— Поступим иначе, — говорит Патрик, — я скажу вам, как мы поступим. Эти деньги я обналичу и положу на сберегательный счет, доступ к которому ты получишь, когда поступишь в университет.
Через три года. Целую вечность. В этом году ей еще только предстоит сдать экзамены на получение аттестата о среднем образовании. А если она вообще не пойдет в университет, что тогда?
— Но хоть что-то из этой суммы я могу получить?
На глаза наворачиваются слезы. Тут ничего не поделать. Джемма уже представила себя в том черном бархатном платье из «Зары», и ей тяжело просто взять и отказаться от него.
— Зачем?
И Джемма опять сдается, лишь прижимает руки к вискам, молчит и наконец говорит:
— Не важно.
— Ну и не дуйся. Радовалась бы, что мы вообще тебе их оставили. Многие родители так бы не поступили, уж поверь мне на слово.
С кончика ее носа на стол срывается крупная слеза. «Дело совсем не в деньгах, — думает она. — Просто я смертельно устала от того, что вы меня совсем не любите».
Джемма точно знает, что оба видели эту слезу, но родители молчат. Да, сейчас они на нее злятся, но им и обычно не приходит в голову ее обнять.
— Ты приходишь, только когда со мной проблемы, — говорит она.
Патрик несколько мгновений молчит, потом отвечает:
— Так не устраивай проблем.
— В таком случае я вообще не буду тебя видеть.
Ножки его стула скрипят по полу.
— Ну все, хватит, — говорит он, — жду тебя в пятницу.
Он не целует ее на прощание.
[10] Йотам Оттоленги — известный британский шеф-повар и ресторатор.
Понедельник
8
Робин
Полицейский участок и таможенный пост расположены в одном здании. Она трижды проходит мимо, прежде чем заметить его, потому что вывеску xandarmerie наполовину скрывают многочисленные национальные флаги, которыми в честь фестиваля украсили улицы.
Толкнув перед собой дверь, она входит в помещение бывшего склада с высоким потолком, где члены экипажей яхт в форме выстроились в очередь к стойке справа, а слева поигрывают своими дубинками трое загорелых мужчин в мундирах. Она идет налево, к стойке посетителей. Затем ждет, когда на нее обратят внимание.
Троица смотрит на нее как на инопланетянку. Раздражены ее появлением. Шепчутся между собой, окидывая ее взглядом. Наконец, один из них с ворчаньем встает со стула и выходит вперед.
— Что вам надо?
Сразу на английском, потому как ее гражданство представляется им вполне очевидным.
Грубиян.
Робин делает глубокий вдох, следя за тем, как держит себя.
— Помогите мне, пожалуйста, я ищу дочь.
Он вытягивает шею, оглядывает помещение и говорит:
— Дочерей здесь нет.
Он ухмыляется, явно довольный собой.
«Я недостаточно расстроена, — думает она, — он принимает мои английские манеры за спокойствие».
— Нет, я...
Он берет ручку и несколько раз ею щелкает.
— Простите меня, — продолжает она, — но мне действительно нужна ваша помощь. У меня пропала дочь. В интернете мне на глаза попались некоторые сведения, позволяющие предположить, что она здесь.
Он опять делано оглядывает помещение, по-прежнему не воспринимая ее всерьез.
Мужчины.
— Не прямо здесь. На острове Ла Кастеллана. Она сказала, что отправляется на Ла Кастеллану. Что-то насчет дня рождения. Вот я и приехала, чтобы ее найти.
Он смотрит на нее, не говоря ни слова.
— Мои поиски продолжаются уже почти год.
Ее глаза наполняются слезами. Он переспрашивает:
— День рождения?
— Да, она...
Он упирает локти в стол, улыбается и неожиданно тепло говорит:
— На этой неделе все жители Ла Кастелланы отмечать день рождения. El duqa — наш герцог. Его день. Официальный. Как у вашей королевы, да? Праздник. Festa. — Потом он к ней присматривается, и ему приходит в голову мысль. — Ваша дочь — подруга el duqa? — В его голосе явственно пробивается сомнение.
Робин силится подобрать слова. Как же мало она знает свою дочь и ту жизнь, которой та живет. Кто его знает — то, что она наплела Назрин и всем остальным, может оказаться вымыслом чистой воды. Джемма вполне может жить у какой-нибудь подруги или колоться в грязном подвале Ньюэма. Но кое-что из ее рассказов подтвердили поиски в гугле. Места, люди, даты.
