Квиллер отыскал на полке «Легенды старой усадьбы» и ксерокопировал книгу страница за страницей на случай, если ему понадобятся цитаты в связи с усадьбой на Алом мысу.

В тот же вечер он записал в дневнике:




Понедельник.
Я считал, что разобрался в Коко до конца. Он знает заранее, что сейчас зазвонит телефон.
Но сегодня он знал, что дядя Джордж едет к нам из магистрата, ещё до того, как тот определился в этом своём намерении. А бискот в его кейсе? И об этом Коко тоже знал?!
Это звучит более тем странно, и мне иногда кажется, что я скольжу по краю бездны.
Я имею в виду следующее: твёрдо установлено, что Коко знает заранее, что произойдёт. Может ли он влиять на происходящее — заставлять окружающих совершать какие-то действия?
Нет, я не хочу так далеко заходить, но я признаю, что он таки внушает мне те или иные идеи. В этом нет ничего нового: Кристофер Смарт[10] знал это несколько веков назад.
Но почему приятель Юм-Юм знает и может больше, чем большинство представителей кошачьего племени? Я утверждал и утверждаю: потому что у него шестьдесят усиков! (Или вибрисс — называйте их, как вам угодно.) Что бы ни говорила тут доктор Конни и ни писали в научной литературе, я утверждал и утверждаю: все дело в усиках!
Как далеко готов я в этом зайти?
Может быть, лучше помолчать? А то начнут ещё считать волоски в моих усах. Вот будет потеха! Коко посылает сообщения, а я принимаю!




И Квиллер погрузился в свои фантазии. Что за исследовательская группа из нас получится!.. Усики Коко будут посылать сообщения обо всем происходящем, а мои усы — принимать и классифицировать данные.

Четыре



Вторничную колонку Квиллер завершил несколькими «парадоксальными концовками», предложенными читателями. Народные перлы прибывали в отдел писем «Всячины» на почтовых открытках. Читательское соучастие было признаком процветания провинциальной газеты маленького городка, а «парадоксальные концовки» поступали от всех слоев населения. «Непечатных» среди них почти не встречалось, а лучшие планировалось опубликовать, как это было обещано, в книге, доход от которой должен был пойти на благие дела, Лучшими были признаны:



Мой новый котеночек — прелесть и, уверяют, уже приучен проситься.

Я не пью уже пять лет… и никакого вреда, если промочу свою глотку разок.

Моя собака любит показать клыки… но иногда не кусается!

Простите, инспектор… я думал, мне дали зелёный свет.

Квиллер принёс вторничную колонку в редакцию «Всячины» и, проходя через длинный холл, услышал, как главный редактор громыхает за закрытой дверью. Грозный рев он обычно сопровождал размахиванием кулаками. А вот кого из сотрудников он там распекал, сказать было трудно.



Квиллер заглянул в кабинет редактора кулинарного отдела.

— Чем ты кормила мужа на завтрак, Милдред?

— Потом, потом! У меня аврал! — отмахнулась она.

— Что случилось? — спросил Квиллер одного из репортёров.

— Клариссу Мур отпустили домой в Индиану на похороны, а сегодня утром пришла телеграмма: она не вернётся! Арчи в бешенстве, и я его не виню, — сказал репортёр. — Для студентки журфака, только-только его окончившей, у неё здесь были неплохие условия.

Квиллер и сам внёс свою долю в создание дружеской атмосферы вокруг новенькой, и хотя она проявила себя как хорошая очеркистка, но была все-таки не настолько хороша, чтобы простить ей столь бесцеремонную выходку.

— А она забрала с собой кота? Если она забрала Джерома, значит, знала, что уезжает навсегда, иначе она оставила бы его в квартире и попросила присмотреть за ним соседей. — Он сделал маленькую засечку в памяти, что надо спросить об этом Джада Амхёрста, живущего в одном из кондоминиумов в Уинстон-парке.

Он не любил неопределенности.

Крайним сроком для сдачи вторничного «Пера» был полдень — двенадцать ноль-ноль, и Квиллер оставил свой текст у выпускающего редактора согласно установившемуся обычаю — без опоздания, но и не слишком уж рано.

