Роберт Шекли
ЗАБАВЫ ЧУЖАКОВ
Robert Sheckley «The Day the Aliens Came» 1995 Перевод с английского: Л. Щёкотова
В один прекрасный день в мою дверь позвонил человек. Вообще-то он выглядел не вполне человеком, хотя передвигался на двух ногах. С лицом у него было что-то не так: казалось, его уже начали плавить в духовке на медленном огне, но вдруг спохватились и поспешно заморозили. Позднее я узнал, что такой облик довольно обычен среди инопланетян, называемых синестерийцами, и на тамошних конкурсах красоты почитается признаком особого очарования... Тающая прелесть, вот как они говорят.
- Мне сообщили, что вы писатель, - заявил визитер.
Я вынужден был признать этот факт. Какой, в самом деле, смысл скрывать подобные вещи?
- Удачно, не правда ли, - заметил он. - Ведь я покупаю рассказы.
- Надеюсь, вы не шутите?
- У вас есть что-нибудь, что вы хотели бы продать?
Он с ходу взял быка за рога, и я решил ответить ему в том же духе.
- Да, есть.
- Очень хорошо, - сказал он. - Я рад, что мы поняли друг друга. Знаете ли вы, как трудно делать бизнес в совершенно незнакомом городе? Собственно, на чужой планете, если уж быть точным, но в городах труднее всего, вы сами понимаете, разные традиции, правила поведения и все такое. Как только я попал сюда, так сразу сказал себе: путешествия, разумеется, дело полезное, но где же искать того, кто продаст мне рассказы?..
- Да, проблема, - согласился я.
- Что ж, - сказал он, - давайте разрешим ее к обоюдному удовольствию. Я хотел бы начать с повести на десять тысяч слов.
- Считайте, что она у вас уже в кармане. Когда желаете получить?
- Скажем, в конце недели.
- А каковы условия?
- Я плачу тысячу долларов за десять тысяч слов. Стандартный гонорар для данного региона Земли, как мне сказали. Ведь это Земля, не так ли?
- Это Земля, и ваша тысяча меня устраивает. А теперь скажите, о чем я должен написать.
- Это ваше дело. Ведь вы писатель, разве не так?
- Будь я проклят, так оно и есть!
Мне подумалось, что не стоит далее углубляться в щекотливую тему. Не один, так другой - кто-нибудь все равно прочтет. Именно это обычно и происходит с повестями.
- А какие права вы покупаете? - предусмотрительно осведомился я.
- Первое и второе синестерийское издание. И разумеется, я оставляю себе право на синестерийскую экранизацию, однако выплачу вам пятьдесят процентов от общей суммы в том случае, если оно будет перекуплено.
- А что, и такое может случиться?
- Трудно сказать. Видите ли, ваша Земля - совершенно новая литературная территория.
- Учитывая данное обстоятельство, я требую шестьдесят.
- Не стану спорить, - сказал он. - Во всяком случае, не в этот раз. В дальнейшем вы можете обнаружить, что я вовсе не так сговорчив. Кто может предсказать, как все получится? Разве узнаешь вкус собаки, покуда не съешь ее горячей?
Я не стал его поправлять.
Я написал свою историю за неделю и принес ее в контору синестерийцев, которая помещалась в старом здании МГМ на Бродвее. Вручив заказчику произведение, я присел на стул, а чужак незамедлительно приступил к чтению.
- Неплохо, совсем неплохо, - проронил он через некоторое время. - Да-да. Это мне нравится.
- Что ж, прекрасно, - сказал я.
- Но я хочу, чтобы вы кое-что изменили.
- О, - промолвил я. - Что вы конкретно имеете в виду?
- Конкретно, - сказал синестериец. - Этот ваш персонаж по имени Эльза...
- Ну так что, Эльза, - послушно откликнулся я, не в силах припомнить никакой Эльзы, которую мог бы вписать в эту историю. Но решил не переспрашивать. Какой смысл выставлять себя идиотом; не помнящим собственной повести?
- Итак, Эльза... Она ведь размером с небольшую страну, не правда ли?
Ага, понятно: он имел в виду французскую провинцию Эльзас. Однако момент, когда я мог исправить ошибку, был безвозвратно упущен.
- Ну да, - вынужден был признать я. - Действительно, размером с небольшую страну.
- Чудесно, - сказал он. - Тогда почему бы не заставить вашу Эльзу влюбиться в большую страну в форме претцеля?
