Шекли Роберт
Рей Брэдбери
И Вам того же вдвойне
Возвращение
Роберт Шекли
— Они уже в пути, — сказала Сеси, лежа в кровати.
И Вам того же вдвойне
В Нью-Йорке к вам в дверь звонят - и это правило не знает исключений - в тот самый миг, когда вы уютно устроились на диване вкусить заслуженного сна. Настоящий, волевой мужчина в таком случае сказал бы: \"Пошли все они к дьяволу! Мой дом - моя крепость, а телеграмму могут подсунуть под дверь...\" Но если вы человек вроде Эдельстайна, то есть не слишком волевой, вы заколеблетесь: а вдруг это блондинке из соседней квартиры потребовалась баночка острой приправы? Или какому-нибудь ненормальному продюсеру взбрело в голову поставить фильм по письмам, которые вы отсылали матери в Санта-Монику? А что - ведь ставят же фильмы еще и не по такой галиматье...
— А где они? — крикнул Тимоти из дверей.
Но на сей раз Эдельстайн решил не открывать. Не открывая глаз, он крикнул с дивана:
— Кто над Европой, кто над Азией, кто над Островами, а кто-то над Южной Америкой, — отозвалась Сеси.
- Мне ничего не нужно!
- Ошибаетесь,- ответил голос из-за двери.
Веки ее были опущены, длинные темные ресницы трепетали, губы шевелились, быстрым шепотом выговаривая слова.
- Моя квартира битком набита энциклопедиями, щетками, пылесосами и прочей дрянью, которую вы рекламируете. Все, что вы надеетесь мне всучить, у меня уже было. И я все это выбросил.
- Но я вовсе ничего не продаю.- Обладатель голоса не обращал внимания на выпады Эдельстайна.- Я хочу предложить кое-что задаром.
Тимоти сделал шаг по голому дощатому полу верхнего этажа.
Эдельстайн улыбнулся тонкой, чуть грустной улыбкой коренного ньюйоркца, по опыту знающего, что даже если ему подарят пачку самых натуральных двадцатидолларовых банкнот, рано или поздно придется расплачиваться за них с лихвой.
— И кто они?
- Если задаром, то мне тем более не по карману,- отрезал он.
— Дядя Эйнар, и дядя Фрай, и кузен Уильям, еще вижу Фрульду и Хельгара, и тетю Морджанну, и кузину Вивиан; вижу и дядю Йоханна! Все спешат.
- Но это и впрямь совершенно бесплатно,- не унимался голос.- В том смысле, что вам не придется платить ни сейчас, ни потом.
— Они все в небе?
- Нет,- сказал Эдельстайн, восхищаясь собственной твердостью.
Ответа не последовало.
Серенькие глазки Тимоти загорелись. Стоя у кровати, он выглядел ничуть не старше своих четырнадцати. За окном дул ветер, в доме было темно, мрак рассеивали только звезды.
- Эй!- робко окликнул Эдельстайн.- Если вы еще там, то уйдите, пожалуйста. Я хочу вздремнуть.
- Мой дорогой мистер Эдельстайн!- изрек голос.- Ваш цинизм наивен, а суждения пристрастны.
— Кто летит по воздуху, кто бежит по земле, так и эдак, — продолжала Сеси, не просыпаясь. Она лежала неподвижно и, погружаясь мыслями в себя, рассказывала, что там видит. — Вижу вроде бы волка; он по отмелям перебегает темную реку чуть выше водопада; на шкуре играют отблески звезд. Вижу, высоко в небе ветер гонит бурый дубовый лист. Пролетает мелкий нетопырь. Вижу много всяких тварей в лесу: скользят под деревьями, прыгают высоко в кронах, и все держат путь сюда!
- Он еще будет читать мне мораль,- сказал Эдельстайн стене.
- Ну ладно,- в голосе появились новые нотки,- забудьте о моем предложении. С какой стати я буду унижаться перед таким грубияном... Прощайте, мистер Эдельстайн!
