– А Ранко? Мы так и не услышали конец.

Дэбра открыла дверь, впустив ледяной воздух.

– Он потом объявился, – сказала она, – и его рука не работала, как надо, и он покончил с собой. Вот и вся история.

Йель с Романом одновременно сказали «О», Роман – на октаву выше.

– И боюсь, прямо на моих глазах, – сказала Нора.

Дэбра открыла рот, и прежде, чем она произнесла что-нибудь страшное, прежде, чем объявила, какую огромную ошибку совершил Йель, он вышел за дверь, убедившись, что Роман идет за ним.



Когда они проехали Милуоки, Роман выключил радио и сказал:

– Здорово, что он покончил с собой.

– Это сарказм?

– Так история выйдет лучше! А чем лучше история, тем охотней Билл примет его работы. Если это просто некий парень, тогда это просто эскизы коров. Но если она его любила, а он покончил с собой, тогда это типа главная тема всего собрания. Когда вернемся, выясним детали! Как думаешь, он застрелился? Наверняка да?

Йеля выворачивало, и ему нужно было лечь и поспать. Ему не хотелось объявлять Роману, что он, по всей вероятности, никогда не узнает подробностей истории Ранко, во всяком случае, не из первых рук.

– Ты знал, – сказал Роман, – что, когда Жюль Паскин вскрыл себе вены, он написал кровью послание любовнице?

– Как романтично.

Минуту спустя, Роман сказал чуть потише:

– Ты знаешь, я не… вчера вечером… я не занимаюсь такими вещами.

– Окей.

Йель продолжал смотреть на дорогу, пытаясь держаться совершенно нейтрально.

– Боже, я в таком раздрае.

– Не думаю, что это правда.

Он попытался вспомнить, почему допустил такое, кто все это начал. Его все не отпускала тяжелая вязкость той комнаты, но все это было уже не важно.

Роман отвернулся от него. Что хорошего он мог дать этому мальчишке? Было 29 января, три дня спустя после обведенной даты в его календарике, и он возвращался в город, к реальной жизни, со всеми своими пожитками, лежавшими в багажнике арендованной машины, которую надо было вернуть до ужина. Он выяснил для Билла несколько дат, но никаких пикантных подробностей ни об одном из художников, кроме Ранко Новака. И, вполне возможно, он сжег их единственный мост к Норе. Он совершенно не представлял, где будет ночевать. Возможно, Роман и нуждался в модели для подражания, но Йель для этого точно не годился.

– Если ты не против, – сказал он, – я включу радио.

2015

Начиная с восьми лет Клэр приходила по субботам помогать Фионе в магазине. Фиона только недавно стала управляющей, и поначалу ей требовалась уйма времени, чтобы разобраться с бухгалтерским балансом и зарплатной ведомостью на древнем и капризном компьютере. Она забирала Клэр из балетной студии и мчалась назад на работу, к закрытию магазина. Клэр бродила вдоль витрин, вытирала пыль и выравнивала товары. Иногда она подходила к Фионе и говорила, что какая-то лампочка перегорела, и Фиона давала ей планшет, чтобы она написала, какая именно.

А иногда Клэр брала с собой подружку, которую прельщала возможность прогуляться по пустому магазину, пока на улице зажигались фонари, представляя себя запертой в старом особняке.

Магазин был нарядным, просторным и ухоженным: два этажа красиво оформленных гостиных, столовых и клозетов. Иногда Фиона просила Клэр выровнять дамские туфли, и через час выглядывала из кабинета и видела, что шпильки расставлены по цвету радужным спектром. Не реже она видела, как Клэр сидит на одном из диванов, уставившись в пустоту, не сделав ничего из того, что просила Фиона. На самом деле, это было не важно – она по большому счету просто придумывала ей задания – но школьные учителя говорили, что Клэр была такой и в классе: она могла перестать делать задание и отключиться от всех, начав рисовать деревья, не отрываясь от своего занятия даже на переменах.

Однажды зимой случилась жуткая метель, и подружка Клэр по балетной студии, София, стала волноваться, что не сможет попасть домой. По крайней мере, они с Клэр с удовольствием изображали беспокойство. «Ты можешь спать на полосатой кровати наверху, – сказала Клэр, – а я лягу спать на Втородушке». Втородушкой она называла кожаный диван, который стоял в магазине уже второй год. София сказала: «Утром надо будет переодеться в новую одежду. Подобрать себе прикид».

Однако София жила всего в шести кварталах от магазина, и в семь вечера Фиона позвонила миссис Нгуен и сказала, что с радостью проводит девочку домой. Она сказала подружкам, что пора идти. София немного похныкала, но Клэр хранила молчание. Только когда они отвели Софию домой и шли по Кларк-стрит, Клэр плюхнулась в снег на обочине и прокричала: «Ненавижу тебя!» Она не плакала, просто надулась, точно злобный красный шарик.

Фиона в то время крутила роман с Дэном с йоги, и как раз тогда у них началась самая нервозная фаза. Дэн каждый день в обед писал ей электронные письма, а если в какой-то день письма не было – как в тот день – Фиона надумывала всевозможные напасти, как то: он внезапно воссоединился с женой, с которой разводился, или вдруг проснулся и решил, что Фиона ему надоела. Она была уверена, что любит его, что никого за всю жизнь не любила сильнее, но, когда они виделись, когда ему удавалось выскользнуть из дома, который он все еще делил со своей бывшей и детьми, и они встречались с Фионой в отеле или в ее магазине – они выключали свет и занимались любовью на том самом диване, который обожала Клэр, – она понимала, что в нем нет ничего особенного. Русый парень с приятными глазами и средним интеллектом. Словно из рекламы страхового агентства. Однако той зимой из-за него она словно блуждала в тумане, и когда Клэр плюхнулась в снег, Фиона могла только молча смотреть на нее.

Будь они дома, она могла бы отчитать Клэр за такие слова. Но здесь разъяренная Клэр могла выскочить на дорогу или запрыгнуть в автобус. Фиона долго стояла между Клэр и улицей. Редкие прохожие улыбались ей сочувственно. Ветер кидал всем снег в лицо.