- В форме... чего?
- Претцеля, - терпеливо повторил он. - Претцель - весьма популярный художественный образ нашей популярной литературы. Синестерийцы обожают читать такие вещи.
- Гм... В самом деле?
- О да! Синестерийцам нравится представлять себе людей в форме претцелей, что делает их более визуальными.
- Более визуальными, - тупо повторил я.
- К тому же, - сказал он, - мы обязаны принять во внимание возможность экранизации.
- Ну разумеется, - тут же согласился я, вспомнив о своих шестидесяти процентах.
- И если мы думаем о кинематографической версии, то я рекомендовал бы передвинуть события на другое время дня.
Я попытался припомнить, в какое время дня поместил свои события. Кажется, я вообще не обозначил никакого конкретного часа, о чем и объявил заказчику.
- Да, это так, - признал он. - Точного времени вы не указали, но явно имели в виду сумерки, в чем меня убедило шелестящее звучание ваших слов.
- Да, конечно, - согласился я. - Сумеречное настроение, так сказать.
- Послушайте, вот и прекрасное название!
- О да, - сказал я с глубоким отвращением.
- СУМЕРЕЧНОЕ НАСТРОЕНИЕ, - раскатисто произнес он, словно пробуя слова на вкус. - Да, думаю, вы можете так назвать свою вещь. Однако написать ее надо при ярком солнечном свете, если вы понимаете, о чем я... И в этом будет состоять вся ирония!
Когда я вернулся домой, Римб мыла посуду и выглядела довольно подавленной. Думаю, здесь надо пояснить, что Римб - светловолосая личность среднего роста и чрезвычайно истощенного вида, весьма характерного для инопланетян, придерживающихся гхоттических убеждений. Услышав непонятные звуки, доносящиеся из гостиной, я бросил на нее озадаченный взгляд, но Римб лишь мученически закатила глаза и молча пожала плечами. Я вошел в гостиную, увидел там двоих и, не сказав ни слова, вернулся на кухню.
- Кто это?
- Они назвались Байерсонами, - сказала Римб.
- Чужаки? Она кивнула.
В первый раз до меня по-настоящему дошло, что чужаки, оказывается, могут быть чужими друг другу.
- Что им здесь надо? - спросил я.
- Не знаю.
Я вернулся в гостиную. Мистер Байерсон сидел в моем любимом кресле и читал газету. Росточком он был в три фута и имел роскошную оранжевую шевелюру. Миссис Байерсон, столь же миниатюрная и апельсиноволосая, трудолюбиво вязала на спицах нечто оранжевое с зеленым. Увидев меня, мистер Байерсон поспешно выкарабкался из кресла, а я тут же уселся в него и спросил:
- Откуда?
- С Капеллы, - объяснил Байерсон.
- И что вы делаете в моей квартире?
- Они сказали, что все будет о’кей.
- Кто сказал?
Байерсон пожал плечами и быстро отвел глаза. Мне предстояло привыкнуть к этому зрелищу.
- Мой дом - моя крепость, - справедливо указал я.
- Конечно, - согласился Байерсон. - Никто и не отрицает. Но разве нельзя выделить для нас крошечный уголок? Мы же совсем маленькие.
- Почему это должен сделать я, а не кто-нибудь другой?
- Нам тут понравилось, - объяснил Байерсон. - Мы чувствуем себя как дома.
- Полагаю, в любом другом месте вы тоже почувствуете себя как дома.
- Возможно. А может быть, и нет. Зачем рисковать? Я задумался: а действительно, зачем?
- Почему бы вам не представить, - заметил визитер, - что мы просто ракушки на днище вашей лодки? Мы просто прилипнем к вашему жилищу, вот и все.
Ни Римб, ни я отнюдь не горели желанием оставить этих Байерсонов у себя, но не нашли достаточно уважительной причины, чтобы выставить их за дверь. В конце концов, они здесь уже прижились. И, по правде говоря, действительно никому не мешали. Во многих отношениях эта пара, вероятно, была гораздо лучше большинства инопланетных квартирантов.
Сказать по чести, мы с Римб вскоре начали думать, что Байерсоны могли бы стать немного более заметными и хоть изредка помогать по хозяйству. Или, по крайней мере, приглядывать за вещами, особенно в тот день, когда заявились грабители.