— К завтрашнему вечеру доберутся?
- Стойте!- поспешно выкрикнул Эдельстайн и тут же проклял себя за простодушие. Сколько раз он попадался из-за своей дурацкой доверчивости! Сколько раз, к примеру, ему доводилось выкладывать 9 долларов 98 центов за идиотский иллюстрированный двухтомник \"Истории секса\", который, по словам Мановича, закадычного приятеля Эдельстайна, стоил в любой захолустной лавке всего-навсего 2 доллара 98 центов.
Но в голосе было нечто настолько внушающее доверие, что Эдельстайн решил рискнуть. Вновь выругав себя за бесхарактерность, он крикнул:
Пальцы Тимоти вцепились в одеяло. На отвороте куртки у него качался в бурном танце паучок, похожий на черный маятник. Тимоти склонился над сестрой:
- Я согласен! Можете войти! Только честно предупреждаю - ничего покупать я не буду.
— К Возвращению поспеют?
С этими словами он сполз с дивана и направился к двери. Не дойдя нескольких шагов, замер как вкопанный - в ответ послышалось \"спасибо\", и прямо сквозь запертую на два замка массивную дубовую дверь в комнату вступил незнакомец.
Смуглый, почти чернокожий, он был облачен в изящный, хотя и несколько старомодный, серый в темную полоску костюм. В руке его был портфель. Сквозь дверь он прошел, словно та была сделана из студня.
— Да-да, Тимоти, да, — вздохнула Сеси. Ее тело напряглось. — Хватит спрашивать. Ступай. Я хочу побродить по любимым местам.
- Стойте, что вы делаете?- растерянно пролепетал Эдельстайн и вдруг заметил, что ладони его вспотели, а сердце неприятно колотится.
Странный посетитель остановился в вальяжной позе.
— Спасибо, Сеси.
- Простите,- тупо пробормотал Эдельстайн,- что-то на меня нашло... Это, наверно, галлюцинация...
- Продемонстрировать еще раз?- с готовностью предложил незнакомец.
Выйдя в коридор, Тимоти бегом кинулся к себе. Поспешно убрал постель. Он проснулся считаные минуты назад, на закате, с первыми звездами встал и отправился к Сеси, чтобы разделить с нею свое волнение из-за предстоящего приема. Теперь она крепко спала, из ее комнаты не доносилось ни звука.
- Нет, черт возьми! Значит, вы и в п р я м ь проникли сквозь дверь? Проклятье!..
Эдельстайн вернулся к дивану и тяжело плюхнулся на него. Незнакомец расположился в кресле напротив.
Когда Тимоти умывал лицо, с его худой шеи свесился на серебристом лассо паук.
- Чего вы хотите?- прошептал Эдельстайн.
- Трюк с дверью просто экономит мне время,- пояснил темнокожий гость.- Клиенту легче поверить в правдивость моих слов. Позвольте представиться - Чарльз Ситвелл. Я посланник Сатаны.
— Только подумай, Паучина: завтра ночью — канун Дня всех святых!
Эдельстайн поверил - и глухо застонал. Попытался было прочесть молитву, но в голову лезла та чепуха, которую он еще в детстве произносил над куском хлеба в летнем лагере. Еще он знал \"Отче наш\"...
- Не волнуйтесь,- мягко сказал Ситвелл.- Ваша бессмертная душа мне не нужна. Такие пустяки нас не интересуют.
Тимоти поднял подбородок и взглянул в зеркало. Оно было единственным — других в доме держать не дозволялось. Эту уступку мать сделала ввиду его «болезни». Вот ведь, прицепилась напасть! Тимоти открыл рот и обозрел ряд жалких зубов, все, чем его одарила природа. Ни дать ни взять бобы: круглые, мягкие и бледные. Клыки вообще ни на что не похожи! Настроение у Тимоти подпортилось.
