- Да никто не побеждает, дурья башка! - воскликнул чинджер. - Или, точнее говоря, каждая сторона утверждает, что побеждает именно она, а это, в сущности, сводится к тому же самому. Почти во всех уголках галактики идут бои. Потери ошеломляющие, даже если принять в расчет инфляцию.
- Император очень любит эту войну, - вздохнул Билл. - Он будет продолжать ее, сколько сможет. Она способствует подъему экономики и дает работу множеству людей. Особенно нам, солдатам.
- Но ведь мы с тобой знаем, что война бессмысленна, что ее не могут выиграть ни те ни другие. Продолжать ее - значит действовать наперекор всякой логике.
- Ну, военное мышление никогда не отличалось логичностью, - сказал Билл. - А как ты узнал, что я здесь?
- Мы перехватывали ваши радиопереговоры, и из них я узнал, что ты на этом корабле, - сказал чинджер, усевшись на свой хвостик и откинувшись назад. - Вот и решил заглянуть сюда и посмотреть, как продвигается твоя миротворческая миссия.
- Признаться, в последнее время у меня как-то руки до этого не доходили, - уклончиво сказал Билл.
- Что может быть важнее, чем положить конец этой бессмысленной войне? - возразил Трудяга. - Нет ничего важнее.
- У меня голова была занята только тем, как бы выжить, - сказал Билл. - Я только и делал, что давил инопланетян да старался увернуться от старухи с косой. Ни на что больше времени не было.
- Насколько я помню, ты взялся сеять распри и вести пропаганду в нашу пользу, - сказал чинджер. - В обмен за это ты получил новую ступню. Кстати, о твоей ступне - что с ней случилось? И чем это у тебя заканчивается нога? Ничего безобразнее я в жизни не видел. Кажется, такие штуки есть у одного крупного млекопитающего серого цвета.
- Это длинная история, - ответил Билл. - Я обменялся ступнями и остался вот с этой.
- Не исключено, что я мог бы достать тебе новую ступню в обмен на стратегическую информацию и военные секреты. Никакого смысла в них все равно нет, но у нас начинает зарождаться класс военачальников, таких же глупых, как и ваши. Вот что самое ужасное в этой войне.
- Вообще-то от этой ступни есть, оказывается, кое-какая польза, - сказал Билл, постукивая ею по полу. - В нашем нынешнем отчаянном положении удобно всегда иметь при себе давилку для инопланетян.
- Ну, дело твое. Но я действительно хотел бы видеть с твоей стороны более конструктивные миротворческие действия. Я подвергаю себя немалому риску, вступая с тобой в контакт, и за это ты мог бы склонить в нужном направлении хоть кого-нибудь.
- Но я принял участие в мятеже.
- Это правильный шаг, - одобрил чинджер. - Эрозия власти способствует независимому мышлению.
Если народные массы начнут подвергать сомнению действия тех, кто рвется к власти, мы, возможно, сумеем порвать цепи тупоумия, которыми скованы и которые не дают нам покончить с этим идиотским конфликтом.
— Я чувствовал, Строитель, что у вас непростая ситуация…
- Ах да, - вспомнил Билл, - могу сообщить тебе, куда направляется корабль и какой груз на борту. Должно быть, это секретные сведения.
Его душа сейчас освобождалась. Каждая фраза, как лопатой, снимала с души часть груза; он давил все слабее, и до полного освобождения путь был так прост: нужно было только говорить, говорить, говорить…
- Такой секрет вряд ли может представлять интерес, - сказал чинджер, - потому что вы скорее всего не протянете столько времени, чтобы успеть покинуть эту планету. Но все равно давай.
— …но что я мог?.. Сейчас я понимаю, что тревожиться было глупо. Чего проще? — связался бы с вами, поинтересовался бы — как дела. И все! И можно больше не думать об этом… Нет — я чего-то ждал. Оно не отпускало меня, а я все ждал, потому что не хотел грузить на вас еще и свою тревогу… И вот, представьте себе — в моем душевном состоянии — в постоянном усилии гнать от себя дурные мысли — приходит факс с заказом на эти два деревянных бруса. И я вдруг понимаю, что это — для креста… Что я мог подумать? — Матвей Исаакович улыбнулся очень мягко. — Я испугался за вас — и вот я здесь.
- Мы направляемся на бету Дракона, - сообщил Билл. - И везем груз окры.
Можно было взять лист бумаги — и нарисовать, чтобы Матвей Исаакович на плане увидел, где будет стоять крест. Но сейчас информация для ума не годилась. То, что не прошло через сердце — паллиатив; а любой паллиатив — это погреб, где в прохладе и покое ждут своего часа зерна сомнений. Ждут, когда ты ослабеешь, чтобы выдать тебе полной мерой… Нет, он заслужил пережить эту информацию, воспринять ее сердцем. Тогда его уже ничто не поколеблет и не остановит.
- Я так и знал, что эта информация не представляет интереса, - сказал Трудяга. - В районе беты Дракона нет ничего, кроме свалки разбитых космолетов. Мы там всыпали вам как следует. Жаль, что я так ненавижу эту войну, а то бы непременно гордился нашей победой. А окра зачем? Лакомство для измученных солдат?
Н встал — и они пошли к храму. Они шли неторопливо, с покоем в душе. Как на расстрел, почему-то подумал Н, но это сравнение было нелепо; даже непонятно, какая ассоциация его родила. Храм поднимался им навстречу, заслоняя тающее, теряющее последние краски небо. В храме они пошли быстрее — так получилось. Они не смотрели на колонны, которые старались казаться выше, чем они есть, на серое пятно исчезнувшей фрески. Там, впереди, в пластах солнечного света, почти зримо сгущалась энергия. Еще мгновение — и она материализуется…
- Да нет, скорее хобби нашего капитана, - ответил Билл. - Он выращивает ее, а сам не ест.
Чудо происходит в душе, больше негде. Если душа слепа — не помогут ни глаза, ни самые совершенные технические приспособления.
- Никогда мне не понять вас, людей, - воскликнул чинджер, воздев вверх три руки и почесывая брюшко четвертой. - Вечно вы совершаете действия, лишенные какого бы то ни было смысла.
- Ну, это не совсем лишено смысла. Мой пес любит окру.
Поднявшись по трем ступеням, Н прошел по доскам настила в центр солеи. Глянул по сторонам, прикинул. Да, он стоял точно в центре. Тогда он показал Матвею Исааковичу: вот здесь. Как-то так получилось, что с тех пор, как он убирал скопившийся за десятилетия мусор… нет, нет — если совсем точно, то с тех пор, как ставил строительные леса, Н ни разу не поднимался на солею. Не было нужды. Он помнил, что здесь под досками настила мраморный пол выложен простым спиральным узором. Во время потопа только этот настил не был смыт, но Н не сомневался, что стоит над центром спирали. Талант, знаете ли, — многофункциональное понятие. Он гарантирует и точный глазомер. Да если бы даже я был слеп, подумал Н, я бы точно почувствовал это место.
- Вот именно, - подхватил Трудяга. - Ты знаешь, что люди - единственные существа во Вселенной, которые держат других существ в качестве домашних животных? Поневоле задумаешься.
По лицу Матвея Исааковича он понял, что тот не поспевает за ним. Матвей Исаакович все еще был во власти чувства; он пока не мог думать, а может быть и не хотел. Ну и ладно, сейчас поймет.
- Я об этом как-то не думал, - сознался Билл.
Н поднял тяжелую доску — и оттащил ее в сторону. Я не ошибся, убедился Н, центр спирали был перед ним. Вокруг был мрамор, а этот небольшой квадрат чернел обгорелым деревом. Весной, в самом начале, я видел этот квадрат, припомнил Н, но тогда я не придал ему значения. Даже когда только что оттаскивал доску, не представлял, как он выглядит. Теперь вижу — все сходится.
- Кто-то идет сюда, - сказал чинджер. - Мне надо уходить. Не знаю, приду я еще или нет, потому что наша команда рвется поскорее улететь с этой опасной планеты. Но я хочу, чтобы ты знал: даже если ты погибнешь и мне от тебя больше не будет никакой пользы, ты был довольно симпатичным человеком, насколько это возможно для человека.
- Спасибо, - отозвался Билл. - Взаимно, крошка.
