Юрий Поляков

Совдетство

Узник пятого волнореза



Художественное оформление — Екатерины Ферез

В книге использованы рисунки художника Натальи Трипольской



Редакционно-издательская группа «Жанровая литература»



Зав. группой М. Сергеева

Руководитель направления Л. Захарова

Выпускающий редактор А. Алексеева

Компьютерная верстка С. Клещёв

Корректоры Н. Хромова, Н. Арацкая



© Поляков Ю. М., 2024

© Трипольская Н. А., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Пальмы Нового Афона. Купола монастыря. На неё смотрю влюбленно, Ничего не говоря… (Из первой тетради)


Часть первая. Дикари

1. Поцелуй соленых губ

Утром началось Черное море. Издали оно казалось то небом, голубеющим между горами, то полем незабудок, то россыпями стекла, сияющего на солнце. Вскоре поезд пошел по самому берегу, и стало видно, как прозрачные волны набегают на крупную мокрую гальку, а потом, отпрянув, обнажают камни, поросшие буро-зелеными гривами.

Тепловоз сбавил скорость, огибая лукоморье, наверное, машинист боялся не вписаться в поворот и соскочить с рельсов. Наше купе было в середине состава. Я высунулся наружу, подставив лицо встречным порывам, и увидел весь выгнувшийся дугой зеленый поезд «Москва — Сухуми». В последнем вагоне, даже не плацкартном, а общем, ехал, как предупредила всех проводница Оксана, табор: из окон развевались цветастые тряпки, которые цыгане постирали в туалете и теперь сушили на ветру. Тетя Валя всю дорогу не выпускала из рук свой лаковый ридикюль, с ужасом вспоминая дорожные кражи прошлых лет. Из ее рассказов складывалось ощущение, что редкий пассажир добирается до места отдыха, сохранив отпускные деньги.

В окне, как на экране, показался пляж дома отдыха, его белые корпуса с портиками и дорическими колоннами (их мы проходили в пятом классе) лепились к зеленым покатым горам, видневшимся в открытую дверь купе, ее не закрывали даже ночью для живительного сквозняка. На темных бетонных волнорезах, редкой гребенкой уходивших в бирюзовую воду, стояли шоколадные люди, они махали нам руками и панамами. На деревянной вышке, напоминающей стремянку, сидел спасатель в сомбреро и ругал через рупор тех, кто заплыл слишком далеко:

— Вернитесь немедленно за буйки! Повторяю…

Но его никто не слушался. На море люди, даже военные, совершенно забывают о дисциплине. Между неказистыми телами, тесно загорающими на деревянных топчанах и расстеленных полотенцах, почти не было видно серой гальки. Наверное, миллионы трудящихся из разных уголков огромного Советского Союза съехались сюда и впритык разлеглись вдоль извилистого берега Черного моря.

— А мне ведь предлагали путевку в пансионат ВЦСПС, — грустно сказала тетя Валя. — На всем готовом!

— Ну и взяла бы… — отозвался дядя Юра. — А я бы в военный санаторий поехал.

— Ага, и запил бы!

— Ну, Валюш!

— Да ну тебя к черту, Башашкин! Знаю, что говорю!

Дядя Юра, страстный футбольный болельщик, получил свое прозвище из-за преклонения перед знаменитым центральным защитником ЦСКА Анатолием Башашкиным, прославившимся своими длинными пасами.

Потом опять потянулся дикий берег с выброшенными штормом корягами и черными пятнами кострищ. Вдоль воды, с опаской поглядывая на грохочущие вагоны, ковыляли бакланы, смахивающие на серых гусей с короткими шеями. Над морем метались жалобные чайки. Вдали, у горизонта, виднелись сиреневые силуэты кораблей, томящихся на рейде. А чистое синее небо перечеркивали две параллельные реактивные полосы, похожие на рубчатые следы шин в снегу.

В купе было влажно и жарко, будто в парилке Доброслободских бань, куда с отцом мы теперь ходим по субботам, так как новый директор Маргаринового завода Зобов запретил мыться в казенном душе тем, кто не в штате предприятия.





— Воды ему, что ли, жалко? — сердился, узнав, Тимофеич. — У нас вода пока еще бесплатная.

— Не воды. Воды — залейся. Яичный порошок стали подворовывать. Завод не проходной двор. Мы на партбюро Зобова поддержали, — строго объяснила Лида.