- Чем вы это докажете?
Тьма стояла полная, и Тимоти зажег свечу. Силы его покинули. Последнюю неделю вся семья жила по расписанию своих родных краев. Спали днем, шевелиться начинали ближе к закату солнца. Под глазами у Тимоти образовались синие круги.
- Судите сами - за последние пятьдесят лет в мире было столько войн и революций, что преисподняя переполнена душами грешников. Там буквально негде ступить. Дошло до того, что, если вспыхнет еще одна война, нам придется объявить амнистию мелким грешникам.
- Так вы и впрямь не заберете меня в ад?
— Никуда-то я не гожусь, Паучина, — пожаловался он маленькой твари. — Спать как остальные — и то не приучиться.
- Конечно, черт побери!- с готовностью ответил посланец Сатаны.Уверяю вас, очередь у нас больше, чем на распродаже в универмаге Блюмингдейла!
- Но... Тогда зачем вы пришли?
Ситвелл закинул ногу на ногу и доверительно наклонился к Эдельстайну.
Он поднял свечу. Иметь бы сильные зубы, острые резцы. Или даже сильные руки, или сильный ум. Вот бы уметь, как Сеси, во время сна, лежа в кровати, отправлять свой разум в свободный полет. Но нет, он экземпляр несовершенный, хворый. Он даже (Тимоти вздрогнул и придвинул к себе свечу) боится темноты. Братья презрительно фыркают, на него глядя. Бион, и Леонард, и Сэм. Их смешило, что он спит в постели. Сеси — другое дело, ей требуются вольготные условия, в частности постель, без этого невозможны странствования разума. Но Тимоти — отчего бы ему, подобно прочим, не спать в замечательном полированном ящике? Но нет! Мать позволяет ему все: собственную кровать, комнату, собственное зеркало. Неудивительно, что семья сторонится его, как святого с распятием. Хоть бы крылья проросли из лопаток! Тимоти обнажил и осмотрел спину. И снова вздохнул: ничего похожего. Не дождешься.
- Дело в том, мистер Эдельстайн, что ад - это своего рода ЮС Стил Компани... Крупная фирма, к тому же почти монополия. Но, как и другие солидные корпорации, пекущиеся о благе потребителя, мы заинтересованы в том, чтобы у людей сложилось о нас хорошее мнение.
Снизу доносились интригующие звуки. Во всех коридорах, на потолках и дверях шуршал черный креп. По лестнице с балюстрадой вползал запах горящих черных свечей.
- Логично,- согласился Эдельстайн.
- В отличие от Форда мы не можем себе позволить основать фонд и раздавать премии и субсидии. Нас неправильно поймут. По той же причине не строим детские городки и не боремся с загрязнением окружающей среды. Мы не можем даже возвести плотину в Азии, чтобы кто-нибудь не усомнился в наших мотивах.
Голос матери, высокий и твердый. Голос отца, отдающийся эхом в сыром погребе. В старый загородный дом входит Бион, волоча за собой большущие, в два галлона, кувшины, в которых булькает жидкость.
- Нелегко вам,- посочувствовал Эдельстайн.
— Мне нужно на прием, Паучина, — сказал Тимоти.
- Тем не менее это нас не обескураживает. Время от времени, когда дела идут неплохо, мы по мере сил подбрасываем избранным потенциальным клиентам скромное вознаграждение.
- Клиентам? Так вы считаете меня клиентом?
Паук закрутился на шелковой нити, и Тимоти почувствовал себя одиноко. Он будет наводить глянец на ящики, искать поганки и пауков, развешивать креп, а когда начнется прием, никто не посмотрит в его сторону. Чем меньше обращать внимание на неудачного отпрыска, тем лучше.
- Ну, никто не называл вас пока грешником,- возразил Ситвелл.- Я сказал \"потенциальным\".
- Понятно... А что это за вознаграждение?
- Три желания,- быстро ответил Ситвелл.