Просвет в настиле был слишком узок, и Н взялся за соседнюю доску. Матвей Исаакович спохватился — и помог ему. Затем они убрали доску и с другой стороны. Н взглянул на Матвея Исааковича, встал над черным квадратом лицом к центральному нефу — и распростер руки. И закрыл глаза. Потому что пространство перед ним было наполнено отчаянием и одиночеством. Видеть это… Нет. Только Он мог смотреть этому в глаза, потому что только Ему было дано утешить эти страждущие души. Каждую. Не всех скопом, а каждую. Только Он мог сказать каждому: ты не один. Неужели и я когда-нибудь смогу почувствовать Его, и пустота, в которой моя душа уже отчаялась найти опору…
- Если выживешь, не забудь и дальше сеять распри, - сказал Трудяга, проткнув насквозь металлический корпус корабля и готовясь шмыгнуть в дыру. - Ну, а если не выживешь, можешь забыть.
Н вдруг вспомнил: Мария… Он ее не видел и не чувствовал, но он знал, что она здесь. И в душе, и вокруг. Она заполнила собой все — вот почему привычная власяница одиночества исчезла. Как же я пропустил тот момент, когда Он взял меня за руку?..
- Что это было? - спросил вошедший Ухуру. - По-моему, я видел, как кто-то прошмыгнул мимо меня. Ты с кем-то разговаривал?
Не отпускай, не отпускай…
- Да нет, ни с кем, - солгал Билл. - Я читал вслух номера на предохранителях.
Чувство уже таяло, исчезало. Ну почему Ты не подарил мне хотя бы тактильного ощущения Твоей руки? — тогда я бы помнил его до последнего мгновения своей жизни…
- Стекло у меня в шлеме опять запотело, ни черта не видно, - пожаловался Ухуру, пытаясь протереть стекло перчаткой снаружи. - А от этих идиотских лампочек на макушке одни только блики. Жаль, что их нельзя отключить. Они мне совершенно не нужны - разве что в темноте.
Прощай.
- Я почти кончил с предохранителями, - сообщил Билл.
Н заставил себя открыть глаза, заставил себя улыбнуться — и с улыбкой повернулся к Матвею Исааковичу. Показал: станьте на мое место. Затем развел руки Матвея Исааковича в стороны и повернул их ладонями вверх. Несколько секунд Матвей Исаакович невидяще смотрел перед собой, потом закрыл глаза. Н увидел, как побелело его смуглое от природы лицо, как отвердели черты. Потом все это стекло с лица, кровь вернулась к нему — и лицо стало обычным. Когда Матвей Исаакович открыл глаза, в них уже нельзя было прочесть что-либо, кроме дежурной доброжелательности. Он уже вернулся. Он опять был готов жить среди людей…
- Плюнь на предохранители, - сказал Ухуру. - Сейчас нам срочно нужна фольга. Пора тебе возвращаться в пещеру, навстречу неминуемой гибели.
Н проводил его до машины. Среди охранников был и тот крупный парень, который когда-то встретил Н на пороге особняка Матвея Исааковича. Теперь он был в пиджаке, но пистолеты были при нем, этого не скроешь.
— Я вот что подумал, — сказал Матвей Исаакович, держась за открытую дверцу машины, — может быть, для креста взять ливанский кедр? Я бы послал самолет; ребята за пару дней обернутся…
Матвей Исаакович не стал объяснять, мол, не исключено, что крест Господень был сбит именно из тамошнего кедра. Оно и так понятно. В этом приближении к преданию был определенный смысл. И даже красота. Красота решения. Но под чертежом, в сноске, было написано: дуб. Все должно быть так, как должно быть.
Глава 15
Н качнул головой: нет.
— Ну что ж… — После того, что произошло с ним в храме, Матвею Исааковичу все еще трудно было говорить.
- Возьми этот огнемет, - сказал Моу, когда Билла снаряжали в путь. - Я его сам сделал из насоса для прокачки унитазов.
- А вот несколько гранат, - сказал Ухуру. - Имей в виду, обращаться с ними нужно поосторожнее. Постарайся ни на что не наткнуться. Их можно повесить на пояс.
XIX
- Возьми у меня один из ножей, - предложила Рэмбетта. - Только не этот, он у меня самый лучший, самый любимый. Знаешь, сколько глоток я им... В общем, кроме него, можешь взять любой. Ведь ты скорее всего живым не вернешься, и я не хочу потерять еще и мой самый лучший нож. Ты ведь понимаешь?
Два дубовых бруса привезли на следующий день. Дерево было тяжелым. Н знал, что оно будет тяжелым, но чтобы настолько… Перекладина — куда ни шло, но столб поначалу показался Н вовсе неподъемным. Ничего, это от неожиданности, успокоил он себя; сообразил, как ухватиться сподручней, собрался — и дело пошло.
- Да, да, - тупо пробормотал Билл. Он уже ничего не понимал: все мысли были вытеснены страхом.
Верстак в сарае был коротковат для столба, поэтому для начала Н сбил козлы. Теперь столб нигде не провисал; казалось, что равновесие угомонило его характер. Но Н знал, что это не так. Еще предстояло найти к нему подход, чтобы жесткость столба из препятствия стала его достоинством.
- Не забудьте провести наблюдения, о которых я говорил, - напомнил Кейн. - Мне нужен ясный и подробный доклад о вашей встрече с инопланетянами.
У Н не было столярного опыта, всему приходилось учиться на ходу, поэтому до полудня он не продвинулся дальше подготовительных работ. Ничего, добродушно думал он, Робинзон Крузо тоже был лекарем, а не плотником и не земледельцем, а поди ж ты — как обустроил он свой мир! И я смогу. Куда спешить? Времени впереди — не меряно.
- А куда мне идти? - жалобно спросил Билл, ответив идиоту-андроиду неприличным жестом. - Кто-нибудь знает, где искать эту фольгу?
- Она, наверное, хранится на складе, - сказал капитан Блайт. - Вы его сразу найдете - он за реакторной, где все эти мерзкие инопланетяне.
Конечно, можно было бы вызвать со стройки умельца, тогда все сразу стало бы легко и просто. Но эту мысль, едва она проклюнулась, Н тут же и похерил. Есть дела, которые нельзя передоверить никому, которые должен сделать сам. Это не написано на них — это надо чувствовать. Их надо сделать самому, потому что только они материализуют нашу жизнь, только они убеждают, что ты есть; что твоя жизнь — не фантом.
- Замечательно, - пробормотал Билл. - А как выглядит эта фольга?
- Это анодированный алюминий, - объяснил Ухуру. - В листах длиной метров шесть и шириной метров пятнадцать. Они скорее всего скатаны в рулоны.
Он посидел возле открытой двери сарая. Потом даже рубанок взял в руки, но тут же отложил. Сегодня он еще не был готов приступать к работе. Не было свежести. Не было желания. Зато было — не страх, нет — но побаивание. Сегодня я еще не готов, думал Н, поглядывая на тяжелый от внутреннего напряжения столб. Мы пока врозь, поэтому он мне кажется таким неприступным. Надо дать ему войти в меня, слиться со мной — тогда и у меня не будет опаски, и он не станет упираться, примет все, как должное.
- Погодите! - воскликнул Билл. - А как я их потащу?
После обеда Н взял долото и молоток — и пошел в храм. Промерил квадрат с обгорелыми остатками дерева. Квадрат точно совпадал с сечением креста. Значит, если снять рубанком с каждой грани креста 7–8 миллиметров, то будет в самый раз: и крест войдет без труда, и скрепляющий раствор получит достаточно свободы, чтобы обнять комель в последнем каменеющем усилии.
- Под мышкой, - посоветовал Ухуру. - Они очень тонкие и совсем не тяжелые.
Как Н и ожидал, вырубать долотом остатки прежнего креста было непросто. Обгорелый слой оказался тонким; дальше пошел цельный дуб, как понял Н — пропитанный какой-то гадостью. Долото не врезалось, а вминалось в дерево; каждая отнятая у него щепочка воспринималась, как победа. Долото быстро тупилось (конечно, это была не немецкая сталь, а какая-нибудь польская дрянь с ворованным брендом), но Н не испытывал досады от того, что ходил к точилу. Это время он употреблял на восстановление душевного равновесия. Не дергайся, говорил он себе. Это всего лишь дурная работа, обычный рабский труд. Ее ты не облегчишь и не сделаешь интересной своею хваленой интуицией. Ее нужно просто сделать. Ну — не интересно, признаю. Вот если б стоял вопрос: кто кого, тогда другое дело. Но тут нет борьбы; и победитель известен изначально. Поэтому придумай интерес…
- Может, и не тяжелые, но они же длинные, - сказал Билл. - Даже если они скатаны вдоль, все равно рулон получается в шесть метров длиной. Мне придется тащить его волоком и при этом отбиваться от инопланетян. А если фольга погнется или изомнется?