Насколько я понял, Байерсоны даже пальцем не пошевелили, чтобы их остановить. Могли бы позвонить в полицию или позвать соседей. Но нет, ничего подобного. Они просто сидели и глядели, как эти мерзавцы, пыхтя и отдуваясь от кошмарного избытка веса, медленно бродят по квартире в поисках добычи. Жирное инопланетное ворье со звезды Барнарда! Они забрали все столовое серебро, подаренное Анной. Это были барнардианские воры-серебрянщики, чьи традиции уходят корнями в незапамятную глубь веков. По крайней мере, так они сказали Байерсонам, когда грабили нас, в то время как мистер Байерсон уводил глаза, искусно делая вид, что ничего такого не происходит.
Все началось с того, что я познакомился с Римб в баре Франко на улице Макдугала в Нью-Йорке. (Конечно, я и до этого не раз видел чужаков, делающих покупки в шикарных магазинах Пятой авеню или наблюдающих за фигуристами на открытом катке Рокфеллер-Центра, но заговорил впервые.) Я спросил, какого он пола, и узнал, что Римб гхоттических убеждений. Самое потрясающее определение сексуальной ориентации, которое я когда-либо слышал...
Я подумал, что было бы совсем недурно вступить в сожительство с персоной гхоттических убеждений, в особенности после того, как мы с Римб выяснили, что в базисном смысле она все-таки ОНА. Немного позже я пошел в Большую Красную Церковь посоветоваться с отцом Хэмлином, и тот сказал мне, что Господь и Церковь не видят в том греха, хотя у него лично взгляды несколько старомодные. Мы с Римб были в числе первых инопланетно-земных пар, сочетавшихся законным браком.
Затем мы свили гнездышко в моих апартаментах в Вест-Виллидж. Поначалу в округе редко можно было увидеть чужака, но вскоре на улицах замелькали инопланетяне, причем несколько из них поселились у нас по соседству.
Вне зависимости от происхождения, всем иммигрантам вменялось в обязанность зарегистрироваться в полиции и у местных властей. Почти никто из них, разумеется, не делал этого, притом без всяких последствий. У полиции и муниципалитета было более чем достаточно хлопот со своим собственным народом.
Я писал рассказы для синестерийского литературного рынка, и мы с Римб мирно уживались с нашими постояльцами. Байерсоны были спокойной, благодушной парой, вносили свою малую лепту в арендную плату и никогда не волновались по пустякам, в отличие от Римб, которая пребывала в постоянном беспокойстве.
Рэй Брэдбери
Поначалу они мне нравились, я считал их довольно милыми и деликатными чужаками, но изменил свое мнение в тот день, когда грабители украли их младшее дитя, крошку Клода Байерсона.
Подмена
Совсем забыл сказать, что после того, как Байерсоны обосновались в нашем жилище, у них обнаружился младенец. А может быть, они прежде оставили его с кем-нибудь и принесли сюда, когда заняли нашу свободную спальню.
Если верить тому, что они рассказали, похищение Клода произошло в легкой и непринужденной манере, в сопровождении трогательных слов «Прощай, Клод» и «Прощай, папочка». Мы спросили их, как они могли допустить такое, и получили ответ: «О, не надо беспокоиться, все в порядке, мы всегда надеялись на это. Именно так мы, Байерсоны, распространяемся по Вселенной. Кто-нибудь непременно крадет наших детей».
Ладно, я оставил эту тему. У некоторых совсем нет расовой гордости.
К восьми часам она уже разложила длинные тонкие сигареты, расставила хрустальные бокалы для вина и изящное серебряное ведерко с кубиками колотого льда, среди которых, покрываясь бисеринками изморози, медленно охлаждалась зеленая бутылка. Она встала, окидывая взглядом комнату, в которой все было олицетворением опрятности и аккуратности, с удобно расставленными чистыми пепельницами. Она взбила подушку на тахте и отступила назад, еще раз окидывая все оценивающим взглядом. Потом заторопилась в ванную комнату и вернулась оттуда с бутылочкой стрихнина, которую положила под журнал на краю стола. Молоток и ледоруб были припрятаны еще раньше.
Говорить больше было не о чем, и поэтому мы все вместе сели смотреть телевизор, желая увидеть шоу Саванны Рид. Главным гостем Саванны в этот вечер был человек, который первым съел мунгулу. Он был весьма откровенен на сей счет и даже немного агрессивен.
Она была готова.
- Если подумать как следует, - заявил он, - совершенно неясно, почему этичным считается употребление в пищу только глупых тварей. Да-да, лишь слепое предубеждение удерживает нас от поедания разумных существ! Эта мысль пришла мне в голову, когда я беседовал с несколькими глотчами мунгулу, которые разлеглись на моей тарелке.