— Не знаю, — отвечает она, — возможно, она дружит с кем-то, кто, в свою очередь, дружит с герцогом.
Собеседник мрачнеет еще больше.
— Сколько ей лет?
— Семнадцать. Недавно исполнилось семнадцать.
В ответ на эти слова у него чуть подрагивает бровь, но суть этой его реакции она определить не может. После чего он задает ей тот же вопрос, что и до этого сеньора Эрнандес:
— У вас пропала дочь и ей всего семнадцать?
Робин хочется выть.
— Помогите мне, пожалуйста, — произносит она, — прошу вас. Она всего лишь ребенок.
— А от меня-то что вы хотите?
— Я... может... у пассажиров парома должны проверять паспорта, так? Вы не могли бы посмотреть, может, остались какие-то записи? Чтобы узнать, здесь ли она.
— Конфиденциально, — возражает он.
— Она лишь ребенок! — молит она.
Xandarm вдруг поворачивается к ней спиной и зовет двух других. По полу стучат шаги, они слушают, до ее слуха долетают едва знакомые слова. Filja. Mama. Perdida. Pasaporte. Старший из них что-то говорит, жандарм в ответ согласно кивает, поднимает трубку и набирает номер.
Робин ждет, не вмешиваясь из страха, что что-то пойдет не так.
Когда ему отвечают, жандарм переходит на кастелланское наречие и быстро говорит. Sinjora. Filja. Perdida. Forse loqo. No sé. Si. Si. Потом вешает трубку, опять смотрит на нее, показывает на деревянную скамью, скрывающуюся в тени у двери:
— Ждите.
Она ждет почти три часа. Скамейка узкая, и Робин никак не может найти удобную позу без риска соскользнуть на пол. И очень скоро сожалеет, что не купила бутылку воды, но чувствует, что если хотя бы на пару минут покинет пост, то по возвращении вновь придется начинать сначала. В итоге она просто ждет в этом послеобеденном зное, положив на колени сумку, и смотрит, как минутная стрелка ползет по циферблату огромных часов, унесенных с какого-нибудь давно забытого парохода.
Когда часовая стрелка подбирается к трем, дверь опять открывается и в участок входит человек. Лысеющая голова покрыта капельками пота, живот свисает с ремня брюк. Костюм, правда, хороший, не из дешевых.
Даже со своей скамьи Робин улавливает запах алкоголя и сигар. Но стоит ему войти, как полицейский, которого она уже успела посчитать «своим», вскакивает на ноги. Он указывает на нее, и пришедший поворачивается, слегка покачиваясь, и смотрит на нее. Вразвалку подходит.
— Sinjora?
Она поднимает на него полные надежды глаза.
— Я Космо Альберт, начальник полиции острова Ла Кастеллана. Идемте со мной, пожалуйста.
Он ведет ее в комнату в глубине здания. В ней старый деревянный стол, пять стульев вокруг. На столе — бумажный пакет, нож, остатки салями, открытая банка маринованных огурцов. В помещении пахнет чем-то пикантным, чесночным и сыростью — из-за близости воды. Старый компьютер с большим монитором, а за ним еще одна картина, на этот раз со святым Иаковом, убивающим мавров.
Пока он убирает остатки колбасы, закрывает банку с огурцами и кладет обратно в холодильник, Робин говорит:
— Вижу, у вас здесь святой Иаков. Прямо как в комнате, которую мне удалось снять в penzion.
— Ну да, — отвечает он, спиной к ней, — он наш святой покровитель. Он здесь на каждом шагу. Он оберегает нас. Sant’Iago и наш duqa обеспечивают безопасность наших границ. Поэтому его день рождения в день святого. Когда бы ни родился герцог, его день рожденья вот уже тысячу лет празднуют в один и тот же день. Со времен герцога Лоренцо, прозванного Избавителем Ла Кастелланы. Они оберегают нас от захватчиков.
«За исключением тех, у кого есть деньги, — думает Робин. — Эти, похоже, завоевывают остров, не встречая на своем пути ни малейшего сопротивления». Но свое мнение она держит при себе.
Вернувшись за стол, он немного вторгается в ее личное пространство. Смотрит ей в лицо, широко улыбается и, чуть пыхтя, дышит табаком.
— Некоторые считают нашего герцога потомком святого Иакова, — продолжает начальник полиции, ухмыляясь полным комплектом неестественно-белых, жемчужных зубов. — Но я не уверен. Другие называют его наследником римского императора Гелиогабала, бывавшего в здешних краях. Думаю, это более вероятно. Что ни говорите, а Гелиогабал у нас отдыхал, а вы знаете, каковы были римляне. Императора нельзя было назвать святым. — Оценив собственную остроту, он хрюкает от удовольствия. — Садитесь, пожалуйста, сеньора.
Робин опускается на стул. Он указательными пальцами тычет в клавиатуру, а она ждет. Щелкнув пару раз мышкой, начальник полиции поворачивается обратно к ней.
— Стало быть, вы потеряли дочь, так?
— Нет-нет, не поте... — бросается протестовать она, но через мгновение покорно отвечает: — Да.
— Как это случилось?
— Она убежала... ушла из дома. В прошлом году. Мы поссорились, и она убежала...
— Поссорились?
— Да... я...
— И по какому же поводу?
Тебе-то какая разница?
— Обычное дело. Вы же знаете подростков. Ей не нравились мои правила, мне — ее поведение...
Она достает из сумочки флаер и кладет его на стол. Полицейский бросает на него бесстрастный взгляд и поднимает глаза.
— И почему вы думаете, что она здесь?
— Мне кое-что показала ее подруга. По интернету. Она переписывалась с друзьями через приложение под названием PingMe.
— Приложение, — задумчиво произносит он, будто она дала ему ключ к разгадке какой-то тайны.
— Да. Они считали, что все это страшно весело и они вроде как защищают ее от меня, а я все это время не могла ее отыскать...
Он решает ее перебить и смотрит прямо в глаза. В его взгляде читается намек на презрение.
— А почему, sinjora, — спрашивает Альберт, — вы решили, что она хочет, чтобы ее нашли?
Робин
Сентябрь 2015 года
9
Выключив свет и уставившись в полной темноте в экран телефона, Робин лежит на кровати дочери и ждет. Но затянувшееся ожидание и долгий день на работе берут свое, и вскоре она засыпает. Долго поспать ей не удается — в глаза бьет верхний свет, а до слуха доносятся заплетающиеся ругательства дочери.
Она садится. Джемма стоит в дверном проеме спальни с размазанным макияжем и одетая как проститутка.
— Черт, — произносит дочь.
На часах три часа ночи. Платье Джеммы едва прикрывает ее промежность и выглядит так, будто местами приклеилось к коже. Так оно и есть, в некоторых местах ткань пропиталась потом и стала липкой. Кудрявые волосы дочь стянула в пучок на макушке, так что она похожа на ананас. На вид ей сейчас все сорок, а не шестнадцать. Кожа под слоем тональника бледная, с зеленоватым оттенком.
«Смешно... — думает Робин. — Ты выглядишь просто смешно».
В ушах у дочери бриллиантовые серьги, от нее по комнате плывет аромат Diorissimo [11]. «Боже мой, откуда у нее на все это деньги? — спрашивает себя Робин. — И где она все прячет? В стирке я не видела ничего похожего на это платье. Бриллианты? В ее-то возрасте? Может, это всего лишь бижутерия? Господи, сделай так, чтобы они оказались подарком ее тупого папаши, который он купил в приступе чувства вины. А у туфель, на которых она сейчас пошатывается, ярко-красная подошва, и любой дурак знает, сколько это стоит».
— Где тебя черти носили? — спрашивает она и слышит в своем вопросе голоса всех разгневанных матерей в истории человечества.
Джемма вдруг подносит ко рту ладонь с зелеными блестящими накладными ногтями и выбегает из комнаты. Робин сидит в окружении постеров k-pop [12] и канцелярии всех цветов радуги, слушает, как рвет ее девочку, и думает, где же та была.
Когда Джемма затихает, Робин встает, запахивает старый шерстяной халат и идет устроить ей взбучку. Девочка безжизненной кучей сидит на линолеуме пола в обнимку с унитазом. «Господи, как же она исхудала, — думает Робин. — Она скрывает это, надевая дома побольше одежды, но я все равно должна была заметить». Одна из туфель свалилась, и Робин, чтобы подтвердить подозрения, достаточно лишь заглянуть внутрь. У шестнадцатилетних девчонок не бывает лабутенов.
— Где ты была? — спрашивает она.
Чуть пошевелившись, Джемма поднимает глаза с вызывающим видом. Робин едва может разглядеть ее зрачки.
— Тебе-то какое дело?
— Не говори ерунды.
Вид дочери ей невыносим. Платье собралось на бедрах, и стали видны мерзкие черные нейлоновые стринги, врезавшиеся в ягодицы. «Надо полагать, я должна радоваться, что на ней вообще есть трусы», — думает Робин, чувствуя прилив тошноты.
Она идет в комнату Джеммы, чтобы взять ее халат — розовый, пушистый, в комплекте с такими же тапочками, похоже, ставший дочери великоватым с тех пор, как она подарила его на Рождество в прошлом году, — потом возвращается и швыряет его дочери. Девочка угрюмо берет халат, накидывает на себя, подтягивает коленки, приваливается спиной к ванне и, надувшись, мрачно смотрит на панельную обшивку стен. На ней была красная помада, остатки до сих пор заметны в уголках рта.
— Где ты была, Джемма, черт бы тебя побрал? — повторяет свой вопрос Робин. — Сейчас три часа ночи.
— Отвали, — отвечает дочь.
— Ну уж нет, не отвалю. И не говори со мной в таком тоне.
— Только не делай вид, что тебе вдруг не все равно.
Робин будто бьют кулаком под дых. Чувство вины. Эта воющая гарпия, которая караулит каждую мать и только и ждет, что ей откроют окошко. «Спорю на что угодно, что Патрик никогда ничего подобного не чувствует, — злобно думает она. — И не сидит без сна по ночам, мучаясь вопросом о том, где допустил ошибку». Это же не он покупает ей шмотки? Даже Патрик для этого не так глуп.
— Конечно, мне не все равно, — отвечает она, — я с ума схожу от страха.
— Ага, — презрительно фыркает Джемма, — я только что видела, как ты сходила с ума от страха на моей кровати. Аж храпела.
Первым делом Робин думает: «Боже, неужели я теперь храплю?» Но потом она берет себя в руки, предпринимает еще одну попытку вести себя как взрослый человек, хватает стаканчик для полоскания, наливает в него из крана воды и протягивает дочери.
— Пей.
Джемма берет его в руки, но не пьет, просто сидит на полу, словно обиженный гоблин.
«И не надо смотреть на меня с таким видом, будто я сама во всем виновата, моя дорогая. Мне, между прочим, в семь вставать, а потом колесить по пригородам, продавая дома, чтобы сохранить крышу у тебя над головой».
— Этому надо положить конец, — говорит Робин, — дальше так продолжаться не может.
Дочь вздыхает.
— Джемма, это просто... неправильно. Ты еще слишком маленькая. Понимаешь? Еще слишком рано шляться по ночным клубам. Ты должна взять себя в руки.
— Да кому какое дело?
— Мне, Джемма! — чуть ли не кричит в ответ Робин. — Я за тебя волнуюсь!
— Ты волнуешься, что скажут соседи, — говорит Джемма. — Тебе плевать, чего я хочу.
— Какая разница, чего ты хочешь. Ты несовершеннолетняя.
Джемма отмахивается. Потом, кривляясь, пародирует мать:
— И пока ты живешь в моем доме, будешь следовать моим правилам.
На Робин накатывает новая вспышка раздражения.
— Да! — рявкает она. — Так и есть! Хочешь спустить жизнь в унитаз, ради бога, но только не за мой счет. А если не образумишься, тогда...
— Что? Стану риелтором? — презрительно улыбается Джемма.
Ого. А вот это уже больно.
— Ну да, — говорит Робин, пытаясь сохранять в голосе достоинство. — Когда появляются дети, приходится идти на жертвы. Может быть, ты когда-нибудь это поймешь.
От жалости к себе на глаза Джеммы наворачиваются слезы.
— Значит, это я виновата, что ты старая неудачница, да?
— Помолчала бы, тупая малолетняя эгоистка! — огрызается Робин, не успев себя остановить.
Джемма отшатнулась, будто ей только что влепили пощечину. Робин так и подмывает схватить ее за плечи и трясти, пока у нее не застучат зубы. Посмотри на себя! Ты только посмотри на себя! Сама во всем виновата, а ведешь себя так, будто я твоего котенка утопила!
Надо дышать — один... два... три...
— Попей воды, — строго велит Робин, — и ложись в постель. Завтра поговорим.
Через три с половиной часа придется вставать. И до обеда предстоит показать клиентам целых три объекта. Джемму просто придется оставить в постели — с бутылкой воды и надеждой на лучшее. Что наверняка станет очередным пунктом в списке поступков Дерьмовой Матери.
В такие вот моменты Робин порой размышляет о том, какой была бы ее жизнь, если бы не совершенно обычное решение — выйти замуж и родить ребенка. Если бы она «последовала за мечтой», как пишут на постерах, ей точно не пришлось бы жить в дуплексе в получасе езды до ближайшего метро и таскать депрессивных миллениалов по крохотным студиям, где кровать стоит вплотную к кухонной плите.
Возмущение Джеммы, видимо, поутихло. Она выпивает стакан воды и совсем не сопротивляется, когда мать помогает ей подняться на ноги. Робин выводит ее из ванной, придерживая, так как у Джеммы подгибаются ноги и она опирается рукой о стену.
Но сложно удержаться от соблазна оставить за собой последнее слово.
— Одно точно, — говорит Робин, — с этой Наз ты больше общаться не будешь. Интересно, а ее родители вообще знают, чем она занимается?
Джемма стремительно поворачивается к ней и орет:
— Нет! Нет! Пошла ты! Нет!!!
— Завтра позвоню им, — говорит она, по-детски торжествуя в душе, хотя и не собирается ничего такого делать.
— Не смей, тварь! Не смей! Она моя подруга!
— Да что ты. — Робин нравится накручивать ситуацию, хотя она и знает, что это на руку лишь ее темной стороне. — Откуда тебе знать, что такое подруга. Ты их меняешь как перчатки.
Джемма влепляет ей пощечину.
На миг Робин застывает в немом изумлении. В голове звенит, сердце в груди отдается гулкими ударами.
— Да как ты посмела, — произносит она.
Джемма плюет ей в лицо.
Плотину прорывает, и Робин делает то, что ей так хотелось еще пять минут назад: хватает дочь за плечи, трясет и трясет, глядя, как ее дурацкая голова болтается из стороны в сторону. Вся ярость, вся тревога, вся злость вытекают из ее плеч в руки. А внутренний голос Робин визжит: «Вот тебе! Вот тебе! Вот каково это, мерзкая...»
Она останавливается. Так же резко, как начала. Щеки Джеммы исполосованы потеками туши, рот распахнут.
У Робин горит щека в том месте, где ее ударила дочь.
— Иди спать, — говорит она.
Джемма плачет, потирая ладонями плечи.
— Иди спать, — приказывает мать.
— Ненавижу тебя! — кричит Джемма.
Робин в упор смотрит на нее — не зная, разумеется, что это их последний разговор.
— Уж поверь, дорогуша, сейчас ты мне тоже не особо нравишься, — надменно отвечает она.
[12] Корейская поп-музыка.
[11] Духи от Диор.
Понедельник
10
Мерседес
Женщины убирают второй этаж. Комнаты для гостей сияют чистотой: серебро, золото, мрамор и хрусталь блестят так, будто их только-только привезли с завода. Окна от пола до потолка, выходящие на море и бассейн, вымыли, насухо протерли и отполировали с такой тщательностью, что об их наличии теперь свидетельствует разве что кондиционированный воздух. Даже пятно от автозагара, и то исчезло без следа.
Во всем доме стоит восхитительный запах хлорки. Позже ей, конечно же, придется заглушить его ароматизатором от Jo Malone. Если Татьяна и ненавидит что-то больше грязной комнаты, так это свидетельства того, что в ней наводили порядок.
Несколько минут Мерседес удаляет с телефона фотографии, которые накануне переслала Лоренсу: паспорта, карты и чеки Банка Кастелланы. Женушки, тусовавшиеся тут на прошлой неделе, разбросали их по всему дому. Во многих отношениях богачи беспомощны как младенцы, особенно жены и дети: полагаются на других буквально во всем.
Она идет на кухню, где пересчитывают лангустинов и надраивают стойки, берет торт с апельсином и фисташками, идет в комнату охраны, чтобы отдать его Пауло. Мерседес всегда кажется, что ему там очень одиноко, и, хотя у него стальные мышцы, в кобуре под мышкой пистолет и он старше ее на пару лет, она помимо своей воли питает к нему материнские чувства. Как говорит он сам, для человека действия довольно странно оказаться в таком месте под занавес карьеры. Но после девяти лет в парашютно-десантных войсках две тысячи фунтов стерлингов в день с лихвой компенсируют скуку. В основном он с утра до ночи читает Платона, качается и загорает, а раз в полтора месяца отправляется домой в южный Лондон, чтобы потратить все заработанное на жену и дочерей. Для них он Пол, а не Пауло.