Джуниор Гудвинтер взглянул на распечатку и, вызвав звонком рассыльного, сказал Квиллеру:

— Ты не знаешь кого-нибудь на место очеркиста? Джилл Хендли в отпуске по уходу за ребенком и вернётся только через несколько месяцев.

— А что если дать серию очерков, которые напишут, так сказать, внештатные корреспонденты? Пусть обращение к ним будет не просьбой «выручить», а честью; они станут соперничать друг с другом за эту привилегию. И ты, сыграв на их честолюбии, сможешь одновременно сыграть на их бескорыстии. Могу назвать тебе десяток имён, даже не раздумывая: Билл Тёмерик, доктор Абернети, Мейвис Адамс, доктор Конни Косгроув, Уэзерби Гуд, Торнтон Хаггис, Джад Амхёрст, Полли Дункан…

— Остановись! По-моему, отличная идея!

— Веннелл Мак-Веннелл, — продолжал Квиллер. — Его жена, астролог. Сайлас Дингуолл. Мегги Спренкл может написать о программе защиты животных…

— А ты не организовал бы это для нас? — осторожно забросил удочку Джуниор.

— Я — литератор, — гордо сказал Квиллер. — А не куратор спецпроектов.



Квиллер поспешил домой, чтобы, выдав своим питомцам их полуденную порцию, заняться собственной проблемой — подумать, как подать материал о «Старой усадьбе» в пятничной колонке.

Полюбившуюся ему идею о связи усадьбы с «Легендами» Готорна требовалось проверить, и чем скорее, тем лучше. Адвокат был в своих высказываниях откровенен, однако не мешало бы выслушать и ещё чьё-то мнение.

Участок, которым владели Мегги и её покойный муж, соседствовал с Ледфилдовым. Обе пары часто обедали вместе, и Мегги, надо полагать, могла кое-что ему порассказать.

Квиллер позвонил Мегги, и ему тотчас предложили чашку славного чая. Он сказал, что прибудет немедленно. (Когда-нибудь «Перо Квилла» проведёт среди своих читателей опрос: какая разница между обычной чашкой чая и чашкой «славного» чая?)

Он подъехал на велосипеде к тыльной стороне дома Спренклов и вошёл в крошечный холл — правда, достаточно просторный для того, чтобы вместить его двухколесный «Лунный свет», — откуда поднялся на лифте.

Верхние этажи — над страховым агентством и офисом риелторской фирмы — блистали викторианской роскошью. Пять окон вдоль фасада занимали пять хвостатых «барышень», которых Мегги обрела в убежище для бездомных животных. Чай был готов, оставалось только наполнить чашки.

После обмена любезностями Квиллер раскрыл свою идею для колонки о «Старой усадьбе». Мегги нашла её блестящей.

Он изложил суть дела, и практичная восьмидесятилетняя дама сказала:

— Я ни разу не слышала, чтобы Натан утверждал, что его дед был знаком с этим писателем… но и обратного он тоже не говорил!

— Мистер Бартер посоветовал мне договориться о встрече с мисс Джеймс или с мисс Бэбкок…

Мегги многозначительно помолчала.

— По-моему… вам лучше обратиться к Дейзи Бэбкок… она оценит вашу идею. Дейзи премилая девушка. Альма Ли несколько… несколько надутая, хотя, должна признать, по части георгианского серебра и хрусталя восемнадцатого века она — ходячая энциклопедия. В музее она бывает не каждый день, вам придётся договориться о встрече. Три дня в неделю она проводит в Локмастере у родителей, которые владеют галереей искусства и антиквариата.

Она ещё много чего сообщила, но Квиллер уже пришёл к решению избрать в качестве своего проводника Дейзи.

— Ледфилды были к Пикаксу очень щедры, — заметил он.

— Натан всегда был доброй и щедрой душой. У него работала одна семейная пара — мистер и миссис Симмс, погибшие в автокатастрофе. После них осталась семилетняя девочка. Натан нашёл для сиротки кров и хорошую семью. Их дом стоит недалеко от церкви. Но мало того! Он не выпускал девочку из виду, интересовался её отметками и дарил подарки на день рождения и Рождество — ничего неуместно дорогого, только нужное и полезное. После школы он определил её в бизнес-колледж, а потом взял к себе на работу — вести его корреспонденцию и учет личных расходов.