Будто ожидая этого, зазвонил телефон. Когда она ответила, с другого конца провода донесся голос:
- А сколько мунгулу входит в глотч? - спросила умница Саванна.
Я Иду.
- Как правило, от пятнадцати до двадцати, но бывают исключения.
- И что же они делали на вашей тарелке?
Он стоял сейчас на безучастно проплывающем по железной глотке здания эскалаторе, теребя пальцами аккуратно подстриженные усы, в хорошо подогнанном белом летнем костюме с черным галстуком. Его можно было бы назвать приятным блондином с немного поседевшими волосами. Этакий привлекательный мужчина пятидесяти лет, делающий визит даме тридцати лет, еще не потерявший свежесть, компанейский, не прочь пригубить вина и не чуждый всего остального.
- Как обычно, слонялись... То есть я хотел сказать, аккумулировались. Тарелка - их экологическая ниша.
— Лгунишка, — прошептала она почти одновременно с его стуком в дверь.
- А как они попадают туда? - спросила Саванна.
— Добрый вечер, Марта, — поприветствовал он.
- Однажды вечером они просто возникли на моей тарелке, сперва только один или два глотча. Эти глотчи, знаете ли, с виду похожи на устриц. Потом появились еще несколько, а когда набралось с полдюжины, появилась возможность поддерживать довольно приличную беседу.
— Так и будешь стоять на пороге? — она мягко поцеловала его.
— Разве так целуются? — Его глаза потемнели. — Вот как надо. — И он надолго припал своими губами к ее.
- Они сказали вам, откуда взялись?
Закрыв глаза, она подумала: неужели все изменилось с прошлой недели, прошлого месяца, прошлого года? Но что ее заставляет подозревать? Какая-то мелочь. Это даже невозможно было выразить, настолько все тонко. Он изменился неуловимо и окончательно. Настолько заметным сейчас стало его превращение, что уже в течение двух месяцев по ночам невеселые мысли напрочь отгоняли сон. Ночным бдениям в четырех стенах она стала предпочитать полеты на геликоптере к океану и обратно, чтобы забыться, развлекаясь проецируемыми прямо на облака фильмами, которые уносили ее назад, в 1975 год, воскрешая в ней воспоминания, плавно сменяющие друг друга в морском тумане, с голосами, похожими на голоса богов при звуках прибоя.
- С планеты Эспадрилья. Я толком не понял, где это, совсем запутался в квадрантах.
— Неважный ответ, — произнес он после поцелуя, чуть отошел и окинул ее критическим взглядом. — Что-нибудь не так, Марта?
- Они рассказали что-нибудь о способе передвижения?
— Нет, ничего, — ответила она и подумала про себя, что все не так. Ты не такой. Где ты был сегодня вечером, Леонард? С кем ты танцевал вдали отсюда или пил в комнате на другом конце города? С кем ты был изысканно обходителен? Раз большую часть времени ты провел не в этой комнате, то я собираюсь бросить тебе в лицо доказательства всех твоих посторонних связей.
- Да, серфинг на световых волнах.
— Что это? — спросил он, оглядываясь вокруг. — Молоток? Ты что, собиралась повесить картину, Марта?
- А что натолкнуло вас на идею поедания мунгулу?
— Нет, я собиралась ударить тебя им, — сказала она со смехом.
- Ну, поначалу я вовсе не думал об этом. Когда какое-то создание заговаривает с вами, вам же не приходит в голову немедленно слопать его. Или ее. Если вы цивилизованный человек, конечно. Однако эти мунгулу взяли себе в привычку навещать мою тарелку каждый вечер, и все как бы между прочим. Усядутся по ободку моего прекрасного костяного фарфора на дальней стороне тарелки и давай болтать между собой. Ведут себя так, словно бы в доме никого нет. Потом один из них вдруг делает вид, что случайно меня заметил - ах, ну как же, это тот самый земной парень! Мы начинаем беседовать, и так каждый вечер. В конце концов мне стало казаться, что в их поведении есть нечто вызывающее. Как будто эти мунгулу изо всех сил намекают мне на что-то.
— Да, конечно, — подхватил он, улыбаясь. — Тогда, может, вот это изменит твое намерение?
- Вы думаете, они хотели быть съеденными?