Наконец, она положила руку на спину Клэр, и та закричала. Как она вообще почувствовала прикосновение через парку? Она завопила: «Оставь меня навсегда!»

Какая-то женщина остановилась рядом, она нагнулась к Клэр и спросила с ямайским акцентом, мол, ее ли это мама.

Клэр от неожиданности сказала да.

Женщина распрямилась и сказала: «Просто берите ее и несите. Последний раз, пока она не слишком большая».

И хотя Фиона ожидала, что Клэр будет брыкаться и кусаться, она наклонилась и обхватила ее, собравшуюся в комочек. Клэр прижала ноги к груди и не двигалась. Через квартал она разрыдалась на груди у Фионы, и к тому времени, как они подошли к дому, она так тряслась, что Фиона стала бояться, что это какой-то припадок.

Почему она сразу не подняла ее из снега? Почему ей должен был это подсказать посторонний человек?

Она положила Клэр на кровать, расстегнула молнии на их куртках и прилегла рядом, и Клэр не стала отпихивать ее в кои-то веки, пока Фиона касалась ее ледяными руками.

В роддоме, после рождения Клэр, Фиона была так подавлена гормонами, и паникой, и тоской, и страхом, и виной, и отвращением, что, когда Дэмиан принес ей новорожденную – это невозможно крохотное, чуждое, пылающе-розовое тельце – Фиона сказала ему унести ее, на всякий пожарный. Ее осаждали кошмарные лихорадочные видения о том, как самка душит своего детеныша и пожирает. Фиону, как оказалось, действительно лихорадило, и когда она пришла в себя, через пять часов, Клэр успели дать бутылочку. Фиона была в бешенстве – во всех книжках говорили не делать этого – но, когда ей принесли Клэр для обучения кормлению, у нее ничего не получилось. Клэр не брала грудь, а у Фионы не было молока. Медсестра заверила Фиону, что молоко приходит, когда младенец берет грудь. Но Фиона, столько плакавшая и потевшая, не могла представить, чтобы ее тело выделяло что-то, кроме соляного раствора.

«У тебя столько всего происходит, – сказал Дэмиан. – Уверен, это что-то психологическое».

Он сказал это, чтобы подбодрить ее, но Фиона восприняла это как приговор: это была ее вина, а не просто сбой в организме.

Она так и не смогла кормить грудью, несмотря на старания трех консультантов по грудному вскармливанию. Клэр страдала недовесом и кусала грудь Фионы до крови, так что у нее началась опасная инфекция, и в итоге было решено прекратить дальнейшие попытки для общего блага.

И не сказать, что это было так уж важно! Целые поколения прекрасно вырастали на смесях. Фиона не скупала все руководства Ла Лече[109] по детскому питанию. Но в тот вечер, когда она лежала на кровати с восьмилетней Клэр, ей вспомнилось с поразительной ясностью, какую обреченность она почувствовала от понимания, что этот младенец никогда не сможет получить от нее утешения – что ей нечего дать дочери, ни в тот, первый день, ни потом.

И она снова вспомнила это теперь, глядя из окна Ричарда на заходящее солнце, и ее настигло то же абсурдное чувство, что и в тот зимний вечер, когда Клэр было восемь – что они уже упустили свой шанс, навсегда. Что их разлад случился не вчера, а давным-давно, и они до сих пор ощущают его отголоски. И лучшее, на что они могут надеяться – это чтобы рана хорошенько затянулась.

1986

Йель ничего не сказал Биллу о своем проколе с Дэброй. Он сообщил ему, что Нора назвала несколько главных дат и поделилась общими сведениями, но с конкретикой у нее было неважно.

– Роман все это напечатает для тебя, – сказал он. – В том числе массу историй о Ранко Новаке!

Он картинно хохотнул, и ему стало от этого противно; он неожиданно проникся Ранко.

На столе его ждала записка от Эсме Шарп, он позвонил ей и в итоге обмолвился, что ему негде жить, и она настояла, чтобы он переночевал у них, в башне Марина-Сити, на пятьдесят восьмом этаже, поскольку Эсме с Алленом проводили всю зиму в Аспене.

– Оставайтесь сколько хотите! – сказала она. – Можете поливать денежное дерево.

Это было достаточно далеко от Бойстауна, чтобы Йелю не грозило натолкнуться на Чарли. Он хотел бы увидеть его в ближайшее время, хотел бы наорать на него, выпалить все, что еще не прокричал, но только когда он будет к этому готов. Ему не хотелось наткнуться на него у банкомата.

Эсме подчеркнула, что он может спать в хозяйской спальне, но Йель устроился в небольшой гостевой комнате, с балкончиком и полками книг по архитектуре. На кухне была стойка с вином, и Эсме сказала, что его «лучше допить прежде, чем я до него доберусь». В гостиной стояла лучшая стереосистема, какую Йелю доводилось слушать, и полка с CD: классика, опера, мюзиклы и Синатра. На своих устройствах он бы слушал The Smiths, и это нисколько не помогло бы ему; если ему, возможно, осталось жить всего несколько лет, не лучше ли слушать Бетховена? Из окон открывался вид на реку и башню Сирса[110]. Ночью город под ним превращался в плеяду желтых и красных огней.

Когда-то давно, когда Чарли впервые взял его в «Бистро», на этой же улице, он зачарованно взирал вблизи на две башни Марина-Сити, на гигантские лепестки, оказавшиеся стилизованными балконами. Теперь же, стоя на балконе, Йель поражался, какие низкие здесь перила, как легко высокий человек мог потерять равновесие и перевалиться через край, как легко было встать на них и прыгнуть.

Он не собирался делать этого, даже если тест на вирус окажется положительным. Потому что ВИЧ-инфекция не означала, что ты заболеешь в текущем году или в следующем. Он думал, что если ему суждено ослепнуть, тогда бы он мог решиться на это. Если бы он не мог прожить день, чтобы не обосрать себе штаны. Тем летом они с Чарли встретили одного парня в баре, который рассказал им о своем любовнике, поклявшемся покончить с собой, когда не сможет танцевать. А потом, когда он не смог танцевать, он решил подождать, пока не сможет есть. А когда он не смог есть, он сказал: «Когда не смогу говорить».

«Он этого так и не сделал, – сказал парень. – Он боролся до последнего вздоха. И о чем это вам говорит? О чем это вам говорит?»

У Йеля с Чарли не было на это ответа, как и у того парня.



Дни шли за днями, и вероятность достоверного анализа крови повышалась. Удачный исход еще не был бесспорен, но неудачный казался все менее вероятен. И в любом случае, он будет знать наверняка. Ему бы хотелось щегольнуть своей решимостью перед кем-нибудь из друзей, если бы те из них, кто знали Чарли, не ненавидели его, а те, кто не знали, заслуживали доверия. На самом деле, он ни с кем не виделся после встречи с Тедди в прачечной. Как-то вечером Йель шел от стоматолога по Бродвею – он записался к нему еще в прошлой жизни – и ему встретился Рафаэль из редакции «Во весь голос», с другом. Рафаэль был пьян – он поцеловал Йеля в щеку и укусил за другую – но по-настоящему поговорить у них не получилось.

Роман появлялся в галерее, как обычно, во второй половине дня по средам и пятницам – и, к счастью, когда он пришел в первый раз в кабинет Йеля, там как раз пылесосила Дженис, уборщица, и благодаря шуму возможности что-то сказать не было, он смог просто помахать в знак приветствия. Роман занимался своей привычной работой, разве что более нервозно. Через каждые полчаса он прикладывался лбом к столу, и Йель не решался спросить, что его угнетало: расшифровка писем Норы, обработка заявок на гранты или кризис более экзистенциального свойства, как-то связанный с Йелем и с собственной душой. В любом случае, Роман был последним человеком, с которым Йель стал бы обсуждать свой страх перед инфекцией.

Субботним вечером Йель увидел Джулиана в «Острове сокровищ». Он мог бы заглянуть в супермаркет около Марина-Сити, но он терпеть не мог привыкать к новому магазину. И, может, ему все-таки хотелось наткнуться на кого-нибудь. Джулиан покупал сэндвич с говядиной в полиэтилене. Выглядел он лучше, чем две недели назад, по крайней мере, не был таким бледным. Увидев Йеля, он застыл на месте, словно ему дали под дых, и только когда Йель подошел к нему и сжал плечо, он расслабился и поздоровался.

– Тедди тебя кормит, – сказал Йель. – Хорошо выглядишь.

Джулиан глянул вдоль прохода и сказал шепотом:

– Я с ним задыхаюсь. Ты замечал, что он всегда в движении? То есть всегда. И он как бельмо на глазу, то есть я просыпаюсь утром, и он тут как тут. Слушай, никому ничего не говори, но я отсюда сваливаю. Из этой страны.

Йель воспринял это не вполне серьезно – Джулиан был склонен к театральности – но он как будто не шутил.

– Куда? – сказал Йель.

– Я сделал паспорт два года назад и ни разу им не воспользовался. Серьезно, я сюда не вернусь. Вещи у меня с собой, – Джулиан обернулся, показав Йелю рюкзак. – Я даже не знаю, куда направляюсь. С квартиры я съехал.

– Ты не собираешься в Таиланд или типа того, а? Ты будешь осторожен?

– Слушай, – сказал Джулиан. – Поговаривают, ты нашел жилье. Что, если… Мне бы типа на три ночи, просто собрать шмотки до отъезда. Если останусь у Тедди, он обколет меня и привяжет к кровати, клянусь. Я понимаю, ты меня ненавидишь. Я это понимаю. А как иначе? Я сам себя ненавижу. Тебе надо… Надо пустить меня, а потом выбросить из окна. Ты можешь отказаться. У Ричарда я больше не останусь, там слишком стремно. Я мог бы заплатить тебе.

Было почти унизительно, с какой радостью Йель согласился. Джулиан был едва ли не последним человеком на свете, с кем бы ему хотелось проводить время, но это был хоть кто-то, и ему не придется сидеть, уставившись в телек одному, несколько ближайших дней. Йель спросил себя, не обернется ли это тем, что ему придется за ним ухаживать, и какие наркотики у него в рюкзаке, но то, что Джулиан обратился к нему с просьбой, ощущалось как триумф. Год назад он бы подумал о микробах, но теперь это его не заботило.

– Тебе еще нужны какие-то вещи?

– Я не могу вернуться туда. Ни на секунду. А ты не говори никому, где я, окей?

И вот Джулиан взял и понес сумки Йеля с продуктами до самой надземки, и дальше, до скоростного лифта и в квартиру.

Они ели пиццу и пили пиво за столом в столовой, а потом выключили свет и смотрели в окно на ночной город.

– Это как в «Джетсонах»[111], – сказал Джулиан. – Типа тебя должна ждать у окна летающая машина.

Прошло почти две недели после того, как Джулиан обрил голову, и белые проплешины успели зарасти. Но все равно он выглядел так некрасиво. Уши торчали, лоб казался широким и бледным.

– Я хочу тебе сказать, – произнес Йель, – что не злюсь на тебя. Я злюсь на Чарли, и на мир, и на правительство, но на тебя трудно злиться.

– Это потому, что я так жалок. Нет, это правда. Я недавно это понял. Когда ты унылое говно, никто к тебе не чувствует ничего, кроме жалости.

– Я не считаю тебя жалким, – сказал Йель.

– Подожди, пока я буду весить восемьдесят фунтов[112]. Хотя ты этого даже не увидишь, потому что меня здесь не будет. Я это решил. Ненавижу, чтобы меня жалели. Я бы хотел, чтобы ты просто злился на меня. Чтобы бил ногами по башке. Никто не хочет злиться на меня, один только Бог.

– Бога ради, – сказал Йель. – Ты можешь оставаться у меня, только выключи Джерри Фолуэлла[113], окей?

– Не могу отделаться от ощущения, что Бог наконец догнал меня, преследуя от Джорджии. Я пытался выстроить идеальную жизнь и приехал сюда, и все было прекрасно, так хорошо, что следовало понимать. Следовало ожидать такого.

– Я понимаю, но это… ты впускаешь в свою голову слишком много всякого дерьма.

– Я тебе рассказывал про «Мир Диснея»? Не когда я там работал, а про то, как первый раз туда попал.

Йель ответил, что не рассказывал, и принес еще пива.

– У них там такая тема, называется «Ночь выпускников», когда парк открыт всю ночь для ребят, заканчивающих школу. А Вальдоста прямо в соседнем штате, так что Ассоциация родителей пригнала нам автобусы и всем купила билеты. Заходи на любые карусели без очереди, и живая музыка играет. Главное, не спать всю ночь. У всех были фляжки. И сперва я держался со своей компанией, всеми этими девочками из театра, думавшими выйти за меня замуж, а потом стал замечать трех парней из какой-то другой школы. Таких красавцев. И таких голубых, просто махровых геев. Я таких в Джорджии никогда не видел. Мы стоим за ними на «Космическую гору», и один из них, паренек с серьгой, обращается ко мне и говорит, мол, они потом идут перекусить – не хочу ли я тоже? Так что после карусели я иду с этими ребятами, ем с ними мороженое, а мои друзья исчезли. И парень с серьгой хочет, чтобы мы пошли на вагончики. Это вообще даже толком и не аттракцион, ты как бы едешь в этой кабинке по рельсам, но медленно. В общем, его друзья садятся в одну кабинку, а мы с ним в следующую, хотя могли бы уместиться все в одной. И для меня на тот момент просто находиться рядом с тем парнем – самая волнующая вещь за всю мою жизнь. Я в ужасе. В общем, мы едем через разные здания и в какой-то момент въезжаем в темноту. И это должно было длиться всего несколько секунд, но мы застряли. В темноте. Все кричат и смеются.

Йель не был уверен, что будет дальше – порнушка, романтика или что-то страшное – так что он просто сказал «о боже», что отвечало всем трем вариантам.

– И что ты сделал?

– Ничего. Этот парень встал на колени и расстегнул мне ширинку и отсосал. Это были самые изумительные две минуты в моей жизни. То есть было жутко стремно, что сейчас включат свет, но я с трудом мог думать об этом. Вагончики тронулись через типа полсекунды после того, как я застегнул ширинку.

– Это… ух ты.

– Ну да. И что я вынес из всего этого, кроме того, что я определенно гей, это то, что в мире есть хорошие места, и есть плохие. «Мир Диснея» был хорошим местом, а Вальдоста – плохим, и я должен был вернуться к Диснею, как можно скорее. И я это сделал. А потом, через пару лет, я решил, что надо двигать в большой город, и перебрался в Атланту, а потом решил выбираться с юга, в город побольше, на большую театральную сцену. Типа чем дальше я уходил от Вальдосты, тем безопасней чувствовал себя. Это была лестница, шедшая все выше, и выше, и выше, так? И она закончилась в каком-то особняке в Сан-Франциско. Но посмотри на меня. Я себя чувствую таким идиотом. Потому что думал, что у меня когда-нибудь будет по-настоящему хорошая жизнь.

– Если останешься здесь, – сказал Йель, – у тебя будет лучшая жизнь, чем если уедешь. Тебе надо оставаться там, где тебя любят. Разве ты не попадаешь в ту же ловушку? Думая, что где-то там лучше, чем здесь.

– Я в смысле, где-то есть места теплее. Вот я о чем. Если мне придется умереть, я хочу умереть там, где мое лицо будет заливать солнце.

– Понимаю.

Йель проверил, что в хозяйской ванной есть полотенца для Джулиана. Ему представилось, как Шарпы вернутся домой через месяц и увидят, что весь пятьдесят восьмой этаж превратился в лагерь ВИЧ-инфицированных. Спальные мешки и койки, витамины и белковые коктейли.

Утром в понедельник в галерее вышло из строя отопление. Йель сразу вернулся в надземку, с облегчением подумав, что ему не придется видеться с Романом, но перспектива свободного дня страшила его, потому что он не видел оправданий, чтобы и дальше оттягивать тестирование. Однако, сойдя с поезда, он подошел к таксофону, потому что не представлял, куда идти.

Он подумал позвонить доктору Винсенту, но у него было такое ощущение, что после разрыва с Чарли доктор Винсент как бы отошел к нему, как и большинство их друзей. Он не мог представить, как войдет в кабинет и будет неловко пытаться понять, насколько доктор Винсент осведомлен. Возможно, доктор Винсент уже несколько месяцев, если не лет, знает, что Чарли ему изменял. Может, он лечил его от гонореи и советовал быть осторожней. Йель не мог пойти к нему и взглянуть в его добрые водянистые глаза. Он подумал позвонить Сесилии, но он и так уже создал ей немало трудностей, к тому же он не хотел, чтобы хоть кто-то из университета заподозрил, что он болен. Он подумал вернуться к себе в башню, но один вид Джулиана лишил бы его решимости сдать анализ. Что этот тест принес Джулиану? Только разрушил его жизнь. Он подумал позвонить на горячую линию «Говарда Брауна», но при мысли о том, что его будет утешать какая-нибудь лесбиянка – читать ему советы по бумажке, тщательно подбирая слова – его замутило. Или хуже того, трубку мог взять друг Тедди, Катсу, и узнать Йеля по голосу. К тому же горячая линия начинала работать только вечером, а еще не было и 10 утра. Поэтому, хотя он знал, что это не лучшая идея и что ей меньше, чем кому бы то ни было хотелось снова пройти через что-то подобное, он позвонил Фионе Маркус.

После третьего гудка он стал надеяться, что ее нет дома, но она взяла трубку. Она собиралась со своими подопечными в зоопарк. Может, Йель хочет пойти с ними? Да, конечно.

Они встретились у вольера с дикими кошками – Фиона была в ярко-синей парке, придававшей ей внушительности. Вокруг нее кружились, повизгивая, две девочки. Фиона напомнила Йелю, что младшая, в розовой шляпке – это Эшли, а пятилетка – это Брук. Их папа занимал высокую должность в авиакомпании United Airlines, а мама, судя по рассказам Фионы, большую часть времени проводила в солярии. Брук объявила, что хочет посмотреть на пингвинов и белых медведей.

– Потому что это зимние животные, – сказала она.

– Погоди-ка, – сказал Йель Эшли. – Дай сперва поправлю тебе ушки.

Он бережно потянул одно вверх, а второе вниз.

– Другое дело, – сказал он, и девочки засмущались, хихикая.

Это была его единственная шутка для детей, но она всегда работала.

– Ну, как ты? – сказала Фиона и заговорила на ходу: – До меня доходят противоречивые слухи. То есть я знаю про Чарли. Но я решила, что не буду ничему больше верить, пока не услышу из твоих уст.

– Спасибо тебе, – сказал Йель. – Это радует.

– Выкладывай.

В зоопарке почти никого не было, лишь несколько укутанных родителей с колясками и одинокий бегун.

Йель рассказал ей все, больше, чем рассказывал Сесилии, хотя бы потому, что с тех пор успело кое-что случиться. Он рассказал ей о ссоре на похоронах Терренса, даже о Романе, и о кружочке в календарике, давностью неделя и один день. Только про дом Ричарда он умолчал. Зачем вызывать у нее чувство вины, если Чарли в любом случае мог лгать?

– Теперь твоя кузина Дэбра меня ненавидит, – сказал он.

Но не стал уточнять, о какой сумме идет речь. Рассказал он и про то, как встретил Джулиана.

– Боже, вот печаль-то, – сказала Фиона, но она имела в виду не рассказ Йеля. Они стояли перед секцией с пингвинами, но практически ничего не могли увидеть сквозь мутное стекло. – Они хотя бы там?

– Смотри, смотри, смотри!

Эшли показывала на маленькую, поникшую птичку у самых их ног. Если бы не это стекло, Йель мог бы наступить на нее. Девочки носились туда-сюда, надеясь, что птичка побежит за ними.

– Так что этот стажер? – сказала Фиона. – Он тебе нравится?

Он понимал, что она пыталась продолжить разговор с наименее неприятного из всего, что он ей рассказал, но мысль о Романе напрягла его не меньше, чем все остальное.

– Ох, господи, не особо. Он такой молодой. Не буквально, он взрослый, но он так молод. Я сказал, это был просто секс, но это даже не был секс. А если бы и был… ну, секс для меня уже никогда не будет просто сексом.

Фиона рассмеялась.

– Добро пожаловать в клуб.

– Я не про душевные дела.

– Боже правый, Йель, я тоже. Женщины с этим живут с незапамятных времен. Рождение детей может тебя убить или угробить тебе жизнь. И любое дерьмо вызывает у тебя рак, если ты женщина. Если ты парень – у тебя чесотка в паху, и тебе дают присыпку. А если женщина – на тебе рак. Или ты подхватишь что-то и никогда не сможешь зачать или, если сможешь, твой ребенок ослепнет, потому что ты подцепила это от какого-то козла на выпускном вечере. И это притом, что нам тоже грозит СПИД. Нас это тоже касается. Ох, Йель. Что? Извини.

Он осознал, что у него перекошено лицо.

– Нет, – сказал он, – я просто… Я думал, как…

– Слушай, извини. Я не тупая, окей? Я не какая-то засранка, которая не догоняет.

Он знал, что это правда.

Девочки были готовы продолжить путь, и Фиона остановилась застегнуть покрепче липучку на сапожках Эшли.

– До белых медведей дорога не близкая, – сказала она. – Вы уверены?

– Идем же, Фиона! – сказала Брук.

И потащила ее за руку, как непослушную собаку.

– Вы, дети, бегите до того контейнера, – сказала Фиона, – вон дотуда, а мы к вам придем.

Она никогда не сводила глаз с девочек, даже разговаривая с Йелем. Должно быть, это утомляло, вот так постоянно за ними следить.

– Извини, – снова сказала она.

– Несколько месяцев назад кое-кто мне сказал, что раньше мы умели веселиться, – он держал руки глубоко в карманах. – И это правда. Было это крохотное окошко, когда мы были в безопасности и счастливы. Я думал, это начало чего-то. А это был конец. И Джулиан чувствовал то же самое… Я считал его таким наивным. А сейчас понял, что мы одинаковые.

– Ты гораздо умнее Джулиана, – сказала она.

– Он только прикидывается. Я не знаю. Я все время думаю, что, может, они начнут заново, понимаешь? Следующее поколение молодых геев, когда нас всех не станет. А может, и нет, потому что им придется начинать с нуля. И они будут знать, что случилось с нами, и Пат Робертсон[114] убедит их, что это была наша вина. Я жил в золотом веке, Фиона, и не знал этого. Я гулял себе, шесть лет назад, жил своей жизнью, рвал жопу на работе и не знал, что это был золотой век.

– А что бы сделал, если бы знал?

Он понятия не имел. Но носиться по городу и трахаться со всеми подряд он бы не стал. В 1980-м у него была для этого полная свобода, но распутство его не прельщало. Он рассмеялся.

– Я бы сочинил об этом песню или типа того.

Они брели на север, вслед за девочками, и каждый раз, как они нагоняли их, Фиона посылала детей еще на несколько ярдов вперед, ждать их у скамейки или дерева.

– Ты будешь классной мамой, – сказал Йель.

– Ха! Еще бы. Может, это мой следующий шаг.

В ее голосе была какая-то жуткая горечь. Не стоило ему касаться семейной темы. Смерть Нико отнюдь не сблизила Фиону с родителями, а теперь и Терренс ушел. У нее были эти девочки, но только пока они не пойдут в школу. Муж и ребенок – только это могло снова дать Фионе ощущение семьи. Хотя положение Йеля было ничуть не лучше. Кто, черт возьми, был у него? Но Фиона излучала такое одиночество, со своими руками в перчатках, засунутыми под мышки, с ветром, бросающим ей волосы в лицо. Йелю стало не по себе оттого, что он ей позвонил, вывалил все это на нее, но, может, так было лучше. Может, это как раз он ей помогал.

Йель никогда не заходил в северную часть зоопарка, не видел белых медведей. На них можно было смотреть сверху, а можно было спуститься вниз, что они четверо и сделали, чтобы всматриваться через стекло в воду. Внизу было темно и тепло, не дул ветер, и Фиона сняла с девочек шапки.

– Вон Тор! – выкрикнула Брук. – Это Тор!

– Откуда ты знаешь? – спросила Фиона.

Другой медведь лежал на скале, выступавшей из воды.

– Он тот, который добрый! Он – который всегда плавает!

Медведь, о котором шла речь, проплыл мимо стекла меховой торпедой.

– Я хочу кое-что сказать, – сказала Фиона.

Возвышаясь за спинами девочек, они чувствовали, что могут вести совершенно личный разговор.

– Мне никогда не нравился Чарли, – призналась она.

Йель рассмеялся от абсурдности этого. Все любили Чарли. Все ему говорили, постоянно, как они любят Чарли.

– Он был добр к Нико, это правда, – сказала она, – и он делает всю эту грандиозную работу, и он, ну, понимаешь, он авторитет. Я думаю, он один из этих людей, с кем… он просто настолько в теме, и люди реагируют на это. Но такое чувство, что он никогда не слушает. Он просто всегда ждет момента опять заговорить самому.

Месяц назад Йелю пришлось бы сделать вид, что он глубоко задет ее словами, даже если бы признал в них правду. Но теперь он смог кивнуть.

– Как ты это видишь, если другие не видят?

– Может, они видят. Может, все это чувствуют. Он мне напоминает одну из таких девочек в средней школе, которые популярны просто потому, что все их боятся.

– Ты говоришь, он девочка-восьмиклассница?

– Я говорю, он задира. То есть… Извини, не стоило мне начинать… Но слушай, мне никогда не нравилось, как он к тебе относился. Он всегда задавал странные вопросы: где я тебя видела, с кем ты был. Это казалось слегка деспотичным.

– Это верно.

– Я думала об этом и спрашивала себя, не потому ли я ему сказала, что ты был с Тедди, на поминках. Типа мне было приятно наконец-то бросить что-то ему в лицо. Но я не знаю. Я была пьяна. Я не хотела…

– Порядок.

Он не хотел слушать об этом. Он не мог позволить себе злиться на нее.

– Ненавижу, что он носит шарф Нико. Я видела его в нем, он шел по улице, и на какую-то секунду я…

– Ты увидела Нико.

– Ну да. И если бы это был ты, кто-то, кого я хотела видеть, это было бы по-другому. Я хочу вернуть его.

Тор подплыл прямо к ним, прижался к стеклу носом и большущей, всклокоченной лапой – в нескольких дюймах от лиц Брук и Эшли. Девочки завизжали, и Фиона удержала Эшли, замахнувшуюся на стекло кулачком.

– Он такой позер, – сказала Фиона. – Ты права, Брук, это определенно Тор.

– А другой мишка – его жена! – выкрикнула Брук.

– Не знал, что белые медведи женятся, – сказал Йель. – Хорошо, что ты сказала это, о Чарли. Я себя чувствовал типа единственным человеком на свете, который видит его насквозь.

– Йель, – она повернулась к нему и, приобняв за бицепсы, взглянула на него насмешливо-серьезно (а может, и правда серьезно). – Ты заслуживаешь кого-то, кто обожает тебя. Чарли же нужны только слушатели.

– Но, – сказал Йель. – Но. Что, если он – последний парень в моей жизни?

– Даже не думай. Ты переживешь этого Тора. Переживешь слонов. Разве слоны живут не вечно? Черепахи. Ты переживешь черепах.

– Какаду живут шестьдесят лет! – объявила Брук.

– Эй, – сказала Фиона, – ты что, грела уши?

Хотя что из того, что ни говорили, мог понять ребенок?

– Какаду я заводить не буду, – сказал Йель.

– Тебе станет лучше после теста. Я тебе вот что скажу: когда получишь результаты, мы с тобой пойдем, и я куплю тебе золотую рыбку. Большую такую, которая живет десятилетиями, и тебе в итоге придется покупать ей бассейн.

– Роско ведь ты взяла, да? – сказал Йель.

Фиона ничего не сказала, только уставилась на Тора за стеклом. Она сделалась до странности неподвижной.

– Кота твоего брата, – уточнил Йель. – Роско.

Она резко повернула к нему голову, приоткрыв рот.

– Что? – сказал он.

– Ох, черт… Ох, черт.

– То есть он был у Терренса, а потом…

– Ох, черт.

– Разве его родные…

– Нет. Их ноги там не было. Они не… О боже. Йель.

– Но ведь домовладелец – да? Разве его вещи не вынесли?

– Люди вот так просто не заходят и не трогают чьи-то вещи. Они ждут и забирают типа после дезинфекции. И они могли даже не знать, что его не стало. Кто вообще им говорил, что он умер? Я не говорила. Тедди ходил туда за своим костюмом, для…

Теперь девочки смотрели на них, забыв про белых медведей. Фиона ослабила шарф, словно он душил ее.

Был понедельник, третье. Терренс умер 17 января. Больше двух недель. Йель не знал бы с такой точностью, если бы не пялился то и дело на свой календарик последние дни.

– Что ж, – сказал Йель, – давай… черт, мы можем туда зайти? Мы можем поехать прямо сейчас. Идем.

Они пробежали к выходу из зоопарка, мимо животных, мимо желтых табличек с их латинскими названиями, а девочки голосили, что они еще не видели горилл.

У Фионы был ключ от квартиры Терренса, но он лежал у нее дома. Ей в любом случае нужно было отвести девочек – их мать была дома и знала, что сейчас происходило в жизни Фионы, так что она не будет против заменить ее на час-другой. Йель подождал на улице, пока Фиона забежала с девочками в дом. Когда она вернулась с ключами, он уже поймал такси.

– Я зайду первым, – сказал Йель по пути. – Ты подождешь в коридоре.

– Нет уж, не-не-не. Мы зайдем вместе.

Она попросила водителя поднажать. Он указал на красный свет и проворчал по-польски.

Когда они наконец приехали, поднялись на крыльцо, вскарабкались на второй этаж, Йель признался себе, что это стало для него приятной встряской. Он так давно не имел четкого плана действий, простого решения с очевидным ответом. Они собирались подняться туда и найти кота. А лучше даже – не найти кота.

Фиона надула щеки и вставила ключ в замок Терренса. Неожиданно она остановилась и постучала в дверь, приложила к ней ухо. Йель задержал дыхание, надеясь услышать новых жильцов, команду уборщиков, яростный мяв. Но Фиона покачала головой и повернула ключ.

В гостиной ужасно воняло. Йель не смог определить, была ли эта вонь такой же ужасной две недели назад – лекарства, рвота, кошачий лоток, пот – или к ней добавилось что-то новое. Мебель Терренса была на месте. На диване лежала аккуратно свернутая простыня – так же, как Йель оставил ее здесь две недели назад.

– Роско! – тихо позвала Фиона, словно боясь ответа.

Йель зашел на кухню и проверил кошачий туалет – там что-то было, но не так много, как он надеялся. Пластиковая кормушка Роско с двумя отделениями – одно для еды, другое для воды – оказалась пуста. Йель помнил, что клал корм перед уходом – он специально положил побольше, горку «Мяу-микса», чтобы хватило на пару дней. Вода была проблемой посерьезнее.

– Роско? – сказал Йель.

Он повернул кран, надеясь, что кот покажется на этот звук. Посмотрел за мусорным ведром, в буфетах, за холодильником. Фиона продолжала звать кота, ходя по квартире.

– Крышка унитаза открыта, – заметила она.

И Йель понял, что она хотела сказать: кот мог найти воду, если у него хватило бы ума и равновесия.

Подоконники на кухне были уставлены пузырьками с лекарствами. Болеутоляющие, витамины, еще витамины, старые антибиотики. Все полупустые (он встряхнул несколько), все бесполезные. Возможно, он мог бы взять их для Джулиана. Или для себя. В синем чайничке на стойке появилась паутина, и Йель налил в него воду и полил растения. Почему нет.

Он снова посмотрел за ведром. В ведре. Вышел на пожарную лестницу.

В дверях стояла Фиона, с красным и мокрым лицом.

В руках она держала нечто, походившее на сплющенную мягкую игрушку. Меховой воротник. Попавший под машину.

– Он еще дышит, – сказала она. – Кажется.



В приемной ветеринара Йель листал старый номер журнала Life со статьей про мафию. Фиона держала на коленях комок из влажных салфеток, и хотя уже не плакала, продолжала вздрагивать и каждые несколько минут издавала стон, наклоняясь к салфеткам. Роско поставили кошачью капельницу, и ветеринар пообещал, что скоро скажет им, на что рассчитывать. Он явно счел их парой, Йеля и Фиону. Каждый вопрос он обращал к ним двоим, даже когда Фиона дала понять, что Роско – кот ее умершего брата. Она вкратце обрисовала, что случилось, сказала, что ее брат умер, а про кота все забыли.

– Вы правильно поступили, – сказал он им обоим.

Рядом с ними в приемной собаки натягивали поводки на скользком кафельном полу. Кошка ходила кругами в переноске.

– Ну вот, – сказала Фиона, – на прошлой неделе я сходила на массаж. И массажистка такая: «Вы были в автокатастрофе?» Она изобразила русский акцент. – И я такая: «Нет, я просто сейчас в таком стрессе». И минут через пять она такая: «Но, может, когда-то давно? Автокатастрофа?» Чувствуешь?

Она взяла руку Йеля и положила себе на шею сзади, твердую, как мрамор, и он понял, что это была сведенная мышца.

– Плохо это, – сказал он.

– И я такая: «Я, честно, ни разу даже бампером никого не задела». А она: «Да, но иногда мы забываем».

Что-то в ее словах, в том, как она донесла до него мудрость этой русской бабы, пробрало Йеля. А может, дело было в том, что весь этот месяц он сам себя чувствовал так же, словно ему накачали дельтовидные мышцы цементом и засунули в морозильную камеру.

Вышел помощник ветеринара и сказал, что Роско идет на поправку, и они выдохнули, словно он был их ребенком.

Если кот выживет, его возьмет Йель. Это было ясно. Он не мог обременять Фиону после всего, что она вынесла, новой заботой. Он сказал ей, что придумает что-нибудь, и она медленно кивнула, думая уже о другом. Ее голову обрамлял медицинский постер о кошачьей лейкемии. Кожа у нее была сухой и обтягивала кости; она очень похудела. Йель хотел спросить, не забывает ли она о себе и не хотела бы она вернуться к учебе в следующем году – не пора ли сделать перерыв? Но она взглянула на него и сказала:

– Что, если ты сходишь к доктору Ченгу?

Доктор Ченг был врачом Нико, и пару недель прошлым летом, когда Нико еще мог оставаться дома, он приходил к нему каждый день. Один раз он застал Йеля с Чарли и заказал пиццу за свой счет – не для себя и не для Нико, который уже не переваривал пищу, а для Йеля с Чарли, которые сидели там с полудня.

– Просто проконсультироваться, – сказала Фиона. – Все лучше, чем какой-нибудь телефон доверия. Я могу позвонить ему. Он любит меня, не знаю, за что. Я могу записать тебя сегодня. Правда могу.

Йель ощутил порыв остановить ее, сказать, что она не может взваливать на себя еще и его, что она должна пожалеть себя. Если она позвонит доктору Ченгу, не положит ли это начало чему-то? Не приведет это к тому, что она в итоге будет менять ему утки? Но он не стал ей возражать, поскольку одна мысль о докторе Ченге, о его медленной речи, принесла ему невыразимое облегчение.



Фиона позвонила прямо из ветклиники, и через час, когда они вышли оттуда – Роско нужно было побыть под капельницей как минимум до завтра – они направились к доктору Ченгу, на Джордж-стрит. Йель корил себя за то, что разрешил Фионе пойти с ним, все дальше втягивая ее в это. Ей нужно было пойти домой и прилечь. Поесть чего-нибудь. Но она, видимо, чувствовала, что подвела Нико и Терренса. Всю дорогу к ветеринару она прижимала к себе кота и плакала. Разве так плохо дать ей возможность сделать еще одно доброе дело?

Офис доктора Ченга располагался в бывшем жилом доме. В комнате ожидания пахло благовониями, из-за конторки вышла медсестра и крепко обняла Фиону. Больше там, слава богу, никого не было, ни незнакомцев с пустым взглядом, словно призраков из его собственного будущего, ни знакомых, с кем пришлось бы о чем-то болтать.

– Сегодня день в комнатах ожидания, – сказал Йель.

– Здесь журналы лучше, – сказала Фиона.

На кофейном столике лежала стопка старых номеров «Эсквайра». Однако Йелю нужно было заполнить бланки: здоровье прямых родственников, лекарственные препараты, хирургические вмешательства.

– Ты не должна ждать, – сказал он.

– Я хочу поздороваться с доктором Ченгом. Если вернусь домой, придется смотреть за детьми. Поверь мне, это отпуск.

Он в этом сомневался. Ей, вероятно, пришлось провести самые жуткие моменты своей жизни в этом потертом зеленом кресле, в которое она сейчас уселась.

– Разрешу тебе остаться, если кое-что пообещаешь, – сказал Йель.

Во взгляде Фионы обозначилось нечто среднее между настороженностью и снисходительностью.

– Что ты делаешь для себя в эти дни? Что планируешь на следующий год? Тебе двадцать один. Ты умная. Ты не думаешь, что сейчас… ты не хочешь пойти в колледж?

– То есть теперь, когда не стало Нико?

– Ну… да. И Терренса. Скажу тебе, чего я очень не хочу. Я не хочу, чтобы ты следом стала опекать меня, а потом еще кого-то, и еще, а потом ты оглянуться не успеешь, как тебе пятьдесят, и ты живешь в городе-призраке из нашей старой одежды и книжек.

– Я больше никого не стану опекать. Только тебя. Нико любил тебя, и ты так по-доброму относился ко мне, когда я была мелкой. Помнишь, как ты взял меня в Художественный институт?

– Ага, и ты включила сигнализацию.

– Я вот про что: нам обоим сейчас не помешает друг.

– Мы друзья, Фиона, я просто…

– Ну, давай будем лучшими друзьями. Не смейся, я не в смысле, как будто нам по десять лет! Я в смысле семьи. Давай просто скажем, что мы теперь семья. Давай скажем, что будем звонить друг другу, когда нам грустно. И я буду дарить тебе подарки на день рождения, и все такое.

– Окей, – он не мог отказать ей. – Но мы говорили про колледж.

– О боже, Йель. Я правда не могу представить, что буду радостной гостьей на вечеринках студенческого братства[115]. Что я там буду – сидеть в классе с восемнадцатилетками?

Разница между восемнадцатью и двадцатью одним годами казалась ему смехотворно малой, но он не стал этого говорить. К тому же Фионе в двадцать один могло быть и двести лет.

– Ты могла бы ходить на занятия здесь, в городе. Это по-другому, чем уехать в колледж с общагой и типа бухими ребятами, бренчащими тебе на гитаре. Просто подумай о колледже как об учебе и дипломе. Ты ведь не хочешь вечно быть няней, а?

Он сразу пожалел, что сказал это. Но он участвовал в разговоре только половиной мозга. Другой он думал, позволит ли он доктору Ченгу уговорить себя на что-нибудь сегодня. Он этого не хотел. Он был не готов.

– Твои родители были бы готовы платить? – сказал он.

– Они были бы готовы, но я не возьму и сраного пенни от этих людей. Что бы они мне ни оставили, когда умрут, я все это отдам в пользу исследований СПИДа.

Однако, как полагал Йель, она принимала деньги от Норы. Она бы приняла эскиз. Это ведь был лишь вопрос гордости; судя по всему, она могла получить деньги, если бы действительно хотела. Но Фиона была упрямой. Она никогда не приползет назад, прося об одолжении.

– Мне типа придется обзванивать старых школьных учителей и просить у них рекомендации? Я прогуливала почти все уроки.

– Уверен, они тебя помнят. Уверен, к ним все время кто-то обращается.

Встала медсестра, но только затем, чтобы взять что-то с высокой полки, и снова села.

– Я сам напишу письмо. Дополнительное. Я ведь, по сути, сотрудник университета. То есть я курирую студентов.

Фиона в ответ рассмеялась, на что он и надеялся.

А затем медсестра сказала, что можно входить.

В кабинете доктора Ченга висела фотография горы Килиманджаро и пахло скорее супом, чем медицинским спиртом. При разговоре доктор смотрел прямо на собеседника и делал паузы через каждые три предложения, словно некий наставник научил его так в медицинской школе. Он расспросил Йеля о заболеваниях и провел беглый осмотр. Хорошо хоть на нем не было врачебного халата, но все же Йель испытал тревожное чувство, что положено некое официальное начало. Когда доктор Ченг прослушивал его легкие, Йель подумал, что этот человек, вполне возможно, будет наблюдать его в последние дни. Что, войдя в эту дверь, он потенциально заключил самое крепкое партнерство в своей жизни. Пока смерть не разлучит нас.

– Я так понимаю, вас что-то беспокоит, – сказал доктор Ченг.

Йель оттарабанил все так быстро, что у него даже мелькнула мысль, не сочтет ли доктор эту историю выдумкой.

Доктор Ченг медленно все повторил, что-то записал и для верности уточнил даты.

– Вы боитесь, что заразились в декабре, – сказал он.

– Или раньше.

– В декабре или раньше. В начале января вы испытывали вялость, лихорадку, потерю аппетита?

Йель покачал головой.

– Сыпь, боль в горле, головную боль, мышечную? Простуду?

– Нет.

– Замечали отек лимфатических узлов?

– Я не проверял. Но сейчас – нет.