В нижнем этаже из конца в конец дома пробежалась Лора.
- Погодите, дайте разобраться. Если я правильно понял, я могу высказать три любых желания? Без всякой платы и без всяких предварительных условий?
- Условие есть.
— Возвращение! — кричала она весело. — Возвращение! — Ее шаги звучали одновременно всюду.
- Так я и знал,- горько усмехнулся Эдельстайн.
- Оно очень простое. Чего бы вы ни пожелали себе, ваш злейший враг получит то же самое в двойном размере.
Тимоти снова миновал комнату Сеси; она спокойно спала. Она редко когда спускалась вниз. Большую часть времени проводила в постели. Милая Сеси. Тимоти хотелось спросить: «Где ты сейчас, Сеси? И в ком? И что происходит? Ты за холмами? А там что делается?» Но он молча отправился в комнату Эллен.
На миг Эдельстайн задумался.
- То есть если я попрошу миллион...
Та сидела за столом, перебирая локоны разнообразных цветов — светлые, рыжие, темные, — а также обрезки ногтей, которые собрала, когда работала маникюршей в салоне красоты Меллин-Тауна, в пяти милях отсюда. В углу лежал крепкий ящик красного дерева с ее именем.
- Ваш злейший враг получит два миллиона.
- А если я пожелаю пневмонию?
— Ступай прочь, — сказала она, не поднимая взгляда. — Мне не работается, когда ты глазеешь.
- Он сляжет с двусторонней пневмонией.
— Канун всех святых, Эллен! — Тимоти старался быть приветливым. — Только подумай!
Эдельстайн поджал губы й покачал головой.
- Конечно, это не мое дело, но не кажется ли вам, что вы, ставя подобные условия, рискуете пробудить в клиенте самые низменные свойства человеческой натуры?
— А! — Эллен раскладывала обрезки ногтей в белые мешочки и снабжала этикетками. — Тебе-то что за радость? Перетрусишь только! Возвращайся-ка в постель.
- Мы действительно рискуем, мистер Эдельстайн, но риск этот основан на двух предпосылках и тонком расчете. Условие, которое мы ставим,- это тщательно продуманный психологический способ поддержания гомеостаза с обратной связью.
Тимоти зарделся.
- Простите, не вполне понимаю...
- Иными словами, оно сдерживает неограниченную в противном случае силу желаний. Ведь чем-то надо их ограничивать, не так ли?
— А кто за меня будет драить ящики, украшать дом и прислуживать за столом?
- Представляю. А вторая предпосылка?
- Я полагал, вы и сами догадаетесь.- Губы Ситвелла сложились в подобие улыбки на мгновение обнажив два ряда поразительно белых зубов.- Для нас важно, чтобы клиент не усомнился, что имеет дело с подлинным адским продуктом.
— Если не пойдешь, будет тебе завтра в постель дюжина сырых устриц, — прозаическим тоном пообещала Эллен. — До свиданья, Тимоти.
- Ясно,- кивнул Эдельстайн.- В принципе я согласен. Но прошу дать мне время подумать.
- В вашем распоряжении тридцать дней.- Ситвелл встал с кресла.Когда задумаете желание, произнесите его вслух - громко и четко. Остальное - моя забота.
Со злости Тимоти кинулся по лестнице сломя голову и наткнулся на Лору.
Он направился к двери.
- Минутку,- остановил его Эдельстайн.- У меня еще один вопрос.\'
— Смотри, куда тебя несет! — выкрикнула она сквозь стиснутые зубы, откуда выглядывали головки миниатюрных гвоздиков; она развешивала на дверях — забавно, правда? — искусственные букетики аконита. — У дяди Эйнара душа уйдет в пятки! — кричала она всем, кто ей встречался.
- Слушаю,- учтиво промолвил Ситвелл.
- Дело в том, что у меня, к сожалению, нет злейшего врага. Боюсь, у меня вообще нет врагов.