— И где она сейчас? — спросил Квиллер.

— По его завещанию Либби Симмс продолжает вести частные дела семьи. Он позаботился и о том, чтобы его адвокаты твёрдо знали, какое положение девушка занимает в семье.

— Трогательная история, — проговорил Квиллер. — И сколько ей сейчас лет?

— Лет двадцать с небольшим, по-моему. Эта история показательна для Ледфилдов: искренняя любовь к детям, приправленная тоской — оттого, что нет своих наследников.



Квиллер проштудировал «Легенды старой усадьбы» на предмет деталей, которые, возможно, отыщутся в «Старой усадьбе» Ледфилдов. Готорна он когда-то прочитал дважды — один раз в колледже, другой — когда ему достался экземпляр из библиотеки легендарной Агаты Бернс.

Агата было любимое имя в Мускаунти; что и говорить, великая наставница прожила до ста лет, научив доброму и вечному многие поколения.

Поздно вечером — когда сиамцы были отэскортированы в свои апартаменты на третьем ярусе, а сам он побаловал себя знатной порцией мороженого, — Квиллер записал в дневнике:




Сегодня я нашёл ещё один ключ к тайне гофрированной коробки!
Во-первых, она попала ко мне из Центра Эдди Смита, набитая старыми книгами, полученными в дар от Кэмпбеллов с Алого мыса. И Коко, получается, бесновался вовсе не из-за книг, а из-за коробки. Почему?
Проведенное исследование показало, что Кэмпбел-лы купили кое-что у Ледфилдов и купленное было запаковано в большую коробку из гофрированного картона. Теперь мы знаем, что согласно завещанию Ледфилда распродаются ценные вещи из его коллекции.
Я принёс коробку из чулана с инструментами — она хранилась там с наклейкой «Не выбрасывать», — принёс для Коко, чтобы он её осмотрел, и он снова взбесился. Почему?
У Ледфилдов, как мне сказали, не было домашних животных. Шёл ли от коробки какой-то иного рода запах, который щекотал усики Коко? Если да, то какой?
Когда завтра я вернусь с моего задания — из «Старой усадьбы», — узнает ли Коко, где я побывал? (Смотри следующую запись.)




Квиллер продолжал ещё писать, когда до него донеслось шлёпанье лап, спускающихся по пандусу с третьего яруса. Коко открыл дверь своей спальни, повиснув на ручке двери, — уловка, к которой он прибегал только в крайнем случае. Одновременно Квиллер услышал вой пожарных сирен, а из кухонного окна мог наблюдать красные сполохи над верхушками деревьев. Завыла ещё одна сирена, затем ещё одна. Похоже, что в центре города полыхал серьёзный пожар!

Схватив телефонную трубку, Квиллер позвонил ночному редактору «Всячины»:

— Это Квилл! Где горит?

— В городе! «Старая посудина»! Не могу сейчас говорить. — И — «бах» — зазвучал отбой.

Квиллер позвонил на ферму Макби: и фермер, и его брат были пожарными-добровольцами.

— Ужас! Просто ужас! — воскликнула миссис Макби. — Кто-то поджёг «Старую посудину»!

Поговорив с миссис Макби, Квиллер записал в дневнике:




«Старая посудина» — огромная деревянная коробка на юго-западной окраине Пикакса, величиной с пятиэтажный дом, а по форме напоминающая баржу. Вез окон. Когда-то это здание служило базой, где хранились всевозможные продукты и семенное зерно и куда фермеры из трёх округов свозили их на запряжённых лошадьми фурах. Внутри оно представляет собой ряды полатей, соединенных лестницами и пандусами. С появлением мощеных дорог и машин это гигантское хранилище заменили меньшие по размеру и разбросанные по всему округу склады, но на грязном желтовато-коричневом фасаде, под самой крышей, все ещё красуются четырехфутовые буквы: «Продукты и зерно», а пикаксцы любовно называют это уродство «Старой посудиной». А уж истории, которые они о нём рассказывают, такого сорта, какие вам вряд ли захочется пересказывать вашим детям или теще.
Несмотря на внешний вид и репутацию «Старой посудины», ни у кого даже в мыслях не было её сносить. И вот она сгорела!