Это примитивное рассуждение рассмешило Н. Зачем придумывать то, что уже есть? Интерес был, он был всегда, только он был немного дальше. Ты не ковыряешься в окаменелом дереве, напомнил себе Н, ты строишь храм. Это было просто и удивительно, как пробуждение. Ты строишь храм, ты строишь храм…
- И думать не смей! - вскричал Ухуру. - Это калиброванная фольга, изготовленная с величайшей точностью и очень малыми допусками. Наверное, надо послать кого-нибудь тебе в помощь. Есть добровольцы?
Наверное, он действительно устал, потому что уже не замечал ничего вокруг, и не видел, что к нему подходил Искендер. Когда Искендер возвратился, в его руках была тяжелая дрель с длинным сверлом для дерева.
- Только не я, - простонала Киса. Она оказалась единственной, кто хоть как-то откликнулся на предложение вызваться добровольцем: остальные только поспешно попятились.
— Шеф, — сказал Искендер, — на какую глубину вы так увлеченно пробиваетесь?
- Не отвечайте все сразу, - сказал Ухуру. - Может быть, кинем жребий? Вот соломинки.
Н поднял голову, все понял и улыбнулся. И показал на ленте рулетки: полметра.
- Знаю я эти твои соломинки, - заявила Рэмбетта. - Убери их с глаз долой.
Искендер пометил на сверле.
- Ну, ладно, - сказал Ухуру. - У меня есть другие. Он выложил на стол нарезанные пластиковые трубочки, указал на одну, которая была короче других, взял их в руку и перемешал, чтобы не было видно, которая короче.
— Подвиньтесь…
- Ну, это, по-моему, справедливо, - неохотно признала Киса, выбирая себе соломинку.
Дрель была мощной, но Искендеру пришлось навалиться всем телом, чтобы сверло зацепилось и стало погружаться в дерево. Когда из-под сверла появился дымок, Искендер вытянул его и макнул в заготовленное ведро с водой. Вода зашипела.
- Конечно, раньше жить мне было куда легче, - пожаловался капитан Блайт, зажмурив глаза и вытягивая соломинку. - Если предстояла неприятная работа, я всегда мог отдать приказ какому-нибудь бедняге. А эти демократические процедуры мне очень не по душе.
— Со своим дерьмовым долотом вы бы тут горбатились до завтра, — сказал Искендер.
- У меня короткая! - радостно вскричал Мордобой. - Я с тобой, Билл! Нам мало что светит. Ты готов умереть как мужчина?
- Ну, не совсем, - признался Билл.
Вторая и третья дырки дались ему так же трудно, а потом дело пошло веселей. Утратив цельность, структура дерева прямо на глазах теряла способность к сопротивлению. Какие-то десять минут — и нет проблемы. Оставалось подчистить стенки и углы. Тоже не подарок: в узком пространстве пристроиться было непросто, а чем глубже — тем сложней…
- Что ж, такова судьба солдата, - торжественно произнес Ухуру. - И так и сяк подыхать - либо в казарме от скуки, либо на поле битвы от руки врагов. Вообще-то я бы и сам с вами пошел, только мне нужно все приготовить для установки экранов - на случай, если вы все-таки ухитритесь вернуться живыми.
Искендер был доволен собой.
- Премного благодарен, - насмешливо отозвался Билл, от которого не укрылась нотка трусливого лицемерия в его голосе.
— Если позволите, шеф, я поделюсь умной мыслью, — сказал он. Н кивнул. — Каждый должен заниматься своим делом. Ваше дело…
- Мне нужен огнемет, Моу, - заявил Мордобой. - Без огнемета я туда не полезу.
Искендер поискал определение — но не смог найти. Это его удивило. Оказывается, вот так конкретно он не думал об Н. Возможно, он вообще не думал об Н, как о человеке. Н был для него функцией, везунчиком; даже не везунчиком, а чудиком, которому повезло, как одному на миллион, а он так нелеп, что даже не понимает своего счастья; а уж как распорядился этим счастьем… Но и эту мысль Искендер забраковал, потому что и он был не чужд красоте. Мало того, когда-то он мечтал посвятить красоте свою жизнь. Ну — не вышло. Но умом он понимал, что ради красоты, ради мечты можно отдать… нет, конечно же не столько, сколько, по прикидкам, было в кладе. А уж там было! — сомнений нет. Вон какую стройку потянул. И вчера Матвей приезжал; все сходится. Но я бы так не смог, признал Искендер. Конечно, чем-то мог бы и пожертвовать… Но как подумаешь, что ведь это — исполнение любой мечты… Вот потому-то оно досталось ему, а не мне, вдруг понял Искендер. Если Бог есть — он неплохо разбирается в людях. Хотя… после того, как в дело вмешался Сатана, в человеческой душе поди разберись. Мы уже не то, что задумал Бог. Но чем! — скажите мне — чем я хуже этого нелепого старика?..
- Вот этот я сделал из агрегата к холодильнику, - гордо сказал Моу. - Осторожнее, он заправлен ракетным горючим.
Если нет положительного решения — всегда выручит ирония.
- Дай-ка свой хороший нож, Рэмбетта, - попросил Мордобой. - Он мне пригодится.
- Ни за что, - огрызнулась Рэмбетта.
— Ваше дело… — повторил Искендер, поднял руки вверх и взглянул в далекий купол. Но когда он опять взглянул на Н, его взгляд был мягок, почти ласков. — Ваше дело — исполнять волю Провидения. Вы поводырь; ваша роль по плечу только вам. Вам одному. А выковыривать из пола окаменелое дерево может любой. И чем меньше у него будет здесь, — Искендер постучал указательным пальцем по своему низкому лбу, — тем проще ему будет с этим делом справиться. Вот так, шеф. Занимайтесь-ка своим делом. А к этой мутоте я приставлю одного мужичка — есть у меня подходящий на примете — он все исполнит в лучшем виде. И при этом даже не заметит, как это несподручно.
- Но если они не вернутся, он тебе все равно не понадобится, верно? - рассудительно заметила Киса. - Дай ему нож.
- Ты не знаешь, что это за нож! - вскричала Рэмбетта. - Его вручила мне мать на церемонии совершеннолетия, когда я получила свою первую летучую мышь. Это у меня единственная память о ней и о том прекрасном мире, который теперь так далек. Мордобой, ты бы мог отдать свой топор?
Н почувствовал облегчение. Сам бы он ни за что не отступил, хотя его уже тошнило от этого ковыряния. Это было не упрямство и даже не смирение, — какое уж тут смирение, если в душе не осталось ничего, кроме протеста! — это была тупая бездумная инерция. И жалкие попытки самообмана. «Я строю храм…» — передразнил он себя, и с благодарностью кивнул Искендеру.
- Еще чего? - возмутился Мордобой. - Но нам нужен этот нож. Давай-ка его сюда, не то сам возьму.
Следующее утро он посвятил заточке лезвия рубанка. Конечно, не все утро, но часа полтора — точно. Это была сталь, с которой стоило повозиться. Точильный камень был мягче ее, он только гладил. Даже уродливые полоски на лезвии — следы выщербленного грубого точила — не поддавались его воздействию. Но Н знал, что это не так, что это только впечатление. Он гладил и гладил камнем лезвие, и как-то незаметно оно уступило, расслабилось и выровнялось, а край лезвия так истончился, что уже трудно было разглядеть, где заканчивается сталь, а где уже воздух. Тогда Н взял другой точильный камень, гладкий, как полированный мрамор. Теперь он полагался уже не на глаза, а на чувство. Ему не было скучно — ведь каждое движение приближало его к совершенству. Как жаль, с улыбкой думал он, что у меня есть цель, что я готовлю эту сталь для работы с деревом. Вот если бы у меня не было практической цели и было бы много дней впереди, — как бы порезвилась, как бы порадовалась и отдохнула моя душа!
Потом он приладил лезвие в рубанок. С этим он тоже не спешил, погружал лезвие в паз буквально по долям миллиметра. Оно еще не было видно над плоскостью рубанка — но оно уже было над ним! — и в этот момент Н зафиксировал его крепежным клином.
Пора.
Вот чего не было — он ничего особенного не ждал и совершенно не волновался. Не с чего. Разве он усомнился хоть на секунду, что обстрогает этот столб? Не в этом же дело…
- Ну зачем мы ссоримся? - простонала Киса. - Неужели нам мало врагов, чтобы еще ругаться между собой?
Рубанок легко скользнул по дубу; тончайшая, почти прозрачная стружка закипела серпантином. Н взял ее пальцами, вдруг вспомнившими былую лечебную работу. Стружка была невесома и лишена информации. Этого Н не ждал. Что угодно — только не это. Тогда Н положил руку на брус и прислушался к ощущению. И брус был пуст. Это был просто кусок дерева. Хорошо, что я это заметил сейчас, подумал Н. Правда, и потом было бы не поздно, но лучше, когда все узнаешь вовремя. Теперь я знаю, что должен наполнить тебя. У нас впереди много времени, мы успеем. Конечно, уж в этом-то я мог бы положиться на Христа, но кто может сказать, когда у Него до тебя дойдут руки? Я не претендую на много, не в моей власти наполнить тебя Святым Духом, но сделать из тебя Крест, а не просто две скрепленных деревяшки, — это, пожалуй, я смогу.
- Это нервы, - сказал Кейн. - Типичная человеческая реакция на непреодолимый страх - кидаться на всех, кто оказался поблизости.
Он вдруг понял, что берется за работу папы Карло — и рассмеялся от души.
- По-вашему, я трусиха? - вскричала Рэмбетта. - Все вы, мужчины, одинаковы, даже андроиды. Значит, если я женщина, то у меня кишка тонка? Я вам покажу! Давай мне свой огнемет, Ухуру, я иду туда. Если эти двое неуклюжих недотеп - наша последняя надежда, то не видать нам фольги и можно сразу сдаваться.
Он не спешил и до вечера управился лишь с черновой обработкой. Весь следующий день он добивался идеальной поверхности граней и скруглял ребра. Он не знал, как это делается, но быстро сообразил — и получилось очень хорошо. Потом он стал полировать. Потом он вспомнил, что на перекладине должна быть надпись. Он знал несколько канонических вариантов; у каждого был свой подтекст, свой особый смысл. Но подтекст и особый смысл — это всегда политика, значит — след не Бога, а человека. Отпечаток его страстей. Нет, нет, все должно быть просто и ясно. Как все, к чему прикасался Он. Нужно просто назвать. Это будет как дверь, за которой каждый откроет свой мир. Назвать — и все… И он вырезал на перекладине «IC ХС». Просто и ясно. Просто и ясно… Время уплывало неторопливо, оно не мешало, не стояло над душой. Время набралось терпения, но не показывало этого, и потому Н не замечал его. Иногда вспоминал о нем — но тут же и забывал. И ни о чем, кроме того, что делали его руки, не думал.
- Ну-ка, покажи им, на что способна настоящая женщина! - поддержал ее Киса. - Ур-р-а-а!
Вот так бы всегда…
- Не отдам я огнемет, - сказал Ухуру, крепко прижав его к себе.
- Возьми вот этот, - предложил Моу. - Я сделал его из кое-каких радиодеталей и гигиенического пакета на случай качки.
Это была не мысль и даже не желание. Это была точка. Он побывал в раю; сейчас он осознал, что, оказывается, уже не раз бывал там — вот так ему повезло. Это подсказывает не сердце; ты оказываешься в раю всякий раз, когда время перестает существовать. Наверное, там бывает каждый, но не всем везет — не каждый осознает это. А мне повезло: я вдруг прозрел, я все-таки понял, где находился, где все еще нахожусь. Я уже на пороге; еще шаг — и переступлю его; но не жалею об этом. Впрочем — нет: чуть-чуть жалею. Потому что чувствую, как оно уже тает во мне — это переживание рая. Конечно, я буду помнить, что побывал здесь, но разве информация заменит живое чувство?..
- А вы, недотепы, что стоите разинув рот? - крикнула Рэмбетта, хватая огнемет. - Пошли!
- Пошли! - заревел Мордобой, со свистом рассекая воздух топором. - Кровь и смерть! Вот потеха!
И опять — как совсем недавно — где-то на дне сознания стало проявляться и всплывать: Мария. Его соломинка, его альтернатива; дар Господень… И как тогда — Н остановил процесс — а затем заставил эту мысль погрузиться в то неосознанное, из которого она сформировалась. Не называть. Даже не думать об этом. Потому что мысль легко прочесть, и тогда ты станешь не только уязвим, но даже и беспомощен.
Билли неохотно двинулся за Мордобоем и Рэмбеттой к шлюзовому коридору, где они громкими криками и несколькими точными ударами разбудили сладко спавшего Ларри. Билл с облегчением заметил, что Трудяга, покидая корабль, закрыл за собой загрузочный люк.
Наконец пришло время собрать крест.
- Я первая, - заявила Рэмбетта, распахнув люк ногой и обдав коридор длинным языком пламени. - Вы двое идите за мной. Не шумите и не стреляйте, пока не выберемся из коридора. Я не желаю, чтобы меня поджарил какой-нибудь идиот, которому не терпится пострелять.
Н вставил перекладину в паз (она вошла очень плотно, не болталась), затем закрепил ее длинным, мощным болтом. С тыльной стороны конец болта торчал; не много, но не меньше дюйма. Н взял ножовку, чтобы спилить его заподлицо, однако зубья ножовки безжалостно выдавали ее преклонный возраст. Работа предстояла скучная и тупая. Срежу на месте «болгаркой», решил Н.
Билл с радостью последовал ее указаниям и нырнул в дымящийся узкий коридор впереди Мордобоя: он подумал, что самое безопасное место будет посередине. Пробираясь по темному коридору, он размышлял о том, что на самом деле он вовсе не трус. Это всего лишь разумная стратегия - нужно принимать во внимание все факторы, способствующие выживанию, и тщательно их взвешивать. И не высовываться зря.
Он взялся за верхушку креста, приподнял — и тут же опустил на место. До чего тяжел! Как же я не подумал, что если даже один столб казался мне неподъемным, то вместе с перекладиной…
- Приготовиться! - сказала Рэмбетта, когда они приблизились к входу на станцию. - Ставим огневую завесу и выскакиваем. Считаю до трех. Раз! Два! Пошли!
Нормальное решение напрашивалось: сходить к храму и привести с собой четверых мужиков. Они отнесут крест на место — и не придадут этому никакого значения. Что крест, что кирпичи — им все едино. Крест, впрочем, интересней — все же коллективный труд…
Билл немного задержался, потому что ждал команды \"три\" - как послушный солдат, привычный в точности выполнять приказы. Но когда Мордобой могучим ударом вытолкнул его в вестибюль станции, он нажал на спусковой крючок огнемета и обдал все вокруг пламенем.
Нормальное решение — но Н даже на миг не задержался на нем. Ведь он сразу знал, что отнесет крест сам. Это не обсуждалось. Он просто это знал, вот и все. Даже не пришлось для самоутверждения вспоминать одно из правил, которые когда-то установил для себя: есть вещи, которые ты должен сделать сам. «Дуб — дерево. Роза — цветок. Олень — животное. Воробей — птица. Россия — наше отечество. Смерть неизбежна.» И есть вещи, которые ты должен сделать сам.
- Попал! - заорал он. - Смотрите, как горят!
Правда, истины ради следует признать, что разум подсказал еще один вариант (он тоже был на поверхности): разобрать крест и отнести порознь столб и перекладину. Но у этой мысли не было шансов. Ни одного. Если мысль подсказана слабостью — она не обсуждается. Я устал, — поставил диагноз Н. Я устал — и оттого малодушен. Всю жизнь я то боролся со своим малодушием, то мирился с ним. А как же не мириться? — ведь это моя сущность. Нравится мне это или нет — я такой. Уж лучше быть с собою в компромиссе (биология называет это симбиозом, а психология — сожительством), чем заниматься самоедством.
- Это скафандры горят, - сердито сказала Рэмбетта. - Никаких инопланетян тут нет.
Был конец дня. Солнце уже не жгло. Где-то на задворках мозга выглянула очередная малодушная мыслишка: сейчас пойти отдохнуть, а утром со свежими силами… Да откуда им будет взяться, этим свежим силам, если я измочалюсь ожиданием завтрашнего утра? Ведь за вечер и за ночь я сто раз пожалею, что не сделал это сразу!..
- А что, если они прятались в скафандрах? - принялся оправдываться Билл. - Наверняка так и есть - они только и ждали, пока мы подойдем поближе, а потом выскочили бы наружу и кинулись бы на нас. Тут бы нам и конец.
Вот если б я курил, насмешливо подумал Н, я бы сейчас посидел на верстаке рядом с крестом; я бы покуривал — и никуда бы не спешил. И ни о чем не думал. Созревал. И взялся бы за крест только тогда, когда бы почувствовал, что готов. А так получается нескладно: я знаю, что не готов, и ждать не могу…
- Не иначе, - сказала Рэмбетта. - Только я в это поверю не раньше, чем ты пройдешь проверку умственных способностей.
- Солдаты не проходят проверку. Только офицеры, - объяснил Билл.
Он прислушался к себе. Тело молчало. Хотя нет — ноги, налитые дневной усталостью, которая стекла в них, разбухли и гудели. Им было тесно в сапогах. Н стянул сапоги и задохнувшиеся портянки. На отекших ступнях складки портянок отпечатались багровыми рубцами. Н прошелся голыми ногами по глинобитному полу, вышел во двор. Ступни зарылись в прогретый солнцем пух тончайшей пыли. Земля приняла в себя человеческий избыток, ноги потеряли плотность, и все тело потеряло плотность и вес. Вот так. Вот чего мне недоставало. Вот теперь я знаю, что действительно готов…
- А вот в этом скафандре есть один жареный инопланетянин, - крикнул Мордобой, обследовав дымящиеся остатки. - И в этом тоже.
Он надел ватник, чтобы не изуродовать спину и плечи, подтянул крест по верстаку, и когда перекладина оказалась в воздухе, подсел под нее, примеряясь, как лучше за нее ухватиться. Всяко было неудобно. Плечевые суставы, давно потерявшие гибкость, запротестовали болью. Н осторожно опустил крест на верстак. Нужна веревка. Чтобы не ломать руки, чтобы вся тяжесть была только на спине. Закрепить крест, как рюкзак, и вперед…
Рэмбетта бросила на Билла восхищенный взгляд.
- Здорово ты с ними управился, - сказала она. - Прости меня за эту шутку насчет проверки. Наверное, тебе надо встать впереди и вести нас.
Веревки, обнаруженные им в сарае, были бельевыми; да других здесь и не могло оказаться. А мне нужен канат, уточнил свою задачу Н. Тонкий — но канат. Каната в сарае не могло быть, это ясно, однако это не остановило Н. Он начал поиск сначала, перебирая всю мелочь, которая попадала на глаза и под руки. Но теперь он искал не конкретную вещь, а подсказку, идею. И он получил идею почти сразу: какой-то никчемный ремешок вдруг напомнил ему, что на сеновале — на крюке под крышей — висит сбруя.
- Да нет, у тебя прекрасно получается, - поспешно ответил Билл. - Продолжай и дальше.
Н взобрался на сеновал. Лето выдалось такое, что сена запасти почти не удалось. Не беда; теперь, после ливня, трава опять пойдет в рост. Луг обещает столько прекрасных часов! — бездумных, свободных…
- Ну, тогда вперед! Через дверь и по коридору. Но сначала расчистим путь.
Сбруя была на месте, куда ж ей деться. Н внимательно ее осмотрел. Когда-то ей немало пришлось потрудиться: она и потерлась изрядно, и была перешита в четырех местах, но даже пропитанная конским потом, она нигде не коробилась, а потрескалась только подпруга — там была другая кожа. Почему так — Н не знал, потому что это была первая сбруя, которую он держал в руках. И это было то, что ему было нужно.
Мордобой ногой распахнул дверь, Рэмбетта швырнула в лее гранату, полученную от Ухуру, и отскочила назад. Сильнейший взрыв сотряс коридор, и в комнату повалили густые клубы дыма.
Из кожаных ремней он сделал две петли — на каждое плечо. Вовремя вспомнил — и сделал третью петлю: через лоб. Взнуздался; примерился, как получилось, чтобы нигде не болталось, чтобы натяжение всех ремней было равномерным. Кажется — все… Н опять подсел под крест, приладил ремни (под головной подложил платок) — и шагнул вперед. Комель креста еле слышно зашуршал по верстаку. Н наклонился вперед как можно ниже, чтобы крест горизонтально лег на спину, надеясь, выпрямившись, аккуратно опустить комель на землю. Но из этого ничего не вышло. Центр тяжести был ниже спины, вес легко превозмог усилие. Комель упал и тупо ткнулся в землю, счастье, что с небольшой высоты: голову так дернуло назад, что Н охнул. Перевел дыхание, повертел шеей — вроде бы ничего не повредил. Ну — с Богом…
- Здорово шумнули, - радостно сказал Мордобой. - А можно я тоже одну брошу?
Через двор он прошел почти легко. Легко по сравнению с тем, как представлял себе это. Но уже через метров тридцать шея стала неметь. Потом он почувствовал ноги. Н совсем не брал их в расчет, это как-то выпало из его внимания, а теперь он почувствовал в них пустоту. Сначала в мышцах, затем и в костях. Но природа, как известно, пустоты не терпит. Он ощутил, как икры заполняет вялость; вялость сгущалась, сгущалась, пока не окаменела — и вот тогда-то пришла боль. Настоящая боль.
- Гранаты надо беречь, - возразила Рэмбетта. Дым понемногу рассеивался. - Они могут нам еще пригодиться. За мной!
Н взглянул вперед. До храма было далеко.
Билл двинулся вперед, стараясь держаться как можно ближе к Рэмбетте и стиснув обеими правыми руками огнемет. Мордобой шел за ним по пятам. Они быстро, но осторожно направились вдоль по коридору, мимо дверей, тянувшихся по обе его стороны.
С молочной кислотой все равно не сладишь, только второе дыхание меня спасет, подумал Н. Только второе дыхание… Значит — ни о чем не думай, просто иди…
- Поднажми! - рявкнул Мордобой, подтолкнув Билла в спину. Мгновение спустя за первой из дверей прогремел взрыв.
- Мне показалось, там кто-то шевельнулся, - объяснил Мордобой. - Хорошие гранаты получаются у Ухуру.
Он постарался абстрагироваться от боли в икрах — и это ему почти удалось, но тогда он ощутил, что болят, хотя и не так сильно, передние мышцы бедер, и нарастает боль в мышцах живота, а под ними, внутри, образуется такая нехорошая пустота… опять пустота… добром это никогда не кончается… Печень выдавила из себя все запасы крови, давление раздувало сердце, как мяч, в открытых глазах была темнота. Я вышел из рая и возвращаюсь в рай… я вышел из рая и возвращаюсь в рай… Я должен продержаться, пока не придет второе дыхание…
- Хватит баловаться! - крикнула Рэмбетта. - Надо найти фольгу.
Он не успел — тело не выдержало: резкая боль в желудке сломала его пополам. Спазм — вот последнее, что он успел подумать, ощущая под коленями горячую твердую землю.
Еще две секунды спустя взрывы прогремели во второй и третьей комнатах. Мордобой виновато улыбался, а Рэмбетта дала команду остановиться.
- По-твоему, в каждой комнате что-то шевелится? - спросила она саркастическим тоном. - Если ты будешь и дальше расшвыривать гранаты направо и налево, у нас ни одной не останется к тому времени, когда они и в самом деле понадобятся.
Он очнулся… даже трудно сказать, отчего он очнулся. Вероятно, оттого, что в нем все пришло в норму. Самое главное — давление. Уже лет десять даже в экстремальных ситуациях его давление не поднималось выше ста пятидесяти. Очевидно, срабатывал внутренний ограничитель: от малоподвижного образа жизни его сосуды потеряли эластичность, возможно, местами даже склерозировались. Резкий скачок давления мог их запросто порвать. Вот тело и предохранялось. Что же такое со мной произошло, какая вожжа под хвост попала, думал Н, что я пошел против тела? Ведь знал же, что риск огромен. Сколько инсультов и инфарктов, сколько внутренних кровотечений, поставленных по этому сценарию, прошло через мои руки! — не счесть. И каждый был мне уроком. Именно так я их воспринимал. Потому что мое собственное здоровье (банальный случай: дитя войны) с детства было так хрупко… Я всегда знал свою норму, свои границы; знал, что мне можно, а чего нельзя. Всю жизнь я шел по узкой доске над пропастью; под ноги не глядел; не от страха (вот уж чего за мной никогда не водилось!), а потому, что мне было интересно то, что впереди. Я не глядел под ноги — и ни разу не оступился! Я втайне гордился этим, гордился своей самодисциплиной, а выходит, что дело совсем не в ней. Меня вели! Меня просто вели! Я должен был исполнить предназначенную мне роль — и мне не давали сорваться, чтобы я не испортил спектакля. Но как же так случилось, что сегодня, впервые за десятки лет (Н оглянулся на свою память — и не припомнил другого случая) я забыл о своей хваленой самодисциплине, забыл о необходимости соблюдать норму, — и попер, как трактор на забор? Неужели рука, которая вела меня, исчезла? Если это так, значит, моя роль закончилась, и меня, как уже ненужную марионетку, выбросили в пыльный чулан?..
- Не могу удержаться, - ухмыльнулся Мордобой. - Вот потеха. Ба-бах! Ба-бах!
Н попытался сориентироваться.
- Отставить! - приказал Билл, вспомнив, что был назначен полицейским. - Беречь гранаты!
Он лежал немного на боку, лицом в траве. Крест придавливал, но не сильно: он упирался в землю левым концом перекладины и комлем, и большая часть тяжести приходилась на эти опоры.
- Постараюсь, - проворчал Мордобой. - Очень трудно удержаться. Мордобой - настоящий солдат, машина для убийства. Не люблю сидеть без дела. Так и подмывает оттяпать кому-нибудь ноги. Смерть и кровь - вот это по-моему.
Тела Н не чувствовал.
- Да мы только просим тебя не слишком усердствовать, - сказала Рэмбетта, приближаясь к реакторной. - Хоть разгляди их сначала.
Одно из двух: или все в порядке (а это чудо, если вспомнить, что он перед этим пережил), или все очень плохо. Настолько плохо, что он уже ничего не чувствует. Или я уже умер? — подумал Н, — а все эти мысли и чувства — всего лишь ретроградные шуточки моего умирающего мозга?..
- Не уверен, что стоит их так уж разглядывать, - возразил Билл. - Я за то, чтобы истреблять их сразу.
Но крест придавливал реально. Или это тоже только кажется, так сказать, оставленный для убедительности фрагмент исчезающей картины?..
- Верно! - обрадовался Мордобой. - Вот как говорит настоящий солдат!
Но вот трава. Выгоревшие на солнце до белизны пересохшие крупицы гумуса. Муравей тащит через них, как по валунам, крылышко какой-то мошки. «И видимо таращит глаза перед собой…» Или в той строчке было как-то иначе?..
- Ого! - сказала Рэмбетта. - Посмотрите-ка. Дверь в реакторную еще держалась, но лишь еле-еле. В ней были прорезаны изнутри огромные щели, с краев их свисали капли расплавленного металла, похожего на жидкую лаву.
Трава не пахла. Но пахло муравьиной кислотой; видимо, муравейник был где-то рядом. Воздух был неподвижен; в нем уже ощущалось предчувствие вечера. Вот-вот проснется ветерок и погонится за стремительно падающим солнцем, и как всегда опоздает.
- У них, наверное, какая-то очень крепкая кислота, - сказал Билл. - Хорошо, что тут нет Кейна, - он обязательно потребовал бы, чтобы мы взяли образцы.
Нет, это еще не смерть; я помню, как она выглядит, подумал Н. А нормальное самочувствие объясняется просто: боль все-таки сорвала предохранитель, давление подскочило до ста восьмидесяти, в крови вспыхнул креатинфосфат, а от него — жиры, — и от этого огня тело получило столько энергии, что его проблемы были мгновенно решены. Огонь против огня. Подобное — подобным. Я все-таки успел! — подумал Н. Конечно, рисковал; даже очень; но я знал! знал, как выбраться из этого дерьма, — и все-таки успел…
- Склад вон там, - крикнула Рэмбетта. - За той дверью.
Он вздохнул с облегчением, но полной свободы не ощутил. Где-то под спудом еще жило сомнение — и в том, что вообще жив, и в том, что бесчувственность и легкость тела — это результат полного восстановления, а не следствие обыкновенного шока. Ведь шок парализует чувства; может быть, у меня сейчас отключена половина мозга или порвана мышца сердца, а я лежу в блаженном неведении, дурак дураком…
- Наконец-то! - сказал Мордобой. - Можно я хоть сейчас брошу туда гранату? Пожалуйста!
- Никаких гранат, идиот! - презрительно отозвалась Рэмбетта. - Ты хочешь наделать дыр в этой фольге? Ухуру сказал, что с ней нужно обращаться осторожно.
Проверим машину, решил Н, и для начала пошевелил правым плечом. Нормально. Тогда он пошевелил пальцами правой руки. Поднес ее к лицу и опять пошевелил: если видишь — это довольно убедительный аргумент. Он видел, что пальцы послушно шевелятся. Которому велел — тот и шевелился. Без усилия, без малейшего торможения. С левой рукой проделать это было сложней, ведь он лежал на левом боку, но пошевелить плечом удалось. Н все-таки вытащил из-под себя левую руку. Она даже не затекла, и послушно выполняла все команды. Потом он так же проверил обе ноги. Куда спешить? — там, впереди, никто не ждет с секундомером. Потом он уперся обеими руками в теплую землю — и встал на колени. Потом поставил левую ногу, собрался — раз! — и поставил правую. Потом разогнулся в полный рост. Нельзя сказать, что крест ничего не весил, но и ничего особенного в его весе не было. Вес как вес. Дотащим.
- А может, малость поработать огнеметом? - с надеждой спросил Мордобой.
Только теперь он взглянул на храм. И ему понравилось то, что он увидел. Сейчас храм был не информацией, не вехой, до которой нужно дойти, — он был хорош сам по себе. Он был гармонией. Идеальным конденсатором энергии. Он притягивал взгляд и завораживал, как притягивает взгляд и завораживает любой сгусток энергии, независимо от того, в каком состоянии она находится: действует — или только ждет, только готовится к прыжку. Но душе храм ничего не говорил. Только глазам… Ну-ну, потерпи еще чуток, сказал ему Н. Я уже иду…
- И не думай, - приказала Рэмбетта.
- А что, если просто открыть дверь и заглянуть туда? - предложил Билл. - Очень возможно, что из-за всего этого гранатометания мы уже утратили элемент внезапности.
Он поднял из травы свой платок и приладил лобный ремень, поправил плечевые ремни — и вперед. Спокойно, не спеша, ни о чем не думая. Возможно, он отдыхал, и не раз; может быть — снова падал; кто знает? Это время выпало из его сознания. Ни зрительные образы, ни слуховые, ни боль, ни мысли не могли к нему пробиться. Он был словно в пузыре. Или в вакууме. Но когда он вышел на мощеную площадку перед храмом, пузырь лопнул. И он опять смог видеть и слышать и думать. И первое, на что обратил внимание — люди куда-то делись. Не было ни дагестанцев, ни евреев, ни местных мужиков. Ни-кого. Это было странно; обычно все работали до темна. А до темна было еще далеко. Солнце пока вон где…
- Мордобой ничего не делает наполовину, - заявил громила, занося топор. - Дело делать надо, а не болтать.
По брусчатке комель креста сухо постукивал, по плитам пошел мягко; но в храме, проваливаясь между выстилающими пол досками, стал тормозить. Оставалось пройти совсем ничего, когда усталость догнала Н. Ноги. Ноги отказались идти. Боли в них не было (анестезия все еще держалась), но где-то посреди центрального нефа (теперь Н тащил крест не поднимая головы и почти не открывая глаз, поэтому точно не представлял, где находится) в ногах появилась дрожь, потом стремительно нарастающая слабость. Еще шагдругой — и Н неловко сел на пол. От меня осталась одна оболочка, иронически подумал Н; не только силы, но даже и душа покинула меня. Странно: я столько людей видел в коме — и ни разу не задумался, каково это — существовать без души. Если бы подумать об этом вовремя, а потом сообразить, как возвращать душу на место… надо бы посоветоваться с толковым эзотериком… да где его найдешь — непременно толкового?.. Вот было бы смешно, если бы вдруг оказалось, что я умираю — и это мои последние мысли!.. такие банальные, словно я только что зашел в ванную и собираюсь почистить зубы…
Прежде чем они успели его остановить, он одним ударом топора вышиб дверь. Она с грохотом упала на пол.
Это была не эмоциональная вспышка, а едва заметная волна, но ее энергии хватило, чтобы тело осознало неловкость позы — и освободилось от ремней. Н выбрался из-под креста, перевернулся на спину, вытянулся — и его не стало.
- Очень умно, - сказал Билл, пятясь от двери. - Так они ни за что не догадаются, что мы здесь.
- Не вижу там, внутри, никаких инопланетян, - сказала Рэмбетта, стоя в дверном проеме с огнеметом наготове.
Потом он увидал над собой далекий свод, чуть повернул голову — и увидал строительные леса в четыре яруса, и колонны. Из этого следовало, что он лежит в центральном нефе. Впрочем, вернее будет так: из этого следовало, во-первых, что он жив, и только во-вторых — что он лежит в центральном нефе. Было тихо. Ни единого звука. Значит, это ему не почудилось перед храмом, все строители, действительно, куда-то делись.
- Тут места хватает, - заметил подошедший Билл. - Запросто можно спрятать хоть целую сотню.
Он еще раз прислушался. Никого.
Склад был огромен - в нем вполне мог бы поместиться космолет размером с \"Баунти\", и еще осталось бы место для целой эскадрильи истребителей. На решетчатом металлическом полу были раскиданы как попало ящики и всевозможные приспособления для погрузки. Сложенные штабелями тридцатиметровые стальные балки казались в этом громадном пространстве не больше спичек, а стоявший рядом погрузчик выглядел игрушечным.
Силы возвращались, но пока их было так мало, что Н тут же забыл об этом. Нужно было сориентироваться, где он лежит, чтобы понять, сколько осталось тащить крест. Это было не любопытство, это нужно было знать точно, чтобы впрячься именно тогда, когда у него будет достаточно сил, чтобы дотащить крест. Впрячься — и дотащить. Одним заходом. Еще на один заход меня хватит, думал Н. По амбару помету, по сусекам наскребу — что-то и наберется. Но если не дотащу… А вот это уже называется сомнением, отметил Н. Штука не безобидная, и даже вредная. Поэтому уступим право на него слабакам. А я никогда слабаком не был. Наверное, многие меня именно таковым и считали, да я-то себя знаю лучше. Придурялся? — да; актерил? — очень много; но слабаком я не был никогда!..
- Не вижу никакой фольги, - сказал Билл.
Он поглядел по сторонам. Голова медленно повернулась вправо. Справа лежал крест, но и через него было видно, что там, за колоннами, находится главный придел. Значит, слева от меня стена, на которой прежде была фреска…
- Она может быть где угодно, - отозвалась Рэмбетта, осторожно двигаясь в глубь склада. - Надо идти искать. Пошли. Смотрите внимательно, не шевельнется ли кто-нибудь.
Он медленно повернул голову влево. Так и есть. Она. В сумеречном свете гаснущего дня, да еще и в необычном ракурсе Н почудилось, что на стене — сперва едва уловимо, а затем все явственней — проявляются две фигуры: темная и светлая. Ну уж нет! — снова с иронией подумал Н. — Такие штуки со мной не пройдут. Эти ребята покинули меня, и мы все знаем — почему. И мы все знаем, почему они сами не вернутся. Уточним: почему они сами не могут вернуться. Господь не ошибается; ему не нужен второй заход, вторая попытка. Правда, у Его компьютера может случиться сбой, и тогда — как испорченная патефонная пластинка — он начнет шлепать повтор… Но ни о чем подобном я никогда не слышал, представить этого нельзя, а потому не будем принимать всерьез шутки потерявшего контроль воображения.
Это последнее предупреждение было совершенно излишним, во всяком случае, для Билла. Он последовал за Рэмбеттой, не снимая дрожащего пальца со спускового крючка огнемета. Его нервная система, уже доведенная до полного расстройства пережитыми опасностями, давно перешла грань, за которой начинается откровенная паника. Если бы ему попался на глаза даже таракан, он мгновенно превратил бы его в пар.
- Вот он! - вскричала Рэмбетта, припав на колено и подняв огнемет. - Вон там! Отойди в сторону, Мордобой, ты мешаешь стрелять!
Он закрыл глаза. Сознание было ясным. Сил не было, но это его не тревожило; он чувствовал: силы придут. Главное — не спешить и быть внимательным, чтобы поймать момент, когда волна будет подходить к пику. Потому что если пропущу этот момент, волна пойдет на спад (синусоидальность этих процессов пока никто не отменял) — и тогда…
Чудище размером намного больше Кэрли поднялось из-за штабеля ящиков, рядом с которым стоял Мордобой. Оно шипело, рычало, истекало ядовитой слюной и скрежетало острыми зубами. Когтистая лапа, протянувшись к Мордобою, выхватила у него из рук топор и отшвырнула в сторону метров на сто с такой же легкостью, как солдат выбрасывает только что опорожненную пивную бутылку. Потом оно, злобно взмахнув чешуйчатым хвостом, выскочило из-за ящиков и схватило Мордобоя.
Он даже думать не хотел, что тогда будет. Что за день такой неладный? — сомнения так и липнут к нему, как мухи на бутерброд, намазанный медом… Все у меня получится!
- Оно меня душит! - прохрипел тот. - Оно откусило мне ухо! И лезет к горлу! Ох!..
Чтобы отвлечься, он решил составить точный план своих действий. Первый пункт не обсуждается: крест должен быть доставлен на место. Это сколько же ему осталось тащить?.. На чертежах были проставлены все размеры, сейчас Н их не помнил, но по зрительной памяти, на глазок, ему оставалось метров двадцать — двадцать пять максимум. Вполне посильная работа. Затем… затем нужно очистить комель. Вернее так: сначала он сходит поглядеть, в каком состоянии смола в котле. Когда он был уже возле храма, вроде бы боковым зрением он приметил, что под котлом еще был огонек. В таком случае смола вполне кондиционна, бери и пользуйся. Но если нет — придется развести огонь и ждать, пока смола созреет. А вот это время он употребит — первое — на очистку комля, второе — на подготовку лебедки, без которой он никак не поставит крест. Значит, время будет не потеряно, а потрачено с пользой. Потом он смажет комель смолой… Или может быть лучше сперва поднять крест — и уже затем смазать?..
Рэмбетта выхватила нож, подаренный ей матерью, и кинулась к инопланетянину. На мгновение она застыла перед огромным чудищем, пригнувшись и приготовившись к прыжку. Инопланетянин, глядя на нее сверху вниз, словно на какое-то ничтожное насекомое, легко держал на весу брыкающегося Мордобоя.
Мысли прервались, потому что он услышал шаги. Шли несколько человек. Шаги были тяжелые. Доски под ними стучали вразнобой. Это не работяги — те бы подбежали… Шаги затихли рядом, но доски поскрипывали, выдавая движения души. Еще бы пару минут вздремнуть — и было бы в самый раз… Н заставил себя разлепить веки — и увидал Илью.
- Вот тебе, прыщавое чудище! - вскричала Рэмбетта, подпрыгнув и нанося ножом удар за ударом. - Да здравствует Император! Смерть гадам!
Озадаченное неожиданным нападением, чудище отбросило Мордобоя в сторону, схватило Рэмбетту и принялось трясти ее, как тряпочную куклу. Потом оно швырнуло ее на Мордобоя и нависло над ними, изрыгая ядовитую слюну и слизь.
Билл, уловив подходящий момент, бросился вперед и уперся стволом огнемета в ходившие ходуном ребра чудища. Оно еще не успело двинуться, когда он нажал на спуск. Эффект оказался поразительным: пламя охватило чудовищную тушу, и она мгновенно превратилась в гигантский клуб дыма.
XX
- Наверно, они становятся совсем сухие, когда вырастают до такой величины, - сказал Билл. - Это надо запомнить.
- Отлично сработано, Билл, - одобрила Рэмбетта, вытирая с ножа ядовитую слизь. - Даже я не смогла бы лучше.
Илье всю жизнь не везло, так он считал. Иногда он думал об этом, пытаясь понять, что он делает не так. Ведь ни чем другим не объяснишь, отчего любое дело, за которое он брался, в последний момент разваливалось. Уже половину жизни прожил — но не было позади ни одного настоящего успеха. Такого, после которого видишь, что поднялся на следующую ступень. В судьбу он не верил; университетские науки убедили его, что любой человек, на какой бы социальной ступени он ни находился — всего лишь статистический атом на хаотичном броуновском базаре. Все пинаются, всем ты мешаешь, каждый хочет что-то от тебя урвать. Значит — царит случай? Но тогда все должно быть — хотя бы приблизительно — fifty-fifty. Это, знаете ли, не с потолка взято, это наука статистика. Не зря же в народе говорят, что жизнь полосатенькая, как матрас: светлая полоска — темная — затем опять светлая… Иначе говоря — синусоида. Сначала плавненько взбираешься над осью X, затем так же плавненько скатываешься со своей индивидуальной горки; нырнул под ось в отрицательную зону, дотерпел, пока опять не выбросит инерцией процесса на поверхность — и (вот запамятовал имя поэта, у которого прочел эту строчку) — «вперед и выше!». Таковы правила игры. У всех людей — на кого ни погляди — именно так и происходит. Только не у него! Еще не было случая, чтобы волна его несла, чтобы за счет ее инерции он плавно поднимался вверх. Чтобы хотя бы в эти мгновения он ощущал полет, свободу — и не знал страха. Ишь, размечтался!.. Ничто ему не падало в руки само, каждый шаг давался с трудом, поэтому он продвигался рваными рывками. За все приходилось платить, причем такую цену… лучше не вспоминать. Оглянешься — позади ничего, кроме сожалений. Конечно, бывало и хорошо; даже счастливые минуты бывали. Но чтоб их вспомнить — нужно напрячься, нужно думать конкретно; нужно разгребать негатив, а ведь он при этом остается на руках… Держишь в руках милое фото, а на нем твоя грязь… Нет, я никогда не знал синусоиды, думал Илья. Вот больная кардиограмма — это мой график: сперва натужный, рывками, подъем — и вдруг, когда уже почти на вершине, — срыв и падение по вертикали вниз, на самое дно. (Он где-то видел такой график. Может, то была вовсе и не кардиограмма? Тогда что же?.. Университетское образование — как воздушный шарик: все снаружи, а внутри — пшик.)