— А где же теперь мыться? Тогда пусть в общежитии душ устроят!

— Мы этот вопрос тоже поставили. Ребром. А пока будете ходить в баню, как все.

— Не все! У некоторых буржуев дома ванны имеются.

— К концу пятилетки отдельных квартир с удобствами станет больше на десять процентов, — со знанием дела сообщила маман.

— Вот обрадовала, кулёма!

Я лежал на верхней полке, подставив лицо теплому встречному ветру, который пах пряными южными ароматами, как булочная-кондитерская — ванилью. Напротив меня храпел под простыней наш попутчик Добрюха, эту смешную фамилию я прочитал на кожаной бирке его багажа. Чемодан, облепленный этикетками, одиноко стоял на тележке, которую носильщик торжественно подвез к вагону за минуту до отхода поезда. Опаздывающий пассажир неторопливо шел следом, покачивая великолепным магнитофоном «Сони» размером с коробку из-под зимних ботинок.

— Пол-«москвича»! — присвистнув, оценил Башашкин.

— Петр Агеевич! — представился он, появившись на пороге, и купе наполнилось изысканным коньячным амбре.

В Армавире на платформе, не торгуясь, Добрюха купил трехлитровую банку красного домашнего вина и всю сам выпил, но не из жадности, наоборот, он упорно угощал всех, но дядя Юра отказался наотрез. Пять лет назад Батурин с похмелья потерял сознание в ГУМе, куда пришел за покупками с женой, так долго приценивавшейся к горжеткам, что организм военного музыканта не выдержал. Начальник оркестра, узнав про этот случай, положил Башашкина в госпиталь, где ему вшили «торпеду» с гарантией на три года. Это такое лекарство от алкоголизма, а называется оно так не случайно: если принять даже каплю водки, «торпеда» буквально взрывается внутри, и ты гибнешь, как линкор в морском бою. Тетя Валя после долгих уговоров выпила полстаканчика вина и, когда попутчик вышел в тамбур покурить, тихо сказала: «Брать три рубля за такую „бормотуху“ — настоящее свинство». Дядя Юра в ответ вздохнул и плеснул себе минеральной воды «Бжни». К трезвому образу жизни он относился с безысходным оптимизмом.

— Дельфин! — вдруг крикнул кто-то.

— Где? Где? Где же?

Поезд огибал синий залив. В окнах появились любопытные головы, на ветру затрепетали прически: короткие — мужские, и длинные — женские. С кого-то сорвало «наполеонку», сложенную из газеты, и она, расправляясь на лету, взмыла вверх, словно пестрая птица.

— Где, где дельфин? — слева выглянула красивая девушка с модной стрижкой «паж», как у Мирей Матьё. — Где, Михмат, покажи!

— Там! Заенька, не туда смотришь, правее! Вили, проспишь дельфина! Эх, опять на глубину ушел… — показал пальцем вдаль крючконосый пассажир в массивных дымчатых очках, судя по всему, ее отчим.

За этой семьей, ехавшей в соседнем купе, я наблюдал с самого начала и понял из обрывков разговоров, что они тоже сходят в Новом Афоне. Такое совпадение отозвалось туманной мечтательностью в моем измученном сердце: оно сначала было занято Шурой Казаковой, потом Ирмой Комоловой, а в седьмом классе ненадолго приютило Надьку Кандалину. И вот теперь, кажется, в нем поселяется девушка-паж по имени Зоя. Сердце человека, видимо, похоже на эластичную авоську, такие продаются на базаре в Сухуми. На вид они размером с кошелек, но чем больше кладешь в них продуктов, тем сильнее эти сетки растягиваются.

— Дэсять кило картошки выдержит! — гордо обещал продавец. — Мамой клянусь!

Для убедительности сзади на гвозде в безразмерной сумке висел огромный арбуз, но не полосатый, а темно-зеленый и продолговатый, вроде дыни.

Тетя Валя сказала мне по секрету, что такие авоськи в подпольном цеху плетет великий и ужасный Мурман — друг их курортной молодости.

— Вынырнул! Вынырнул! Вон он! — завизжала в окне справа девчушка с льняной косичкой. — Ой, какой большой!

Петр Агеевич оборвал храп, закряхтел, завозился и высунул из-под простыни набрякшее свекольное лицо со страдающими глазами.

— О чем шум? — спросил попутчик, обдав меня кислым перегаром.

— Дельфин.

— Я уж подумал — ихтиозавр. Далеко?

Скотт Вальтер

Поле Ватерлоо

— Кабельтовый от берега, — громко и специально для девушки-пажа ответил я.

— Ого! Мальчик начитался Жюля Верна. Ну, и где ваш зверь? — Чтобы выглянуть в окно, он приподнялся на локтях, и с его багровой шеи свесился на витой цепочке большой золотой крест.

— Это рыба, а не зверь! — возмутилась девочка с косичкой.

Вальтер Скотт

Поле Ватерлоо

— Сама ты рыба! — засмеялся Добрюха. — Ага! Ну, привет, афалина! Действительно, крупный экземпляр!

Перевод Ю. Левина

1

Метрах в ста от берега то появлялась, то исчезала в волнах черная лоснящаяся спина с высоким изогнутым плавником. Казалось, в море ныряет глянцевый рояль с поднятой крышкой…

Сокрылся позади Брюссель,

И только слышим мы досель,

Дельфин, словно почувствовав внимание целого поезда, на этот раз почти выпрыгнул из воды, и стала видна его хитрая поросячья мордочка.

Как, эхом повторен,

Несется мерной чередой

Над парками и над водой

— Артист! — похвалил крючконосый Михмат. — Ты видишь, Заенька?

Часов протяжный звон.

Мы входим, темный Суаньи,

(Если бы родители звали меня на людях «Юранька», я бы ушел из дому!)

В леса дремучие твои:

— Вижу, — сдержанно ответила девушка-паж.

Здесь глянцевитый бук

Непроницаемый шатер

— Помнишь, в цирке?

Своих густых ветвей простер

На много лье вокруг.

Напрасно путник, осмелев,

— Помню, — еще холоднее отозвалась она, ей, видимо, тоже не нравились сюсюкающие прозвища.

Прохода ищет меж дерев,

Поднявшихся стеной;

— Какой огромный! — воскликнула пигалица с косичкой.

И на ковер гнилой листвы

Не упадет из синевы

— Да, мяса много, — поморщился Петр Агеевич. — Но оно невкусное, рыбой отдает…

Ни луч, ни дождь, ни зной.

Свет не обрадует очей,

— Откуда вы знаете? — вскинулась Зоя.

Шумя, сверкающий ручей

Не вынырнет из мглы;

— В войну с голодухи ели… — тяжко вздохнул наш попутчик и взялся за сердце.

Куда ни обращаем взгляд,

Вдоль нашего пути стоят,

Угрюмо вытянувшись в ряд,

— Вы что?! Нельзя есть дельфинов! — чуть не заплакала «косичка».

Угрюмые стволы.

2

— Почему же?

Открылась неба синева,

— Потому что они умные!

Вдаль отступают дерева,

Видны кустарники, трава,

— Умных-то и съедают в первую очередь! — тонко усмехнулся Михмат.

Селенье и овраг.

Крестьянин в поле у межи

Склонился над снопами ржи;

Но тут поезд канул в тесный, сырой и гулкий тоннель, а когда через минуту снова выскочил на солнце, дельфина не было, он остался за мысом, напоминавшим огромного зеленого ежа, лакающего из моря соленую воду. Людям стало неинтересно, и постепенно окна опустели.

А ведь не ждал бедняк,

Когда стояли зеленя

Вблизи нещадного огня,

Добрюха снова тяжело вздохнул, отыскал в наволочке толстый бумажник, кряхтя, спустился вниз, влез голыми ступнями в сандалеты. На нем была голубая майка с надписью «Спартак» и красные треники с белыми лампасами.

Что снимет спелый злак!

А там лачуги позади

— Ресторан направо или налево? — морщась, спросил он. — Опять забыл.

И храм... О путник, не гляди

С презреньем на село:

— Направо, через три вагона.

Хоть жалок колокольни вид,

Но вспомни, что она стоит

— Да, верно. Я такой забывчивый стал. Сегодня суббота?

В бессмертном Ватерлоо!

3

— Сегодня понедельник, — улыбнулся Башашкин, поняв тонкий намек на Аркадия Райкина, и добавил: — Четвертое августа.

Не бойся солнца, хоть волной

Нас обдает осенний зной

— Как летит время! Третий вагон направо, говорите? Дойду. Я же советский человек! Может, примкнете, Юрий Михайлович?

И далеко отставший лес

Не защищает от небес:

Был день, когда поля и лог

— Нет, спасибо! — самоотверженно ответил Батурин.

Иной огонь сильнее жег.

Идем вперед мы, где кусты,

— Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет. Вернусь, в кинга сыграем, как вчера!

Венчая гребень высоты,

Над полем поднялись.

Отлогий холм уходит вдаль

— Обязательно! — недоверчиво кивнула тетя Валя.

И, как красавицы вуаль,

Спадает плавно вниз.

— Сколько нам еще ехать?

Немного дале, в свой черед,

Пред нами новый холм встает,

— Куча времени! — посмотрев на циферблат, сообщил дядя Юра. — Решили, где сойдете?

Сокрывший небосклон,

И, образуя полукруг,

— Не знаю. Где понравится… Комнаты везде сдают.

Широкою грядою луг

Охватывает он.

Здесь спуск удобен и подъем,

— Выходите в Новом Афоне — не ошибетесь! — посоветовала тетя Валя.

И дева робкая верхом

Без страха правит скакуном,

— Хорошая мысль! Славный городок, намоленный. — Он пощупал крест на груди. — Освежусь — и будем решать. За «Сонькой» присмотрите! — Добрюха кивнул на магнитофон, мерцавший в нише над дверью.

Спускаясь в мирный дол.

Ни куст, ни дерево, ни сад

Дороги ей не преградят,

Когда Петр Агеевич, въехав плечом в косяк, покинул купе, Батурина быстро накрыла маленький вагонный столик. Доставая из корзины еду, она причитала:

Ни ров, ни частокол.

— Как это можно ехать на юг, не зная куда!

Но дальше, рощей затенен,

Подъемлет башни Угумон.

— А мы с тобой в молодости как ездили?

4

И если путника спросить,

— Тоже верно… Но он-то солидный мужчина!

Что здесь могло происходить,

То скажет он в ответ:

— Может, ему так нравится? Новые места. Приключения…

\"С широких вспаханных полос

Крестьянин урожай увез,

И тяжко нагруженный воз

— Знаем мы эти приключения! Оберут как липку. Крест у него золотой, тяжеленький. За такой головы можно лишиться.

Своих окованных колес

Оставил длинный след.

А мужики навеселе

В душном купе запахло вареной курицей, колбасой, помидорами, укропом и малосольными огурцами, купленными на Тихорецкой. Я высунулся из окна по плечи. Вид моря, смыкающегося на горизонте с небом, жалобы мечущихся чаек, горький дым от «титана», затопленного проводницей, и мысль о том, что в соседнем купе едет девушка-паж, которая тоже выходит в Новом Афоне, — все это смешалось в какое-то щемящее чувство ожидания. Чего? Не знаю…

На той утоптанной земле

Плясали до утра,

И пировали у лачуг,

— Юраша, иди кушать! — громко позвала тетя Валя.

Там, где, спаленный, черен луг,

И жены их сновали вкруг

— Сейчас… — буркнул я, надеясь, что красивая попутчица через стенку не слышала этого дурацкого — «Юраша».

Горящего костра\".

5

И он и каждый так решит,

Я медлил на своей верхней полке, надеясь, что лоснящаяся спина с большим плавником снова вынырнет из волн, и тогда я крикну: «Дельфин!» Пассажиры метнутся к окнам. Зоя тоже выглянет. Я равнодушно покажу пальцем на диковину и, пожав плечами (мол, что за волнения из-за таких пустяков?), спущусь вниз, чтобы поесть. Но минута промедления обошлась мне дорого: кто-то с криком «Берегись!» выплеснул наружу опивки из стакана, и мокрые чаинки залепили мое лицо. Кое-как протерев глаза, я слез с полки и, сшибая углы шатающегося вагона, побрел в туалет — умываться. Тетя Валя, увидев мою физиономию, только охнула, а дядя Юра пошутил, что в жизни лишний раз лучше не высовываться.

Кто этот край впервые зрит.

Но только не жнецы

Трудились здесь, и не серпом,

— О це жах! — крякнула могучая проводница Оксана, вжимаясь в стену и поднимая над головой, как фонари, подстаканники с желтым чаем. — Ну шо за люди? Талдычишь: ничего в окна не бросать. Без толку!

А пикой, саблей и штыком

Суровые бойцы.

Едва разминувшись в узком проходе с ее обильной грудью, распиравшей серую форменную рубаху, я оказался перед запертой дверью туалета, оттуда сквозь стук колес слышался плеск воды и напев:

Не хлеб сбирали в сих полях.

Не жалкий злак; но каждый взмах



А над морем, над ласковым морем
Мчатся чайки дорогой прямою.
И сладким кажется на берегу
Поцелуй соленых губ…



Героев повергал во прах,

Как срезанный ячмень;

И в час, когда ночная мгла

Наконец из санузла вышла умытая, свежая, пахнущая цветочным мылом Зоя с проштампованным вафельным полотенцем на голых плечах. Я заметил, что глаза у нее синие, а губы необычные, с маленькими ямочками по краям рта, отчего кажется, будто она усмехается. От этой улыбки по всему моему телу пробежал теплый озноб. Рядом с ровесницами я обычно испытываю странную, щекочущую неловкость или бесцельное томление, переходящее в дружеское влечение. Так было с Ирмой и Шурой. Но девушка-паж старше меня на целых три года! Я для нее пацан. Из коридорного разговора Михмата с Добрюхой стало понятно, что она поступила в МГУ. «Запасть» на нее — то же самое, как влюбиться в «Девочку с персиками». Глупо, тупо и нелепо…

На жатву страшную сошла,

Скирдами высились тела

Сраженных в этот день.

6

Увидев меня, Зоя сперва испуганно вздернула тонкие брови и округлила синие глаза, даже слегка отшатнулась, но потом, сообразив, что случилось, обидно засмеялась и убежала в свое купе. Я зашел в туалет, глянул на себя в зеркало и понял, что выгляжу чудовищно, будто на меня сел рой маленьких черных мух. Смыть налипшие чаинки оказалось не так-то просто, особенно трудно было выполаскивать их из бровей: вагон сильно шатало, и воду в пригоршнях донести до лица, не расплескав, удавалось через раз. Вдруг поезд остановился. Без помех умывшись, я посмотрелся в зеркало и ногтями отслоил от кожи несколько прочно приставших чаинок, которые можно было принять за родинки. На случай, если в коридоре кто-то стоит, я принял выражение независимой иронии и вышел.

Взгляни опять - тот черный знак

Оставил н_а_ поле бивак;

Но вагон как вымер. Только Оксана в своем закутке считала мелочь.

Вокруг него следы атак

И грозного огня.

А рядом, где засохла грязь,

— Это какая станция? — спросил я.

Там кровь потоками лилась

И, в битву яростно стремясь,

— Та никакая. Спецсоставы пропускаем.

Хлестал драгун коня.

Вон та глубокая нора

След раскаленного ядра.

— А долго будем стоять?

Ты чувствуешь, как смрадный пар

Вливается в полдневный жар

— Бригадир сказал, минут сорок. Все купаться поскакали.

Зловонною волной

Из недр засыпанных холмов?

Знай - то Убийство до краев

В купе меня ждал дядя Юра, он с нетерпением крутил на пальце мои плавки, их благодаря завязкам на боку можно надевать, не снимая трусов. Очень удобно, если вокруг полно женщин и девочек.

Амбар набило свой.

7

То был не праздник средь равнин,

— Быстрей, племяш, коммунизм проспишь!

Какой справляет селянин,

Оставив серп и плуг!

Над обезумевшей толпой

— Далеко не заплывайте! — строго предупредила тетя Валя, отгоняя скрученной газетой мух, норовивших сесть на разложенную снедь. — Может, сначала все-таки поешьте, а?

Носилась Смерть под битвы вой,

И всех на пир кровавый свой

Она звала вокруг.

— Тогда точно не успеем окунуться. Тупася, за мной!

А Дьявол, разрывая тьму,

Гостей отыскивал в дыму,

И удавалося ему

В первый раз Батурины взяли меня к морю, когда я только собирался идти в школу, но читать уже немного умел. Чтобы я тренировался в буквосложении, дядя Юра, тогда еще сильно зашибавший, отправлял меня перед каждой остановкой к расписанию. Напечатанное через копирку на листке, оно висело в коридоре, между окнами. Встав на приступочку, я разбирал по слогам трудные названия, а потом мчался в купе со счастливым криком:

Расслышать каждый звук,

Вливающийся в бранный рев,

— Следующая станция — Курск!

От зычных пушечных громов,

И крика дикого стрелков,

И лязга дикого клинков

— Молодец! — хвалил Башашкин и лихо выпивал с попутчиками за талантливого племянника.

До хрипа смертных мук,

Когда при скрежете зубов

Смолкает сердца стук.