Пять



Мускаунтцы были в шоке. Полиция говорила о поджоге. Похоже, «Старую посудину» подпалили хулиганы из Биксби.

Квиллер отправился в закусочную «У Луизы» — выпить кофе и послушать, что думает общественность о печальном происшествии. Хотя «Старая посудина» стояла пустой и служила лишь оболочкой для будущего Дома здоровья и развлечений, сама мысль о совершенном над ней надругательстве вызывала негодование. Когда «Всячина» поступила в продажу, её страницы пестрели возмущенными заявлениями чиновников, священнослужителей, меценатов, пенсионеров и учащихся. И хотя Клуб здоровья ветеранов располагал достаточными средствами, чтобы построить все заново, утрата «Старой посудины» задевала за живое. Квиллера просили посвятить ей колонку «Перо Квилла» — с утешениями и рассуждениями, поднимающими дух. Завсегдатаи закусочной были полны гнева и жаждали мести.

Пока возмущенное поджогом общество горевало и бушевало — в меру сил и возможностей, — Квиллер размышлял о случившемся и искал выход.

Как-то, обналичивая чек в банке, он оказался в очереди за Бёрджессом Кэмпбелл, преподавателем местного колледжа и почитаемым предводителем шотландской общины. Слепой от рождения, Бёрджесс всюду ходил со своим псом-поводырем Александром.

— У вас найдётся минутка для разговора? — спросил его Квиллер. — У меня есть конструктивное предложение.

Когда с финансовыми операциями было покончено, они перешли в один из банковских конференц-залов.

— Фонд К., - сказал Квиллер, — готов опубликовать небольшую книжку о «Старой посудине», если ваши ученики потрудились бы собрать кое-какой материал. Они могли бы взять интервью у своих родственников, соседей, общественных деятелей. Кстати, это был бы для них ценный опыт. Можно было бы переснять фото из семейных архивов и поискать фотографии из подшивок нашей газеты. А в подписях к ним высказаться на волнующую Мускаунти тему — о связи «Посудины» с Клубом здоровья ветеранов.

Александр заворчал, и собеседники сочли это за знак одобрения. Александр был умный пёс.



У Квиллера была дурная привычка сочинять рассказы о событиях, прежде чем они происходили, или описывать здания, прежде чем их построили. Полли считала, что ему надо писать романы. К тому же его вымысел всегда был интереснее того, что получалось на самом деле.

Что касается «Старой усадьбы», то Квиллеру очень хотелось видеть её похожей на ту, что была описана Готорном.

Подступы к усадьбе, пожалуй, соответствовали картинам, которые рисовало его воображение… Между двумя столбами неотесанного камня висели железные створки ворот… За ними к дому вела подъездная дорога — длинная, прямая, она шла между двумя рядами тополей и мелькавшими там и сям клумбами с жёлтыми нарциссами… а в конце её стояло внушительное, тюремного вида здание: серый кирпич, голые окна, мрачная входная дверь.

Нарисованный Квиллером образ развеялся как дым, лопнул как мыльный пузырь, как только он постучал в дверь тяжелым медным дверным молотком.

Он ожидал, что его встретит дворецкий с серебряными пряжками на башмаках, а дверь открыла Дейзи Бэбкок в розовом брючном костюме, вся трепещущая от волнения.

— Вы — мистер К.! Прошу вас, входите! Усадьба вам очень рада! А вы привезли с собой Крутого Коко?

Только преданная фанатка «Пера Квилла» могла нести такую чушь. Квиллеру она сразу понравилась.

Он вспомнил, что видел её в магазине братьев Лингуини, когда заказывал воду «Скуунк», но теперь в вестибюле с высокими — на уровне второго этажа — потолками, мраморными полами, с уходящими вверх зеркалами, затянутыми парчой стенами, гигантскими хрустальными канделябрами и лестницей, такой же большой, как мост через реку Квай[11], её игриво-легкомысленный тон звучал неуместно.