Мордобой поднялся на ноги и стоял, сердито озираясь вокруг.
- Где мой топор?
- Где-то там, - показал Билл.
- Я пошел за топором. Сейчас вернусь.
- Заодно посмотри, нет ли там фольги, - крикнула ему вдогонку Рэмбетта, проверяя свой огнемет. - Я по горло сыта этим местом. Все отдала бы, чтобы оказаться подальше отсюда. Например, попивать \"Радость Галактики\" в каком-нибудь баре с хорошим приятелем. Отличное пойло - с одного глотка косеешь, с двух отдаешь концы.
- Звучит неплохо, - солгал Билл.
Они долго бродили среди штабелей. Ящики с сублимированной туалетной бумагой попадались им сотнями, но никакой фольги видно не было.
- Эй! - крикнул Мордобой. - Посмотрите-ка!
- Нашел фольгу? - отозвался Билл, спеша вместе с Рэмбеттой к Мордобою, который стоял на коленях, что-то разглядывая на полу.
- Нет. Топор нашел, - сказал он. - И вот это. \"Это\" оказалось огромной дырой в металлическом полу - судя по всему, такую дыру могла проесть только какая-то крепкая кислота. Дыра вела в длиннейший туннель, усыпанный оранжевой шерстью. Дальний конец его терялся в темноте.
- Не думаю, чтобы фольга была там, - сказала Рэмбетта. - Похоже, этот туннель идет до самой пещеры со стручками.
- Ну, проверять я не стану, - заявил Мордобой. - Эй, а это что такое?
- Там что-то движется! - вскричала Рэмбетта. - Что-то невозможно огромное, покрытое оранжевой шерстью и слизью!
- Я думаю, сейчас мы повстречаемся с маткой, - простонал Билл. - И вряд ли она поблагодарит нас за то, что мы убиваем ее детишек.
Глава 16
Роберт Шекли
Чудовищная матка, преисполненная злобы и ярости, медленно поднималась из отверстия в полу. Гигантская когтистая лапа, размером вдвое больше Мордобоя, устрашающе уверенным движением легла на край отверстия. Потом показалась вторая лапа, потом третья. За ними последовала огромная плоская голова с многочисленными рядами скрежещущих зубов, по которым текла вонючая слизь. С каждым вздохом чудище издавало страшный раскатистый хрип, словно гроб терся о гроб, - от этого звука у Билла по спине побежали мурашки. Он попятился назад, а чудище все продолжало выползать, громоздясь над тремя людьми. С рычанием и шипением оно поставило на край отверстия сначала одну огромную ногу, потом другую, потом еще одну, потом еще две. Гигантский хвост метнулся из стороны в сторону, едва не раздавив Мордобоя в лепешку.
Все, что вы есть
- Бежим! - предложил Билл.
- Гранатами его! - рявкнул Мордобой.
Есть правила, определяющие поведение космических кораблей Первого Контакта, правила, вызванные к жизни неудачами и заранее обреченные на неудачу, ибо какими правилами можно руководствоваться, чтобы предугадать эффект, который произведет любой ваш поступок на разум чуждых вам существ?
- Не подведи, мамочка! - крикнула Рэмбетта.
- Сюда! - заорал Билл, который уже решил предпочесть бегство бою и во все лопатки несся в дальний конец склада, где громоздилось больше всего ящиков. - Попробуем спрятаться, вдруг она нас не найдет!
Джэн Мартен угрюмо размышлял над этим, когда корабль вошел в атмосферу планеты Дюрелл IV. Это был крупный средних лет человек с тонкими пепельно-русыми волосами и круглым озабоченным лицом. Еще давным-давно он пришел к убеждению, что почти всякое правило лучше, чем ничего. Поэтому он и следовал ему скрупулезно, но с всегда живущим в нем чувством возможной ошибочности своих поступков и человеческой погрешимости. Это были идеальные качества для Первого Контактора.
- Хорошо придумано! - вскричала Рэмбетта. - Побежали, Мордобой. Все за Биллом!
Он облетел планету достаточно низко, чтобы рассмотреть ее, однако не слишком близко к поверхности, так как не имел ни малейшего желания напугать ее обитателей. Налицо были все признаки примитивно-пастушеской цивилизации, и Мартен попытался вспомнить все, что он в свое время прочел в томе четвертом «Рекомендуемые приемы для вступления в Первый Контакт с так называемыми примитивно-пастушескими мирами», опубликованном Департаментом Внеземной Психологии.
- А что если я... Ой! Чуть не задела. Должно быть, ты права. Все трое нырнули за штабель ящиков, на каждом из которых была надпись: \"ТУАЛЕТНАЯ БУМАГА СУБЛИМИРОВАННАЯ. 10000 РУЛОНОВ. ЗАЛИТЬ ВОДОЙ И ОТОЙТИ ПОДАЛЬШЕ\". В голове у Билла мелькнула страшная мысль: а что, если это завезли сюда по ошибке вместо фольги? Такие вещи случались сплошь и рядом.
Затем он посадил корабль на скалистую поросшую травой равнину близ средних размеров поселения; из осторожности Мартен приземлялся на достаточно далеком от селения расстоянии и при посадке включил систему Безмолвный Сэм.
Злобное чудище с топотом и треском двигалось через склад, оглашая воздух ревом и изрыгая ядовитую слюну. Усаженный шипами хвост описывал широкие смертоносные круги, сокрушая все на своем пути. Казалось, чудище движется наугад, расталкивая штабеля ящиков, как пушинки. Потом оно остановилось, медленно повернуло громадную голову и уставилось прямо на притаившихся людей.
— Превосходно проделано, — отметил его помощник Кросвелл, который был еще слишком молод, чтобы дружить с неуверенностью.
- Получай! - крикнул Мордобой, швыряя две гранаты. - Вот тебе!
— Чедка, эборийский лингвист, ничего не сказал — он, как обычно, спал. Мартен, что-то пробормотав, ушел в кормовой отсек делать анализы первых проб атмосферы и почвы; Кросвелл занял свой пост у смотрового люка.
Билл распластался на полу, чтобы не попасть под осколки. Гранаты взорвались с оглушительным грохотом.
— Они идут к нам, — сообщил Кросвелл. — Их около дюжины, безусловно человекоподобны.
- Попал? - спросил он, не отрывая лица от пола. - Ее разорвало в клочья?
Когда они подошли ближе, он увидел, что жители Дюрелла были довольно вялы, с мертвенно белой кожей и головами, напоминающими череп мертвеца. Кросвелл, немного поколебавшись, добавил:
- Не совсем, - отозвался Мордобой. - Только поцарапало кое-где, и все. Пожалуй, слизи из него теперь побольше течет. Было бы у нас тысячи две гранат... Ого-го! Оно идет сюда!
— Не очень-то они хороши собой.
- Я задержу ее огнеметом! - крикнула Рэмбетта. - Мордобой, прикрой меня! Билл, гони сюда тот погрузчик!
— Что они делают? — спросил Мартен.
- Ты хочешь, чтобы я вступил в бой с этим инопланетянином на погрузчике? - спросил Билл. - Ты что, совсем спятила?
— Только смотрят на нас, — ответил Кросвелл. Это был стройный молодой человек с необычно большими усами, которые он отрастил за время перелета с Земли. И он носил их с гордостью человека, которому посчастливилось вырастить действительно хорошие усы.
Или опять спор надышалась?
— Сейчас они примерно в двадцати ярдах от корабля, — докладывал Кросвелл.