Она умчалась. Тимоти подбежал к открытой двери подвала и втянул ноздрями шедший оттуда дух сырой земли.
Ситвелл выпучил глаза и дико расхохотался.
— Папа?
- Ну вы и весельчак,- выдавил он потом, утирая слезы розовым платком.- У него нет врагов! А ваш кузен Сеймур, которому вы отказались ссудить пятьсот долларов на приобретение собственной химчистки? Он что, после этого воспылал к вам нежной любовью?
- Про Сеймура я не подумал,- признался Эдельстайн.
— Пора! — крикнул снизу отец. — Скорей сюда, а то не успеем подготовиться к их приходу!
- А миссис Абершам, которая плюется при упоминании вашего имени, поскольку вы не взяли в жены ее дочь Марджори? Она же готова глаза вам выцарапать. А Том Кассиди, который спит и видит, как подстережет вас в темном закоулке... Эй, что с вами?
Побледневший Эдельстайн откинулся на спинку дивана, судорожно стиснув пальцы.
На миг задержавшись, Тимоти прислушался к бесчисленным шумам в доме. Братья, под разговоры и споры, прибывали и отбывали, как поезда на станции. Если долго простоять на одном месте, перевидаешь всех домочадцев, проходящих мимо со всякой всячиной в бледных руках. Леонард с черным медицинским чемоданчиком. Сэмюэл — под мышкой его привычная черная книга, большая и пыльная, — несет запас черного крепа. Бион то и дело наведывается на улицу, к фургону, и приносит новые бутыли.
- Никогда бы не подумал,- прошептал он.
- Пустяки, заурядная история,- попытался утешить его Ситвелл.- Не расстраивайтесь, полдюжины смертельных врагов - ерунда. Поверьте моему опыту - это гораздо меньше среднестатистической нормы.
Отец, начищавший ящик, остановился, бросил хмурый взгляд и протянул Тимоти тряпку. Постучал по большому ящику красного дерева.
- Кто еще?- тяжело пыхтя, спросил Эдельстайн.
- С вашего позволения, я не отвечу.- Ситвелл слегка поклонился.Накалять страсти не в наших интересах.
— Давай-ка отполируй вот этот, чтобы нам перейти к следующему. На сон без просыпу.
- Но должен же я знать, кто мой злейший враг!- настаивал Эдельстайн.- Кассиди?
Ситвелл отрицательно помотал головой.
Навощивая поверхность, Тимоти заглянул внутрь.
- Кассиди - слегка чокнутый, но совершенно безобидный малый. Он и мухи не тронет, помяните мое слово. Вашего злейшего врага зовут Эдвард Самюэль Манович.
- Вы уверены?- Эдельстайн вытаращил глаза.- Манович мой закадычный друг!
— Дядя Эйнар — мужчина крупный, да, папа?
- И ваш злейший враг,- терпеливо повторил Ситвелл.- Обычное дело. До свидания, мистер Эдельстайн. Не прогадайте с желаниями!
- Постойте!- крикнул Эдельстайн. В голове его крутился целый рой вопросов, но от смятения он задал такой:
— Угу.
- Чем объяснить, что ад настолько переполнен?
- Бесконечен лишь рай,- уклончиво ответил Ситвелл.
— Какого роста?
- Откуда у вас такие сведения?
- Мы их дочерняя фирма,- пояснил гонец Сатаны.- Извините, но у меня нет времени. Удачи вам, мистер Эдельстайн.
— Скажем, как раз с ящик.
Он поклонился, и вышел сквозь запертую дверь.
— Семь футов?
Полчаса Эдельстайн сидел ошарашенный. Эдвард Манович - его злейший враг?! Это не укладывалось в голове. Нелепость! Наверняка секретные службы ада допустили промашку. Он знает Мановича много лет, видится с ним почти каждый день, играет в шахматы и кункен... Они вместе ходят на прогулки, в кино, раз в неделю ужинают.
Конечно, иногда Мановичу изменяет чувство такта.
— Хватит болтать языком.
Порой он позволяет себе грубые и оскорбительные высказывания.
Случалось, и не единожды, что он поступал откровенно по-хамски.
Тимоти довел ящик до блеска.
А бывало... Эдельстайн прервал поток воспоминаний. Чувствовал - еще чуть-чуть, и он просто возненавидит Мановича.
- Но ведь мы д р у з ь я,- попытался убедить себя Эдельстайн.- Мы друзья, не так ли?
— А весит он двести пять.
Впрочем, проверить это нетрудно, сообразил Эдельстайн. Достаточно пожелать миллион долларов. Тогда Манович разбогатеет сразу на два. Ну и что? Стану ли я, миллионер, завидовать еще более богатому другу?
Да! Еще как стану, черт побери! Проклятье! Лучше повеситься, чем позволить этому пройдохе Мановичу разбогатеть за мой счет!
Отец присвистнул.
- О, Боже!- воскликнул Эдельстайн.- Всего час назад я был бедным, но беззаботным и жизнерадостным. Теперь у меня на шее три желания и один злейший враг!
— Двести пятнадцать.
Эдельстайн заметил, что его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, и сокрушенно покачал головой.
Со следующей недели Эдельстайн взял отпуск и проводил теперь день и ночь за блокнотом. Первое время его одолевали мечты о замках. Обойтись без замка было никак невозможно. С другой стороны, размышлял Эдельстайн, содержание даже средних размеров замка, обнесенного толстой каменной стеной с башенками и бастионами, дело дорогое. Прислуга, отопление... Эдельстайн прикинул, что приличный замок потребует от него тысяч десять в неделю.
— Для крыльев тоже нужно место!
А мерзавец Манович станет обладателем д в у х таких замков... Пока жив Эдельстайн, этому не бывать!
Отец пихнул его локтем.
Когда пошла вторая неделя, Эдельстайн вдруг вспомнил, что всю жизнь мечтал путешествовать. Не заказать ли кругосветный круиз? Или махнуть на все лето в Европу? Да что греха таить, его вполне бы устроил двухнедельный отдых на флоридских пляжах.
Но в таком случае (эта мысль сводила его с ума) подлый Манович ухитрится отдохнуть дважды!
— Халтуришь. Вот так надо. Смотри.
Нет! Лучше всю жизнь голодать, чем позволить этому кровопийце наживаться за чужой счет.
Впрочем, лучше ли?
В течение всей последней недели осунувшийся, издерганный, потерявший сон и аппетит Эдельстайн впадал то в гнев, то в апатию. Идиот, говорил он себе, вдруг это просто розыгрыш? Ситвелл проходит сквозь запертые двери что из этого? Может, он иллюзионист? И все эти терзания - впустую?
Неожиданно для себя Эдельстайн вскочил на ноги и визгливо крикнул:
Около девяти Тимоти вышел на улицу, где стояла обычная октябрьская погода. Под порывами то теплого, то холодного ветра он два часа бродил по лугам, собирая поганки и пауков.
- Хочу двадцать тысяч долларов! Сию же секунду!
Ощутив легкое прикосновение к бедру, Эдельстайн запустил руку в карман, выудил бумажник и обалдело заморгал, увидев заверенный чек на двадцать тысяч.
Он миновал фермерский дом. «Знать бы вам, что в нашем доме творится!» — сказал он, обращаясь к освещенным окнам. Взобрался на холм и стал смотреть на далекий город, готовившийся ко сну, на далекий белый круг церковных часов. Город тоже ни о чем не знал.
Отправляясь в банк, он был втайне убежден, что его схватит полиция. Однако кассир как ни в чем не бывало выдал деньги, и Эдельстайн положил их на свой счет.
Выходя из банка, он едва не столкнулся с растерянным и счастливым Мановичем и, поспешно отвернувшись, зашагал прочь, прежде чем гнусный негодяй успел открыть рот. Домой Эдельстайн пришел разбитый, в отвратительном настроении, остаток дня у него сосало под ложечкой.
Домой Тимоти принес много банок с поганками и пауками.
Кретин! Попросил жалких двадцать тысяч! А подонок
Манович ни за что ни про что заполучил сорок!
В подвальной часовне устроили краткую церемонию, отец читал нараспев таинственные строки; красивые, белые, как слоновая кость, руки матери чертили в воздухе благословения наоборот, дети присутствовали все, кроме Сеси, которая лежала наверху в кровати. Впрочем, Сеси тоже присутствовала. Она выглядывала из глазниц то Биона, то Сэмюэла, то матери; чувствуешь, что-то стронулось, и вот она уже в тебя вошла и вышла мимолетом.
Последующие дни Эдельстайн пребывал то в ярости, то в отчаянии. Опять болело под ложечкой - наверняка заработал себе язву на нервной почве. Все чертовски несправедливо! Давно не осталось сомнений, что Манович его злейший враг. Непонятно, почему Эдельстайн сразу не раскусил этого лицемера. От мысли, что Манович обогатится задаром, ныли зубы и хотелось лезть на стенку.
Тимоти истово молился Темному Богу.
Эдельстайн в смятении мерил шагами комнату. Боль в животе не утихала конечно же, это язва. Чего еще можно было ожидать?
И вдруг его осенило. С блестящими от возбуждения глазами он схватил карандаш и бумагу. Закончив нехитрые вычисления, пришел в восторг - впервые после визита Ситвелла жизнь казалась прекрасной.
«Молю, молю тебя, сделай так, чтобы я вырос и стал как мои братья и сестры. Не хочу быть наособицу. Вот бы уметь, как Эллен, вкладывать волосы в фигурки, или, как Лора, привораживать к себе кого хочешь, или, как Сэм, читать непонятные старинные книги, или иметь бы хорошую работу, как Леонард с Бионом. Или даже, как мать с отцом, вырастить бы детей…»
Эдельстайн встал и торжественно провозгласил:
- Хочу немедленно получить шестьсот фунтов рубленой цыплячьей печени!
Доставщики стали прибывать спустя пять минут.
К полуночи явились первые родичи!
Эдельстайн всласть наелся нежного цыплячьего паштета, два фунта положил впрок в холодильник а остальное перепродал доставщикам за полцены, заработав на всей операции семьсот долларов. Кроме того, восьмидесятифунтовый ящик паштета, не замеченный в суматохе, пришлось подарить сторожу. Зато Эдельстайн обхохотался, представляя, как злосчастный Манович в своей крохотной комнатушке по макушку завален рубленой печенью.
Бабушка и дедушка, прямиком из родных краев; веселые, словоохотливые. Приветствиям не было конца!
Но радость Эдельстайна была недолгой. Оказывается, Манович оставил десять фунтов себе (мерзавец никогда не жаловался на аппетит), пять фунтов подарил молодой вдовушке, на которую давно заглядывался, а остальное
После этого, что ни час, являлся кто-нибудь новенький. Дребезжание окна, стук в переднюю дверь, удары в заднюю. Шум в подвале, шелест на чердаке, свист осеннего ветра в дымовой трубе. Мать наполняла большую хрустальную чашу для пунша. Отец сновал из комнаты в комнату, зажигая свечи. Лора с Эллен развешивали новые букетики аконита. Тимоти стоял среди этой суматохи с бесстрастным лицом, вытянув по швам дрожащие руки и быстро-быстро шныряя вокруг глазами! Увидеть все! Хлопанье дверей, смех, темнота, звонкая струя вина, вой ветра, топот, радостные возгласы в дверях, четкое постукиванье окон, тени, что скользят туда-сюда, кружатся, исчезают.
Прием начался!