Квиллер ответил сдержанно:

— Коко сожалеет, но он договорился о встрече со своим издателем. Он надеется, что вы навестите его в нашем амбаре.

— С удовольствием, — откликнулась она. — Альфредо рассказывал мне о нём. Альфредо развозит «Скуунк», вашу любимую минеральную воду.

— Моему жилищу далеко до этого маленького дворца. Вы водите по нему экскурсии?

— Откуда начнём?

— Как сказал Червонный Король Белому Кролику, начнём с начала и продолжим, пока не дойдем до конца. А там остановимся.

Круглая — в форме каравая — пристройка служила одним из крыльев, которые окружали величественный зал со стеклянным куполом и большими картинами в богатых рамах, тянувших на целое состояние.

Кроме музыкального салона с двумя великолепными роялями, в этой части дома размещалась столовая на шестнадцать персон, а наверху — просторная библиотека. Во всех спальных покоях стояли кровати с пологом и высокие комоды на ножках.

Но главной гордостью и радостью миссис Ледфилд был роскошный сад, снабжавший свежесрезанными цветами все серебряные и хрустальные вазы, какие были в усадьбе… и ещё там были разбиты клумбы, где росли дневные лилии — страсть Натана — пять подвидов, способных выдерживать суровый северный климат.

Казалось, будто Ледфилды все ещё живут здесь. В музыкальном салоне на пюпитрах лежали раскрытые ноты, словно ожидая появления пианиста и скрипача.

— А вот эта комната называется «Банк коробок», — объясняла Дейзи. — Обычным посетителям, не имеющим отношения к семье, мы её не показываем.

Это была комната, доверху набитая пустыми коробками всех видов и размеров — коробками, которые Натан использовал при продаже и покупке предметов искусства: обувные коробки, шляпные коробки, коробки для драгоценностей, одежды и просто огромные картонные коробки.

В какой-то момент к ним подошла молодая особа и что-то шепнула Дейзи.

— Я перезвоню ему, Либби. Запиши его номер… Ты была у врача?

Девушка кивнула и убежала.

— Это наш секретарь-администратор. Утром она пошла в сад, и её укусила пчела… Либби — протеже Натана.

В общем и целом, кофе с рогаликами, которым Дейзи потчевала Квиллера, доставил ему больше удовольствия, чем экстравагантность «Старой усадьбы».

— Завтра ваш муж доставит в амбар очередную партию «Скуунка». Почему бы вам не приехать с ним не сказать «здрасьте» Коко и Юм-Юм?

В вечернем телефонном свидании Квиллер живописал Полли свой визит в «Старую усадьбу».

— Ну ты и бестия! — сказала она. — Если Альма узнает, что Дейзи первой побывала в амбаре, она придёт в ярость.

— С чего ты взяла?

— Кузина одной из наших «зелёных халатов» служит экономкой в «Старой усадьбе», и она говорит — Дейзи и Альма соперничают друг с другом, кто главней.

— Во время моего визита, — сменил тему Квиллер, — одна из сотрудниц вернулась от врача — её, мне сказали, ужалила пчела.

— Да?… А ты знаешь, что от такого укуса умер муж Мегги Спренкл? Он работал у себя в розарии без сетки и защитного костюма, и его ужалила пчела. А к тому моменту, когда он в своём инвалидном кресле добрался до дома, было уже слишком поздно. Поэтому Мегги и продала своё поместье и перебралась в город. Кстати, как тебе «Старая усадьба» в целом? Понравилась?

— Знаешь, я пришёл к выводу, что её связь с Готорном — слишком сложная материя для читателей «Пера Квилла». Пусть, когда до этого дойдет, о «Старой усадьбе» пишут очеркисты. Что ж…

— A bientot.

— A bientot, дорогая.



В четверг под вечер Коко, которого несколько часов нигде не было видно, вдруг объявился на кухне — не затем, чтобы потребовать ужин, а чтобы известить: кто-то едет! