удочку этому ничтожеству?

– Какому еще ничтожеству?

– Тоби Лоузу.

– Ох, нашел время спрашивать!

– Пока человек жив, – отпарировал Нед, – у него всегда найдется время говорить о любви.

Он и не думал уходить. Ева сама готова была вопить. Она отчаянно сжимала и разжимала руки, как будто сила внушения могла подтолкнуть его к двери вместо непосредственного физического воздействия.

В доме напротив смолкли крики Елены. Внезапно разразившаяся тишина мучительно отозвалась в ушах; барабанные перепонки так и ждали суетливого шума шагов, которые возвестили бы появление agent de police. Но, бегло глянув в окно, Ева увидела совсем иное.

К Елене Лоуз присоединилось двое других лиц, ее прехорошенькая дочь Дженис и ее брат Бен. Они неловко застряли в дверях, будто ослепленные светом. Ева увидела рыжие волосы Дженис и всполошенное лицо дяди Бена. Отдельные, особенно громко выговоренные слова, нарушая тишину ночи, летели через улицу.

Вдруг до ее сознания дошел голос Неда.

– Хватит! – крикнул он. – Еще секунда, и у тебя у самой будет истерика. Спокойно! Они меня не заметят. Я выйду черным ходом.

– Только сперва верни мне ключ.

Он невинно поднял брови, но она накинулась на него.

– Нечего прикидываться. Я не оставлю тебе ключ от входной двери. Ну!

– Нет, милая. Ключ останется у меня.

– Ты ведь просил прощения, верно? Так если в тебе осталась хоть капля порядочности!… И неужели тебе еще мало, что ты поставил меня сегодня в такое положение!…

Она почувствовала, что он заколебался. Он всегда испытывал раскаяние, причиняя людям боль.

– Если отдашь, мы, может быть, еще увидимся.

– Ты серьезно?

– Отдай ключ!

Уже через секунду она почти жалела о своем требовании. На то, чтобы снять ключ с кольца, у него ушла немыслимая, мучительная, неодолимая бездна времени – целая вечность. Ева вовсе не собиралась с ним больше видеться; но она дошла до такого состояния, что готова была пообещать все, что угодно. Она сунула ключ в нагрудный кармашек пижамы и стала теснить Неда к двери.

Ивета у себя наверху, по-видимому, так и не проснулась. В холле второго этажа было тихо и почти совсем темно. Но через одно незанавешенное окно с улицы пробивался слабый свет, и Нед легко добрался до лестницы. Но Еве не терпелось задать ему еще один вопрос.

Всю жизнь она боялась тяжелых ощущений. И сейчас ей хотелось избавиться от ужаса, который вызвала в ней голова сэра Мориса, размозженная кочергой в белостенном кабинете, уставленном субтильной золоченой мебелью. Но на этот раз избавиться от этого было невозможно. Тут уж многое слишком близко касалось ее лично. Ей представились большие башенные часы на ратуше, где помещалась префектура полиции. Ей представился и сам префект мосье Горон. Ей представились серое утро и гильотина.

– Нед, это ведь был грабитель, правда?

– Странно, – вдруг сказал он.

– Что именно?

– Когда я сюда пришел, в холле было темно, как у негра в желудке. Ей-богу, это окно было завешено, – он ткнул пальцем в незашторенное окно. По мере того как он говорил, предположение перерастало в уверенность. – Я ведь споткнулся. Об этот прутик. А если б тут было хоть чуть-чуть света, я б не споткнулся. Ну и дела творятся в этом доме!

– Ты мне зубы не заговаривай. Скажи, это был грабитель, ведь правда?

Он глубоко вздохнул.

– Нет, старушка. И ты сама прекрасно это знаешь.

– Не ври. Все равно не поверю!

– Не глупи, моя радость. – Он говорил очень спокойно. Глаза у него блестели в полумраке. – В жизни не думал, что я заделаюсь защитником слабых. Но ты, моя красавица… ты…

– Ну, что еще такое?

– Не выходи-ка ты одна из дому.

Лестница спускалась вниз черным колодцем. Нед положил руку на перила, будто намереваясь их расшатать.

– Я вот все решал, сказать тебе или не говорить. – Он, видимо, обдумывал теперь каждое слово. – Я терпеть не могу мораль вообще и в сексуальных вопросах в частности. Но, понимаешь, мне вдруг пришло на ум, что ситуация-то не новая. Помню, я просто умирал от смеха, когда мне рассказали, как такое же дело случилось еще при королеве Виктории.

– Да о чем ты толкуешь?

– Помнишь? Чуть не сто лет назад какого-то там лорда Вильяма убил его собственный камердинер…

– Но у бедного сэра Мориса не было камердинера.

– Если ты и впредь будешь все понимать буквально, милая, я тебя просто возьму и отшлепаю. Что, не слыхала никогда эту историю?

– Не слыхала.

– Кажется, убийство видел один человек из окна напротив. Но он не мог свидетельствовать против убийцы, потому что сам в это время был в спальне у замужней женщины и не мог ее подвести. Ну и вот, когда схватили невинного, что ему было делать? Конечно, все это миф. Убийцу в данном случае прекрасно вывели на чистую воду. Но историю рассказывают до сих пор, потому что всегда приятно послушать, как совсем запуталась добропорядочная парочка. Я всегда считал, что это дико смешно – до сегодняшнего дня.

Помолчав, он добавил:

– Не смешно. Ей-богу, не смешно.

– Нед, кто это сделал? Кто убил?

Он, казалось, был так поглощен давно прошедшим, что не расслышал ее вопроса относительно только что случившегося. Или просто сделал вид, будто не расслышал:

– Если не путаю, про это даже потом сочинили пьесу.

– Нед, ради бога, не томи душу!

– А ты послушай меня. Это важно.

Она видела в темноте его белое лицо.

– В пьесе там они присобачили такой конец – бедолага будто бы написал письмо в полицию, выдал убийцу и счел, что все в порядке. А на самом-то деле разве этим отделаешься? На самом-то деле свидетелям надо являться в суд и давать показания.

При грозном слове «суд» Ева снова стиснула плечо Неда. Но он ее успокоил. Он уже спустился на одну ступеньку. Теперь он обернулся. Их приглушенные голоса делались все тише и все отчаянней.

– Не бойся. Тебя не впутают. Уж я постараюсь.

– Ты не скажешь полиции?

– Я никому не скажу.

– Но мне-то скажи. Кто убил?

Он высвободил плечо и спустился еще на ступеньку. Он пятился, держась левой рукой за перила. Его лицо, белым пятном с блестящей полоской зубов, постепенно отступало во тьму.

В мозгу Евы мелькнула мысль до того безобразная, что объяснить ее можно было только нервным перенапряжением.

– Не надо, – сказал он (вечно он читал ее мысли!). – Не терзайся. Не думай, что это кто-то из домашних, за кого бы тебе стоило волноваться.

– Честное слово?

– Да, – ответил он. – Именно.

– Ты нарочно меня мучаешь?

Нед говорил совершенно спокойно.

– Наоборот. Я хочу от всех ударов защитить тебя мягкой ватой. Ты и так в нее закутана. Твои поклонники за этим следят. Только боже ты мой! В твои годы, да и с твоим опытом пора бы излечиться от этой сопливой доверчивости. Ну да ладно, – он глубоко вздохнул. – Рано или поздно ты все равно узнаешь…

– Говори же!

– Когда мы смотрели на эти окна в первый раз… помнишь?

Как ни старалась она вытеснить страшное видение, оно все возвращалось. Нед смотрел на нее, а у нее перед глазами снова всплывал большой секретер у левой стены, и сэр Морис с лупой в руке, каким она видела его столько раз до того, как голову его одела кровавая шапка.

– Когда мы смотрели туда в первый раз, я сказал, что, по-моему, там со стариком еще кто-то. А кто, я не разглядел.

– Ну?

– А во второй раз, когда уже горел верхний свет…

Ева тоже спустилась на одну ступеньку. Она вовсе не собиралась его толкать. Но, к несчастью, тут-то и заверещал полицейский свисток.

Свисток надсаживался внизу, на улице, призывая полицейских со всей округи на место убийства – ловить несуществующего грабителя.

Визг свистка снова взмыл кверху, врываясь в открытые окна. Вздрогнув от резкого звука, Ева ощутила лишь одно: неудержимое желание подтолкнуть Неда к выходу, поскорей избавиться от опасности, вытолкав его за дверь. Руки ее лежали на плечах Неда, и она его подтолкнула.

Он не успел даже крикнуть. Он стоял спиной к лестничному колодцу, левой рукой едва держась за перила, и пятки его выступали за край ступеньки. Он отпустил перила, пошатнулся, злобно выругался и шагнул вниз, как раз на злополучный прутик. Она еще успела разглядеть потрясенное, нелепое выражение его лица, а через секунду он уже летел вниз.

Глава 5

Шум, произведенный телом, пролетевшим шестнадцать ступенек крутой лестницы и шлепнувшимся внизу головой об стенку, казалось бы, может сотрясти весь дом.

Но Ева потом вспомнила, что шума почти и не было. Может быть, она ожидала куда большего грохота, а может быть, ее просто оглушил шок. Между тем моментом, когда Нед полетел вниз, и тем моментом, когда она, задыхаясь, склонилась над ним, как ей показалось, прошла всего лишь доля секунды.

Она не замышляла никакого зла. И ей в голову не приходило, что такую хорошенькую, милую женщину, сочетающую прекрасные манеры с более чем достаточной привлекательностью, вообще можно заподозрить в зловещем умысле. Она, разумеется, чувствовала, что живет под угрозой скандала. Но никогда не пыталась разобраться в том, по какой причине эта угроза неотступно висит над нею.

Ева пришла в себя. Она не сомневалась, что убила Неда Этвуда. В нижнем холле было так темно, что она споткнулась о распростертое тело. Вот и подходящее заключение кошмара, и впору открыть дверь, позвать полицию, и дело с концом. Она чуть не зарыдала от облегчения, когда предполагаемый труп шевельнулся и заговорил:

– Что это ты вытворяешь? Зачем столкнула меня с лестницы?

Волна облегчения подступила и прошла, как позыв к тошноте.

– Ты можешь встать? Ты не расшибся?

– Конечно, нет. Просто ударился. Так в чем дело, я спрашиваю?

– Ш-ш-ш!

Он поднялся на четвереньки и раскачивался, пытаясь встать на ноги. Голос у него, правда, звучал почти как обычно, только не совсем уверенно.

Склонясь над ним и помогая ему встать, Ева провела ладонью по его лицу, и по волосам и в ужасе отдернула запачканную в крови руку.

– Ты расшибся!

– Пустяки! Просто ударился. Плечо болит. Господи, ну и шлепнулся я. Послушай-ка, зачем ты меня столкнула?

– У тебя все лицо в крови! У тебя есть спички? Или зажигалка? Зажги-ка!

Он ответил не сразу.

– Кровь это у меня из носу. Я чувствую. Как-то странно. Нос я вроде не расшиб. Зажигалка у меня есть. Ну вот.

Вспыхнуло крошечное пламя. Пока он искал носовой платок, она взяла у него зажигалку и подняла повыше, чтоб его разглядеть. Кажется, все в порядке, только волосы спутаны и выпачкан плащ. Из носу у него шла кровь. Еву передернуло, когда она увидела кровь на своей руке. Он без труда остановил кровотечение и сунул носовой платок в карман. Потом подобрал с пола помятую шляпу, обмахнул с нее пыль и нахлобучил на голову.

Нед дулся и недоумевал, это было ясно.видно по его лицу. Он то и дело облизывал губы, сглатывал слюну, будто пробуя на вкус что-то непонятное. Он тряс головой и поводил плечами, проверяя, не больно ли. Он сильно побледнел, а голубые глаза его сосредоточенно сощурились.

– Ты правда в состоянии идти?

– Не волнуйся. Спасибо, – вдруг он грубо выхватил у нее зажигалку и погасил. На него напал приступ ярости, знакомый ей по прежним временам.

– Странно. Очень даже странно. Ну ладно, хватит. Хотела укокошить, так хоть выпусти меня отсюда, ради Христа.

Да. Нед Этвуд верен себе. Ужасный призрак прошлого… А ведь она-то, дура, подумала было…

Они молча прокрались на кухню, к черному ходу. Ева отперла английский замок. Несколько каменных ступенек поднималось в садик, обнесенный высокой каменной стеной. Отсюда по задворкам можно было выйти к бульвару Казино.

В полной тишине скрипнула дверь черного хода. Сонный теплый воздух пахнул в лицо запахом мокрой травы и роз. Дальше, над крышами, каждые двадцать секунд вспыхивал и гас луч маяка. Оба мгновение помедлили у каменных ступеней, ведущих в сад. А от парадного тем временем донесся гул голосов, возвещающий о том, что уже прибыла полиция.

Она приникла к самому его уху и шепнула:

– Нед, погоди-ка. Ты ведь хотел мне сказать, кто…

– Спокойной ночи, – галантно произнес Нед Этвуд.

Он рассеянно и небрежно чмокнул ее в губы, и она почувствовала запах крови. Он приподнял шляпу, повернулся, покачиваясь, поднялся по ступенькам и уже ровной походкой пересек двор и вышел на улицу.

Окликнуть его Ева не решилась, хоть так переволновалась, что теперь у нее вырвался какой-то сдавленный стон. Она только взбежала по ступенькам, спотыкаясь о конец снова развязавшегося кушачка, и отчаянно размахивала руками, но ничего этого Нед не заметил. Понятно, что в таком состоянии она не услышала, как щелкнула задняя дверь.

Наконец-то он ушел, значит, опасность миновала. Можно облегченно вздохнуть. Можно не бояться разоблачения. Так думала Ева.

Но радоваться было рано. Смутный страх не отпускал Еву. Ее не на шутку напугал Нед Этвуд. Из насмешничающего шалопая и повесы, каким она всегда знала его, Нед вдруг, будто по волшебству, обратился в неприступного и жутковатого чужака. К утру-то все бы, наверное, наладилось… Однако…

Ева глубоко вздохнула. Она спустилась обратно по ступенькам, взялась за дверную ручку и застыла. Дверь была заперта.

У всякого из нас иногда выпадает один прекрасный (верней, ужасный) день, когда все идет вкривь и вкось, а отчего – неизвестно. С женщинами это приключается куда чаще, чем с мужчинами. Скажем, вы собираетесь жарить яичницу на завтрак и роняете на пол яйца – казалось бы, пустяк, но для женской души это просто мука. Потом вы разбиваете что-то в гостиной. У вас буквально все валится из рук. Хозяйственные неурядицы и неполадки, неделями дремавшие, как змеи во время холодов, все, как одна, вдруг просыпаются и жалят. И раз уж даже самые что ни на есть неодушевленные предметы словно одержимы злыми духами, так что же вам еще остается, как только в отчаянии восклицать: «За что? Ну что я такого сделала?» Подобные чувства испытывала и Ева, безнадежно дергая дверную ручку.

Да, но…

Каким же все-таки образом захлопнулась дверь?

Ветра не было. Хоть ночь оказалась свежей, чем предполагала Ева, ни один листок не дрожал в саду под ясными звездами.

Но какая разница? Если уж ей на роду написано, что на нее вдруг свалится столько бед, какой смысл разбираться, отчего да почему? Лучше решить, как бы проникнуть обратно в дом. В любой момент может нагрянуть полиция.

Постучать?

И разбудить Ивету? Еву передернуло от одной мысли о бесстрастной волевой физиономии с блестящими черными глазками и сросшимися на переносице бровями. Тут уж ничего не попишешь: Ивета была неизъяснимым кошмаром ее жизни. Но как же попасть в дом? В окно нельзя; нижние окна каждый вечер закрывали и запирали на ночь.

Ева поднесла руки ко лбу; и, снова ощутив липкость крови, тотчас же отдернула. Ну и вид у нее сейчас, надо думать! Она попыталась разглядеть свою одежду, но было еще темно. Зато, пока она перебирала и ощупывала халат более чистой левой рукой, она обнаружила в кармашке пижамы ключ Неда Этвуда от парадного.

Внутренний голос говорил ей: на улице полно полицейских! Туда нельзя! А другой голос нашептывал, что каменная стена вокруг виллы укроет ее от посторонних взглядов, и можно обогнуть дом и тихонько шмыгнуть в дверь, не привлекая внимания.

Ева решилась не сразу. Но, ощущая себя с каждой секундой все более раздетой, она наконец пустилась бежать. Она старалась держаться поближе к дому. Тяжело дыша, она обогнула угол – и очутилась лицом к лицу с Тоби Лоузом.

Но он ее не увидел. Хоть в чем-то повезло.

Они пришли-таки к ней, как она и предсказывала. Тоби, в длинном плаще, надетом поверх пижамы, пересек улицу и как раз собирался открыть ворота виллы Мирамар.

Стена, окружавшая виллу, была высотой футов в девять, с решетчатой аркой ворот. Высокие, тусклые фонари на улице Ангелов выхватывали из темноты зелень каштанов, погружали сад виллы Мирамар в густую темень и освещали с ног до головы фигуру Тоби. Никакой толпы полицейских на рю дез Анж не оказалось. Наоборот, один-единственный ретивый агент спас Еву от разоблачения. Как только Тоби подбежал к воротам, за его спиной раздался зычный голос:

– Attendez la, jeune homme, – взывал голос. – Qu\'est – ce que je vois? Vous filez a l\'anglaise, hein? Hein, hein, hein.

Вихрь этих возгласов, сопровождаемый вдобавок стуком шагов, взорвал тишину рю дез Анж.

Тоби повернулся, распростер руки и ответил по-французски. Говорил он бегло, но с неприятным акцентом, с которым, как подозревала Ева, нарочно не боролся, чтоб не делать никаких уступок проклятым иностранцам.

– Я просто иду, – орал он, – к мадам Нил. Вот сюда. – И он задубасил кулаком по воротам.

– Нет, мосье. Вам не разрешается выходить из дому. Вернитесь, пожалуйста. Живей, живей, живей!

– Но я же вам сказал!…

– Вернитесь, пожалуйста. Давайте-ка без глупостей!

Тоби взмахнул руками в знак отчаяния. Ева видела, как он опять повернулся. Свет фонаря падал на густые темные волосы и добродушное лицо с усиками, искаженное слишком сильным для него чувством. Тоби воздел к небу кулаки. В том, что он глубоко страдает, не мог бы сейчас усомниться никто, а уж Ева и подавно.

– Господин инспектор, – сказал он (а не надо забывать, что французское «инспектор» означает всего-навсего полицейского), – пожалели бы хоть мою мать. С ней ведь истерика. Вы видели.

– Ах! – вымолвил служитель закона.

– Она послала меня за мадам Нил. Только мадам Нил может ей помочь. И вовсе я не собирался уходить по-английски. Просто я иду вот сюда. – И он снова принялся колотить по воротам.

– Никуда вы, мосье, не пойдете.

– Постойте, молодой человек. Что я вижу? Вы уходите по-английски, а, что? Что, что, что?

– У меня отец умер…

– Я, что ли, виноват, – оборвал его служитель закона, – что тут произошло убийство. Убийство в Ла Банделетте! Надо же! Что господин Горон скажет? Ведь и подумать страшно! Хватает с нас самоубийств в казино. Но такого… такого! О господи, – совсем уже взвыл служитель закона, – и эта туда же!

Отчаяние его было вызвано тем, что по улице опять застучали шаги, на сей раз легкие и быстрые. Дженис Лоуз, в ярко-красной пижаме, тоже подбежала к воротам. Ярко-рыжие волосы до плеч контрастировали со смертельной бледностью хорошенького лица. Двадцатитрехлетняя Дженис была маленькая, кругленькая, аккуратненькая, цветущая, самоуверенная и всей внешностью (а иногда и скромной сдержанностью манер) напоминала о духе восемнадцатого столетья. Но в данный момент вид у нее был ошеломленный, и казалось, она вот-вот зарыдает в голос.

– Ну что? – накинулась она на Тоби. – Где Ева? Чего ты тут стал?

– Да вот этот болван говорит…

– Ну и что же: зачем обращать внимание…?

Служитель закона, очевидно, понимал по-английски. Пока Дженис смотрела сквозь решетку прямо в глаза Еве, не видя ее, новая трель свистка обрушилась на их барабанные перепонки.

– А это для моих друзей, – сказал ажан зловеще. – Ну как мосье? Ну как, мадемуазель? Пойдете вы со мной по-хорошему или вас под конвоем вести?

Он подошел к Тоби, тем самым попадая в поле зрения Евы, и положил руку ему на плечо. Он выхватил из-под плаща, короткую резиновую дубинку и помахал ею.

– Мосье, – воззвал он жалобно, – я б с удовольствием. Мне самому ведь неприятно. И вам небось неприятно, что ваш отец в таком виде…

Тоби прикрыл глаза руками. Дженис резко повернулась и бросилась к себе домой.

– Приказ есть приказ. Ну, пойдемте! – глухой голос полицейского улещал, почти клянчил. – Ну, ну, ничего. Минуточек через пятнадцать прибудет начальник. Всего-то минуточек через пятнадцать. А там идите к ней, пожалуйста, идите себе на здоровье. Ну? А пока что…

– Ладно, – уныло сдался Тоби.

Полицейский снял руку с его плеча. Тоби бросил последний взгляд на виллу Мирамар. И тут, крайне нелепый в своем длинном плаще, коренастый и широкоскулый, он ни с того ни с сего, разразился тирадой. Он совсем забылся. Чувства переполняли его, и возгласы отдавали несусветной мелодрамой.

– Прекраснейшее, добрейшее существо во всем свете… – начал он.

– Э?

– Мадам Нил, – пояснил Тоби, сопровождая свои слова указующим жестом.

– А! – и служитель закона уставился на обиталище этого чуда в образе женщины.

– Подобной ей, – продолжал Тоби, – нет нигде. Ее высокие мысли, и чистота, и нежность, и… – он запнулся, сдерживая волнение таким отчаянным усилием, что Ева словно сама его ощутила. – Меня сюда не пускают, – добавил он по-французски, пожирая ворота покрасневшими глазами. – Так, может быть, не запрещено хоть позвонить?

«Нож-38» — абонент не установлен, возможно, медик.

«Олимп-12» — командир БМП-2 № 012 старший лейтенант В. Данилов (131-я ОМСБр).

«Рампа» — вероятно, танк из Колонны помощи.

«Рампа-1» — вероятно, танк из Колонны помощи.

«Робот-13» — абонент не установлен.

«Сила» — абонент не установлен, вероятно, один из абонентов «Силы-1».

«Сила-1» — старший отряда десантников либо 693-го МСП (в переговорах иногда фигурирует как «Сила-01»).

«Слиток-11» — командующий группировкой «Север» генерал-майор К. Пуликовский.

«Сторож-35» — абонент не установлен.

«Урожай-73» — абонент не установлен, вероятно, десантники.

Текст радиопереговоров

— [«Слиток-11»] «Амур-26», «Амур-26», я «Слиток-11», прием!



— [?]…На перроне [?] гранатометчики!



— [«Калибр-10»] 11-й, прием!

— [«Слиток-11»] Я 11-й, прием!

— [«Калибр-10»] Кто, кроме «Силы», тут рядом у нас находится? Кто, кроме «Силы», рядом находится?

— [«Слиток-11»]…Все ссылаются на «Силу» и занимаются своими делами, прием!

— [«Калибр-10»] Я понял, понял, бля! Сейчас мне «Сила» пообещал…

— [«Слиток-11»] Я все слушаю, все слушаю, я на приеме.

— [«Слиток-11»] 104-й, 104-й, я 11-й, прием!

— [«Слиток-11»] 104-й, я 11-й, прием!

— [104-й] Слышу, слышу!

— [«Слиток-11»] Ты движешься, движешься к вокзалу, прием?!

— [104-й] Нет.

— [«Слиток-11»] Ты в движении, прием?!

— [«Калибр-10»] Прием, прием!

— [«Слиток-11»] Ты в движении, прием?! 104-й!

— [«Калибр-10»] Я 10-й, я 10-й, бля! Я десятый! Нахожусь в вокзале!

— [«Слиток-11»] 104-й, 104-й, я 11-й, прием!

— [«Калибр-10»] Не пойму, кто хуярит с танков, бля… и с гранатометов?!



— [«Калибр-10»] «Сила», прием!

— [«Сила-1»] Я «Сила», прием!

— [«Калибр-10»] Сориентируй, где ты, где ты?!

— [«Сила-1»] Ну, я сейчас… я еще не вышел даже, еще не вышел! Сколько ваших разговоров слышал — сразу понял, что надо помочь. Сейчас готовлюсь. Постараюсь пройти по путям… по путям, вдоль путей… туда, к вокзалу.

— [«Калибр-10»] Я понял, понял, бля…

— [«Сила-1»] Так… Со стороны путей по вам нет стрельбы? Может, мы хоть одну сторону возьмем?

— [«Калибр-10»] Со стороны путей… только вот с этого, блядь… э-э-э-э… вот это депо, депо, видишь черное?

— [«Сила-1»] Да, вижу черное депо (вероятно, видит на карте. — Прим. авт.).

— [«Калибр-10»] А чуть дальше, где вот сходятся две дороги… то есть эти все путя сходятся (железнодорожные. — Прим. авт.) — слева здания стоят… вот оттуда, блядь, по путям…

— [«Сила-1»] «Слева по путям» — это к вам слева, да?

— [«Калибр-10»] Нет, если ты будешь идти с парка… Ленина, по путям будешь идти… справа — депо, блядь, а слева черненькое здание — это я, блядь! Прямо передо мной — красное здание… вот это, блядь!

— [«Сила-1»] Понял, понял!



— [234-й] Тут не поймешь — то ли какая-то стройка, то ли чего: какой-то заводик, блядь… У нас там есть железная дорога неподалеку…

— [«Калибр-10»] Старший, прием!

— [234-й] Куда нам ехать, не скажете?

— [«Калибр-10»] Старший, прием!

— [234-й] Не понял!

— [«Калибр-10»] 12-й, я 10-й, прием!

— [236-й] 34-й, ты говоришь?

— [234-й] Так точно!

— [Неразб. ] 12-й…