продал, заработав более двух тысяч долларов.
Пять человек, десять, пятнадцать, тридцать! И будут еще шестьдесят!
\"Я величайший болван в мире,- думал Эдельстайн, готовый рвать на себе волосы.- Ради дурацкой секундной прихоти погубил желание стоимостью в сотни миллионов\".
Оставалось последнее желание.
— О, а это, похоже, Тимоти?
Хоть его бы использовать по-умному, мечтал Эдельстайн. Как заказать что-то такое, что ему отчаянно нужно, но что с о в с е м не понравится скотине Мановичу?
— Что такое?
Время пронеслось незаметно. В последний день Эдельстайн мрачно осознал, что иссяк полностью. Он перебрал в уме все варианты. Подтвердилось самое страшное подозрение: что бы ему ни нравилось, любил и Манович. Замки, женщин, деньги, машины, путешествия, хорошие вина, музыку и изысканную пищу. Что ни назови - проходимец любил и это.
Ледяные пальцы берут его ладонь. Над Тимоти склоняется длинное бородатое лицо.
Вдруг Эдельстайн припомнил: по какой-то нелепой прихоти природы Манович терпеть не мог зубной боли. Но вот беда - сам Эдельстайн тоже ее не выносил...
— Славный парнишка, славный, — говорит гость.
Настал последний час. Эдельстайн совершенно успокоился, смирившись с неизбежным. Понял, что питать ненависть к Мановичу бесполезно и даже унизительно. Теперь, осознав это, сказал себе Эдельстайн, я смогу пожелать именно то, что мне действительно нужно. Да, Мановичу кое-что перепадет - но ничего не поделаешь.
— Тимоти, — поясняет мать. — Это твой дядя Джейсон.
Эдельстайн встал и торжественно произнес:
— Привет, дядя Джейсон.
- Вот мое последнее желания. Слишком долго я влачил холостяцкое существование. А хочу женщину, на которой смогу жениться. Она должна быть ростом пять футов четыре дюйма, весом около ста пятнадцати фунтов, должна иметь изящную привлекательную фигуру и натуральные светлые волосы. Должна быть умной, практичной, влюбленной в меня, послушной, пылкой, сладострастной и любящей развлечения...
Вдруг в мозгу Эдельстайна что-то щелкнуло. Эврика! Как он раньше не догадался?! Эдельстайн перевел дух и плотоядно ухмыльнулся.
— Ой-ой, что-то голосок у тебя невеселый, племянник Тимоти.
- А главное,- продолжил он,- как бы точнее выразить... Она должна быть п р е д е л о м мужских возможностей, абсолютным максимумом для меня в... интимном смысле. Понимаете, что я имею в виду, Ситвелл? Воспитание не позволяет мне вдаваться в подробности, но если желаете, то...
Послышался тихий и, как показалось Эдельстайну,, о б о л ь с т и т е л ь н ы й стук в дверь. Злорадно хихикая про себя, Эдельстайн пошел открывать. Ну и влип же ты, Манович, старый бродяга, подумал он. Т а к о г о и злейшему врагу не пожелаешь!
— У меня все нормально.
А я пожелал!
— Спасибо, что сказал, мой мальчик. Выше голову. — Холодный кулак гостя легонько вздернул подбородок Тимоти.
— А там… — Мать увлекла дядю Джейсона прочь.
Пустой, как стекло, глаз дяди подмигнул Тимоти поверх плеча, окутанного пелериной.
Тимоти остался в одиночестве.
Из неведомой дали, куда вел во мраке ряд свечей, донесся похожий на флейту голос; это была Эллен.
— И мои братья, ума им не занимать. Угадайте, тетя Морджанна, чем они занимаются.
— Понятия не имею.
— Заведуют городским моргом.
— Да что ты! — Тетя Морджанна ахнула.
— Да-да! — Пронзительный смех. — Премило, правда?
— С ума сойти!
Все захохотали.