Он открыл обитый бархатом футляр, в котором переливалось жемчужное ожерелье.
- Ну, прямо они мне об этом не сказали, во всяком случае, не такими словами, нет. Но заронили в мою голову мысль. Я подумал, если они не желают, чтобы их проглотили, то какого же черта делают на моей тарелке?!
— О, Леонард! — Она надела его дрожащими пальцами и, возбужденная неожиданным подарком, повернулась к нему. — Ты так добр ко мне.
- А что случилось потом?
— Пустяки, дорогая.
- Если коротко, то мне до смерти надоели их экивоки, и чтобы покончить наконец с этой тягомотиной, я наколол одного на вилку и отправил в рот.
- И как же отреагировали на ваш поступок остальные?
В эти минуты почти забылись все подозрения. Он ведь был с ней, разве не так? У него нисколько не прошел интерес к ней, не так ли? Конечно, нет. Он был таким же добрым, великодушным и обходительным с ней. Никогда она не видела его приходящим без какого-либо подарка на запястье или на палец. Тогда почему ей неуютно в его присутствии?
- О, они притворились, что ничего не заметили. Продолжали беседовать как ни в чем не бывало, разве что реплики стали чуток поглупее. Этим парням, знаете ли, требуется объединить достаточно большое количество мозгов, чтобы вести пристойный разговор.
Все началось с той фотографии в газете два месяца назад. Фотография его с Алисой Саммерс в Клубе в ночь на семнадцатое апреля. Снимок попал ей на глаза лишь месяц спустя, и тогда она поинтересовалась:
- Вернемся к тому мунгулу, что вы проглотили. Он пытался протестовать?
— Леонард, ты ничего не говорил мне о том, что приглашал Алису Саммерс в Клуб в ночь на семнадцатое апреля.
- Да нет, даже глазом не моргнул. Похоже было, что он этого ожидал. У меня такое чувство, что для мунгулу быть проглоченным и переваренным вовсе не означает жестокое и бесчеловечное наказание.
— Неужели, Марта? По-моему, говорил.
- Вы не скажете, каковы они на вкус?
— Но ведь это было в ту ночь, когда мы оставались вместе, здесь.
- Вроде как устрица под горячим соусом. Но не вполне. Инопланетяне, что с них взять.
— Не понимаю, как так могло произойти. Мы поужинали, потом слушали симфонии и пили вино до самого утра в Клубе.
Когда шоу закончилось, я вдруг заметил колыбель в углу гостиной. В ней оказался очень милый младенец, немного похожий на меня. Сперва я подумал, что это крошка Клод Байерсон, чудесным образом возвращенный, но Римб просветила меня.
— Я уверена, что ты был со мной, Леонард.
- Это малыш Челли, - объявила она с гордостью. - Наш общий ребенок.
— Ты перебрала лишнего, дорогая. Кстати, может, ты ведешь дневник?
- О, - сказал я. - Что-то не припомню, когда ты успела его родить.
— Я не девочка.
- В техническом смысле я этого не делала, - объяснила Римб. - Мне подумалось, что лучше отложить настоящие роды на более удобное время.
— Ну, а что же ты тогда? Ни дневника, ни записей. Я был здесь в предыдущую или в следующую ночь, вот и все. Ну ладно, хватит об этом. Марта, давай выпьем.
- Разве такое возможно?
Она кивнула:
Но ее не успокоили его объяснения. Она не могла бы заснуть от мысли и уверенности, что он был у нее ночью семнадцатого апреля. Конечно, это был нонсенс. Его не могло быть сразу в двух местах.
- Конечно. Но только для тех, кто придерживается гхоттических убеждений.
Оба они стояли, глядя на молоток, лежащий на полу. Она подняла его и положила на стол.
- И как, ты говоришь, его зовут?
— Поцелуй меня, — неожиданно вырвалось у нее. Ей вдруг захотелось именно сейчас больше, чем когда-либо, быть уверенной в нем. Он обнял ее и сказал:
- Челли.
— Сначала бокал вина.
- Это что, типичное имя на твоей планете?
— Нет, — настаивала она и поцеловала его.
- Вовсе нет, - сказала Римб. - Я назвала его в честь твоего вида.
Да, оно было. Это различие. Невозможно было рассказать про это кому-нибудь или даже описать. Все равно, что стараться описать незрячему красоту радуги. Но в поцелуе произошел неуловимый химический процесс. Это уже не поцелуй мистера Леонарда Хилла. Он напоминал поцелуй Леонарда Хилла, но достаточно отличался, чтобы у нее включился и заработал какой-то подсознательный механизм сомнения. Что обнаружил бы анализ во влаге его губ? Нехватку каких-то бактерий? И, что касается самих губ, стали они мягче или тверже?