— Ух ты, — говорит Пауло при виде ее подарка, — ладно, сегодня в последний раз, а потом сделаю перерыв. С завтрашнего дня сажусь на безглютеновую диету.
Пауло отрезает большой кусок и ест, под футболкой от Армани перекатываются бугры мышц. С друзьями он само дружелюбие, но при этом одним движением может сломать тебе шею.
— Все готово? — спрашивает он.
— Если бы, — вздыхает она. — Я пришла сообщить, что уборщицы уйдут через несколько минут.
— Понятно, — отвечает Пауло. — Только дай мне доесть. Когда сюда заявятся телохранители, здесь будет та еще суматоха. Последний шанс насладиться тишиной.
— Телохранители? У тебя есть список гостей?
Он на миг поднимает глаза от торта и удивленно говорит:
— Само собой.
— О господи, Пауло, дашь копию? А то мы как слепые котята.
— Конечно.
Он выводит на экран компьютера файл и нажимает CTRL-P. А когда принтер под столом выплевывает лист бумаги, выуживает его оттуда.
Мерседес с жадностью читает список.
— Жаль, что Нора ушла, — говорит Пауло, — с ней тебе было полегче.
Мерседес переворачивает страницу посмотреть, кто в четверг приедет с Мэтью, и бледнеет.
— Это кто, кинозвезда? — спрашивает она, тыча пальцем в очередное имя.
Пауло согласно кивает.
Джейсон Петтит. Она помнит его еще с 90-х годов.
— А почему без жены? Он же вроде женился?
Пауло фыркает.
— О господи, Мерседес. Я понимаю, что ты выросла на острове, но нельзя же быть настолько наивной.
Она пожимает плечами и заливается краской. Читает дальше. Останавливается.
— Принц?
Пауло отправляет в рот еще один кусок торта, жует и кивает.
— Oao.
— Ну да. Они должно быть в полном восторге. Наконец-то сорвали куш. Конечно, в идеале это был бы настоящий принц со своей страной, но все же. Это же ее мечта.
«Надо будет выяснить, как принимают принцев... — думает Мерседес, нервно сглатывая. — Вполне возможно, что по примеру старых герцогов он посчитает, что мы, завидев его, должны отворачиваться к стене».
— Если он водит знакомство с Мидами, значит, дела у него не очень, — говорит Пауло, — или ему что-то от них нужно.
— Действительно, что же, — отвечает Мерседес, но Пауло молчит. Как все они обычно замолкают, когда разговоры переходят незримую черту.
— А вот это... — продолжает он, показывая на некоего Брюса Фэншоу, — кинопродюсер. Насколько я понимаю, актеришка едет сюда ради него. Возможно, желает заполучить роль. Пригляди за ним. Лично я бы с ним девушку в одно такси не посадил. Лезет ко всем подряд и сильный, как горилла.
— Я и о принце слышала то же самое, — говорит Мерседес.
— По сравнению с продюсером принц просто душка.
— Поняла, — мрачно отвечает она.
Пауло переводит компьютер в режим ожидания. Потом отрезает еще один кусочек торта, смотрит на него и со вздохом кладет обратно.
— Ты чего? — спрашивает она.
— Да так, ничего... — отвечает он, берет пистолет и прячет его в кобуру.
Она никогда не привыкнет к оружию. К мысли о том, что оно может понадобиться.
Доев торт, Пауло поднимает на нее глаза.
— Строго между нами, договорились?
Мерседес согласно кивает.
— Не знаю, долго ли я буду еще всем этим заниматься, — продолжает он.
— Вот оно что... — отвечает она. — Сочувствую.
— Дело не в этом. Меня здесь любят. Она постоянно прибавляет мне жалованье.
Мерседес молчит. Пауло вздыхает.
— Просто... Не к этому я стремился... В смысле, в жизни.
— По крайней мере, тебе не приходилось подтирать им задницы, — говорит Мерседес.
Пауло ухмыляется.
— Я серьезно. Мне все труднее смотреть девочкам в глаза. Да, деньги любят все, но тем не менее. Думаю, это мой последний год в частной охране. Если честно, то у обычного наемника и то больше причин себя уважать.
— Да, — говорит Мерседес. Она прекрасно понимает, о чем он.
— Ты вообще когда-нибудь подумывала отсюда уйти? — спрашивает Пауло. — Ведь проводить вдали от дома столько времени не очень-то весело. Ди уже который месяц мне покоя не дает. А твой Феликс не возражает?
Может, рассказать ему? В сложившейся ситуации она испытывает чувство какого-то непонятного стыда. Ее держит в тисках контракт и долг, который и не думает уменьшаться.
— Да, бывает одиноко, — наконец произносит она.
Небольшая беленькая комнатка экономки порой кажется ей тюремной камерой. Но при мысли, что она расскажет Пауло, почему застряла здесь, Мерседес делается дурно.
Перед тем как лечь спать, надо переделать еще кучу дел, поэтому Мерседес идет в кладовку, скрытую незаметной дверью в конце лестничного коридора. Там она снимает со стен абстракционистские картины маслом с изображением тропических цветов, которые последний дизайнер интерьеров назвал воплощением совершенства. Эти картины висели тут весь последний месяц, но в жилье под сдачу ценности не оставляют, даже если твои арендаторы буквально спят на деньгах. Потом достает картины, изначально предназначенные для этого дома, и ставит их в ряд вдоль стены.
Первый из этих портретов она помнит с того самого момента, когда в 1986 году его выгрузили с парома. Ее до сих пор коробит несходство его с реальным человеком.
Мэтью Мид, которому здесь чуть за сорок, стоит, опираясь локтем о каминную полку и сунув руку в карман брюк. Пиджак щегольски распахнут. На нем твидовый костюм (в этот летний зной на него даже смотреть жарко) и коричневые броги, в которых отражаются отблески пылающего в камине огня.
Хотя картину написали всего лет за пять до их знакомства, мужчина на ней — существо из другой реальности. Тогда он сидел на палубе, а она все смотрела и смотрела на него, размышляя, понимает ли он, до какой степени ему польстил художник. В действительности у Мэтью Мида уже тогда лицо покрывали бородавки, брови были такие кустистые, что частично закрывали глаза, а безвольная рыхлая челюсть без всякого перехода сливалась с шеей. На картине же из-под выдающего недюжинный ум лба настороженно смотрят пронзительные голубые глаза, челюсть хорошо очерчена и массивна, а кожа гладкая, словно лайка. А на месте заплывшей жиром груди и обвисшего брюха — статная фигура человека, не вылезающего из-за гребного тренажера.
Мерседес уносит портрет в главный корпус, а когда вешает на стену, нечаянно задевает полотном сосок и вздрагивает, будто вживую коснулась изображенного на нем человека. Потом говорит себе: «Скоро он будет здесь. Ты должна взять себя в руки. Так что надевай свою фирменную верноподданническую улыбку и подпускай в голос побольше уважения. Феликс сколько угодно может думать, что ты вольна просто уволиться, но в действительности все далеко не так просто. Ты по-прежнему принадлежишь ему».
На следующем портрете изображена Татьяна — в стиле 1950-х годов, в черном атласном платье с плотно подогнанным корсетом и жемчугах, сидит на небольшой элегантной скамеечке, раскинув на ней юбку и чуть наклонившись вперед, дабы самую малость продемонстрировать ложбинку меж грудей. Жемчуг у нее повсюду: на декольте, запястьях и в ушах. Землистая от природы кожа отливает сиянием, которого в реальности Мерседес сроду не видела. Как и на портрете отца, данные ей от природы челюсть и бесформенный нос живописец заменил более аккуратными, точеными версиями. Но, в отличие от портрета ее родителя, врать художнику не пришлось, потому как к пятнадцати годам, когда они приехали на открытие «Медитерранео», нос Татьяны приобрел совсем другую форму. А когда она поступила в университет, челюсть у нее уже заострилась, и к ней прилагалась соответствующая короткая стрижка.
Мерседес приходит в голову, что в определенном смысле они обе наследницы. Деньги Мэтью, долги Серджио. И то и другое перешло следующему поколению.
Портрет Татьяны она вешает в противоположном конце комнаты, напротив отцовского, а сама возвращается за последней картиной, семейным портретом.
Семья уменьшилась. Сейчас единственная родственница Мэтью Мида — это Татьяна. С того момента, как ее прекрасная мать приготовила себе янтарного цвета коктейль со снотворным, чтобы умереть в собственной спальне на Беркли-сквер, прошло тридцать лет, и ее следов в доме уже не осталось. Ни фотографий, ни милых безделушек, ни случайных упоминаний. К тому времени, когда Мерседес впервые поднялась на борт их яхты, мать Татьяны уже практически исчезла. Поговорив с ее дочерью, даже не заподозришь, что она вообще когда-то существовала. Будто Татьяну сотворили, вырвав одно из глубоко запрятанных ребер ее отца.
Какими самоуверенными, какими довольными они выглядят. Их писали в этом самом саду: зеленая лужайка, белые статуи и ярко-синее Средиземное море. Король на золоченом троне поглаживает бокал вина с такой же золоченой каймой, щеголяет в непринужденном выходном наряде — розовая рубашка поло и шорты в клетку, — закинув одна на другую волосатые сверх всякой меры ноги в парусиновых туфлях. А его наследница в открытом сарафане, в своей обычной позе, знакомой Мерседес с детства, присела к нему на колени, ладони сложены. Глядя прямо на зрителя, оба улыбаются во весь рот. «Ты только посмотри на нас, — гласят их улыбки, — мы одно целое». Улыбка Татьяны при этом выражает и много чего еще. «Я папина дочка, — будто говорит она, — он создал меня. А все, что у него есть, в один прекрасный день станет моим».
Мерседес помнит те летние дни еще на первой их яхте. Татьяна тогда все кокетничала с отцом, без конца то присаживаясь к нему на колени, то вспархивая обратно, и строила глазки состоятельным старикам, которые поднимались к ним на борт выпить шампанского. «Я знала, — думает она. — Наверное, я всегда знала». Но богатство содержит в себе столько соблазнов, что за его лучистым сиянием можно не разглядеть даже самую жуткую реальность.
Этот портрет написали десять лет назад. Мэтью тогда было за шестьдесят. Татьяне — тридцать четыре.
Остров
1982–1985
11
Новый Капри. Такой же, но другой.
Сначала он строит вертолетную площадку. Затем дорогу. Твердую и с асфальтовым покрытием, которое впитывает жару, а потом выбрасывает ее обратно. Но это покрытие защищает подвеску роскошного лимузина. Потом приходит черед яхты, «Принцессы Татьяны», которая бросает якорь у пристани, потеснив рыболовецкие суда. На Рождество герцог приводит в церковь крупного мужчину и представляет его как архитектора Нового Капри, которым теперь станет их родной остров.
— Слушайте, а что такое Капри? — спрашивает Мерседес, когда они в сгущающихся сумерках идут домой.
Во многих окнах горит по свече в честь младенца Иисуса, а сквозь щели на улицу пробивается аромат пряностей и жареного мяса.
— Понятия не имею, — отвечает Ларисса. — Может, корабль?
— Это остров, — объясняет Донателла, — рядом с Италией.
— А почему бы нам не остаться старой доброй Кастелланой? — спрашивает Мерседес.
— Потому что на Капри ездят богачи, — отвечает ей Донателла, — раньше там были одни только козы да рыболовецкие лодки, а теперь полно дворцов.
— Да ты что? — говорит Серджио, тут же оживляясь. — Прямо-таки дворцов?
— Ну ладно, особняков, — отвечает Донателла, — роскошных особняков для богачей.
— Откуда ты все это знаешь? — спрашивает Ларисса.
Донателла пожимает плечами. В их школе есть библиотека, в которой полно книг и журналов, не нашедших применения в замке. Донателла прочла практически все, что там есть. Она заядлая читательница. И в придачу такая же мечтательница. Мерседес боится, как бы сестру в жизни не постигло разочарование.
Армия выписанных из Китая рабочих строит на голых скалах по обе стороны от города новые коммуникации, а заодно новые ответвления западной магистрали, ведущие к заброшенному карьеру, из которого когда-то брали камень для строительства как храма, так и замка. Вскоре у жителей острова появится установка по опреснению воды, работающая по принципу обратного осмоса. Дети, по два часа в день изучающие английский язык в надежде потом передать это умение своим родителям, не расслышав толком название новой технологии, говорят, что теперь вода в Кастеллану будет подаваться прямо из космоса.
Тем не менее Мерседес все равно встает в шесть утра, чтобы подготовить ресторан для завтрака, и только потом карабкается на гору в школу.
— А где они будут жить, эти твои богачи? — спрашивает Мерседес.
— Он построит дома. Большие-пребольшие. И еще одну пристань, чтобы у нее можно было бросить якорь даже зимой.
— Понятное дело, — произносит Серджио, — если они сюда понаедут, становиться на якорь в открытом море уже не получится.