- Моего вида? Что ты, собственно, имеешь в виду?
Что-то неуловимое.
- По-моему, это очевидно. Челли означает «маленький человечек».
— Хорошо, теперь вино, — сказала она и открыла бутылку. Налила полные стаканы. — Ой, ты не сходишь на кухню за салфетками?
- О, - сказал я. - Однако у нас на Земле такие вопросы решаются по-другому.
Пока его шаги раздавались в другой комнате, она налила в его бокал стрихнин. Он вернулся с салфетками, проложил их под бокалы и поднял свой.
— За нас.
Но Римб меня не поняла, когда я попытался ей объяснить. Как и я не понял ее объяснений касательно процесса, благодаря которому малыш Челли явился на свет; в конце концов, ОР (отложенные роды) отнюдь не популярны среди жителей Земли. Насколько я уловил суть, Римб еще придется когда-нибудь, в более удобное время, осуществить фактические роды.
О, господи, мелькнуло у нее в голове, а что, если я ошибаюсь? Вдруг это действительно он? Может, я шизофреничка, действительно чокнутая и не подозреваю об этом?
Челли лежал в колыбельке, пуская слюни, акая и гукая, словом, вел себя точно так же, как, подозреваю, должен вести себя человеческий младенец. Я гордился сыном изо всех сил. Мы с Римб были одной из первых смешанных пар, чей брак принес успешные плоды.
— За нас, — подняла она другой бокал.
Он выпил вино одним глотком, как всегда.
Многие из наших соседей пришли посмотреть на ребенка. Байерсоны вылезли из своей новой комнаты, которую прилепили с внешней стороны здания после того, как у них закончилась линька. Весь материал, что пошел на пристройку, миссис Байерсон извлекла из собственных уст и явно этим гордилась. Супруги осмотрели Челли со всех сторон и вынесли вердикт: «Малыш выглядит доброкачественным».
— Господи, — поморщился, — какой ужас. Где ты его откопала?
Они любезно предложили посидеть с младенцем. Но нам с Римб совсем не хотелось доверять им Челли, поскольку мы все еще не имели достоверной информации касательно пищевых привычек Байерсонов. Хотя федеральное правительство вынесло решение рассекретить все данные по проживающим на Земле чужепланетным видам, добыть какие-либо достоверные факты необычайно трудно, не говоря уж о невероятном количестве затраченного на подобный поиск времени.
— В Модести.
Засилье чужаков сподвигло человечество сделать очередной шаг в своем развитии, возбудив в нем жгучий интерес к композитной жизни. Старый добрый индивидуализм, конечно, не так уж и плох, но рано или поздно начинает надоедать. Так что нам с Римб показалось довольно забавным сделаться частью какого-нибудь существа наподобие медузы или португальского галеона. Но мы вовсе не были уверены, что из этакой эскапады может выйти что-то хорошее.
— Больше не бери там. Впрочем, не отказался бы еще.
Поэтому мы не знали, радоваться нам или огорчаться, когда получили по почте уведомление о том, что избраны в составные части инопланетной композитной жизненной формы. В те дни композитная жизнь была скорее экзотикой, чем обычным явлением, и мы с Римб проспорили всю ночь, пока не пришли к соглашению. Так и быть, мы отправимся на первое собрание, которое нас ни к чему не обязывает, и посмотрим, на что все это будет похоже.
— Хорошо, у меня есть еще в холодильнике.
Встреча была назначена в нашей местной Унитарной Церкви, и мы с Римб обнаружили там более двух сотен людей и чужаков. В большинстве своем народ был неестественно оживлен и отпускал пикантные шуточки насчет того, чем нам здесь придется заниматься. Все присутствующие были новичками в этом деле и никак не могли поверить, что нам удастся сформировать двухсоткомпонентный композит без всякой предварительной подготовки.
Когда она принесла новую бутылку, он сидел там же, посвежевший и оживленный.
Наконец перед толпой появился некто в красном блейзере, с толстой папкой в руках, и объяснил, что сперва все мы будем строить пятиэлементные композиты. И лишь тогда, когда сумеем сформировать несколько дюжин этих базисных соединений, а заодно приобретем элементарные навыки метаморфирования, наступит время перейти ко второму уровню нашего композитного существования.
— Ты замечательно выглядишь, — отметила она.
По счастливому стечению обстоятельств в цоколе Унитарной Церкви обнаружилось обширное пустое помещение, где люди, гуманоиды и их более химерические партнеры в некотором замешательстве начали приспосабливаться друг к другу. Подавляющее большинство из нас, не имея никакого опыта соединения с чужеродными существами, весьма слабо ориентировалось в анатомии, да и сам я, к примеру, не знал, что энглен - специфический орган псевдонтоиков - идеально подходит к левому человеческому уху.
— Прекрасно себя чувствую. А ты красивая. Думаю, сегодня я люблю тебя больше, чем когда-либо.
Тем не менее с помощью эксперта в красном блейзере, который добровольно принял на себя роль ассистента, мы с Римб и три наших партнера сформировали первый композит. И хотя далеко не все было сделано идеально, вся наша пятерка ощутила приятное потрясение, коллективно обратившись в совершенно иное существо, обладающее собственной индивидуальностью и самосознанием.
Она ждала, когда он завалится на бок и вытаращит потускневшие, мертвые и изумленные глаза.
В честь первой годовщины нашего композитного сообщества мы устроили загородный пикник на руинах Харфорда, где когда-то функционировала старая атомная станция. Это был высший пик моей ассоциации с композитом! Местность отличалась бурной растительностью довольно странных форм и оттенков, а лагерь мы разбили неподалеку от мирно журчащего ручья, отравленного радиацией. Поскольку нас было более двухсот, мы решили приступить к единению не до, а после ланча.
— Ну что ж, продолжим, — донесся до нее его голос. Он открыл бутылку. Когда она опустела, прошел уже час. Он рассказывал какие-то забавные коротенькие истории, держа ее руки в своих и осыпая их поцелуями. Наконец заглянул ей в глаза и спросил:
Дамская вспомогательная команда проворно раздавала еду, а рядом стояла картонная коробка для пожертвований, куда каждый бросал кто сколько может. Я пожертвовал синестерийскую купюру, полученную за последнюю повесть. Многие специально подошли поглядеть на купюру, и было много восторженных ахов, поскольку синестерийские дензнаки действительно очень красивые, хотя, к сожалению, такие толстые, что их невозможно попросту сложить и сунуть в карман.
— Ты сегодня какая-то тихая, Марта. Что нибудь произошло?
Один представитель Большого Красного Композита никак не мог оторваться от моей купюры. В конце концов он поднял ее и покрутил под лучом солнца, восхищаясь переливами графических форм и красок.
— Нет, — раздался ее ответ.
- Она великолепна! Вам не приходило в голову окантовать ее и повесить в гостиной?
На прошлой неделе была передача новостей, которая окончательно обеспокоила ее и заставила решиться выяснить все, передача, которая точно объясняла ее одиночество с ним. О куклах. Патентованные куклы. Не то, чтобы они действительно существовали, но ходили слухи, полиция расследовала их.
- Как раз собирался это сделать, - сказал я.
Куклы в рост человека, механические, не на нитках, секретные, сделанные под настоящих людей. На черном рынке их можно купить за десять тысяч. Можно заказать свою точную копию. Если осточертели знакомые лица, можно послать куклу вместо себя, которая будет пить вино, сидеть на обедах, здороваться, обмениваться сплетнями с миссис Райнхарт по левую руку, с мистером Симмонсом по правую, миссис Гленнер, сидящей напротив.
Тогда он решил, что эта синестерийская купюра ему просто необходима, и спросил, сколько я за нее хочу. Я назвал цену примерно втрое большую, чем ее реальная стоимость, но он был доволен и без промедления заплатил. Потом взял купюру за уголок, поднес к носу и деликатно понюхал.
Подумать только, сколько идиотских разговоров о политике можно пропустить мимо ушей, сколько ненужных тошных шоу можно никогда не смотреть. А сколько зануд встретится на пути, с которыми можно не тратить нервов. И, в конце концов, подумать только о драгоценных любимых, которых на время можно и забыть, ни на минуту не отлучаясь от них.
- Какой аромат!
Когда ее мысли дошли до последнего пункта, с ней почти приключилась истерика. Конечно, доказательств существования таких кукол не было. Всего лишь скрытые слухи, вполне достаточные, чтобы впасть в истерику впечатлительному человеку.
Когда он сказал это, я сообразил, что синестерийская валюта на самом деле очень приятно пахнет.
— Опять ты витаешь в облаках, — нарушил он ход ее мыслей. — О чем это ты размышляешь?
- Свеженькая, - заверил я его. Он еще раз принюхался.
Ее взгляд задержался на нем. Было до ужаса глупо, в любой момент его тело могло упасть в конвульсиях и навсегда замереть. А потом она пожалеет о своей ревности.
- Вы когда-нибудь пробовали съесть одну из них?
Не думая, она ляпнула:
Я покачал головой. Такая мысль ни разу меня не озаряла. Он откусил кусочек от уголка.
— Твой рот. У него какой-то забавный привкус.
- Какая прелесть!
— Помилуй, господи. Нужно следить за собой, да?
Его явное удовольствие повергло меня в глубокое раздумье. Я тоже хотел попробовать купюру на вкус, однако теперь она принадлежала ему. Я продал ее и взамен получил всего-навсего скучные американские доллары.
— В последнее время у твоих губ какой-то странный привкус.
Лихорадочно обшарив карманы, я убедился, что она была последней. У меня не осталось ни одной синестерийской купюры, чтобы повесить в гостиной, не говоря уж о том, чтобы съесть.
В первый раз он казался смущенным.
— Неужели? Я обязательно проконсультируюсь со своим врачом.
И тут я заметил, что Римб в полном одиночестве потихоньку метаморфирует в уголочке, и выглядела она при этом так прелестно, что я немедленно присоединился к ней.
— Не обращай внимания.
Она почувствовала, как ее сердце быстро забилось и ей стало зябко. Его рот. В конце концов, какими искусными ни были бы химики, им не удалось бы проанализировать и воспроизвести точно такой же привкус. Вряд ли. Вкус индивидуален. Но вкус — лишь одна сторона вопроса, была также и другая. Ей не терпелось проверить зародившееся подозрение. Она подошла к кушетке и вытащила из-под нее пистолет.
Robert Sheckley
— Что это, — спросил он, глядя на ее руки, — пистолет? Как трагично.
— Я раскусила тебя.
«The Day the Aliens Came»
— А что, собственно, было раскусывать? — захотелось узнать ему, спокойному, с крепко сжатым ртом и моргающими глазами.
1995
— Ты лгал мне. Тебя не было здесь недель восемь, если не больше.
— Неужели? Где же я, по-твоему, был?
— С Алисой Саммерс, конечно! Голову даю на отсечение, что ты и сейчас с ней.
— Как это? — спросил он.
— Я не знаю Алису Саммерс, никогда не встречала ее, но думаю позвонить ей прямо сейчас.
— Сделай милость, — ответил он, глядя ей в глаза.
— И позвоню.
Она двинулась к телефону. Рука ее тряслась, так что еле удалось набрать номер. Ожидая, пока на том конце провода снимут трубку, они смотрели друг на друга, он с видом психиатра, наблюдавшего за необычным феноменом.
— Моя дорогая Марта, — нарушил он молчание, — тебе необходимо…
— Сидеть!
— Моя дорогая Марта, — не унимался он, — чего ты начиталась?
— Все о марионетках.
— Об этих куклах? О господи, Марта, мне за тебя стыдно. Это все глупости. Я заглядывал туда.
— Что?!
— Ну, разумеется! — крикнул он облегченно. — У меня так много общественных обязанностей, и потом, как ты знаешь, моя первая жена приехала из Индии и требовала, чтобы я уделял ей время, и я подумал, как прекрасно было бы иметь свой дубликат, лишь бы не тратить на нее время и сбить ее с моего следа, ведь здорово, правда? Но все это лишь мечты. Одна из праздных фантазий, уверяю тебя. А сейчас положи трубку и давай выпьем вина.
Она стояла, глядя на него. Уже почти положила трубку, поверив ему, пока до ее сознания не дошло слово «вино». Тут она встряхнулась и сказала:
— Подожди. Но ты не можешь со мной разговаривать! Я положила тебе в вино яд, достаточно, чтобы отравить шестерых. У тебя же ни малейшего признака. Это что-то доказывает, не так ли?
— Да ничего это не доказывает. Доказывает лишь, что аптекари ошиблись, дав тебе не ту бутылку, только очень похожую. Мне жаль тебя разочаровывать, но я чувствую себя прекрасно. Отключи телефон и будь умницей.
Она все еще сжимала в руке трубку. Из нее донесся голос: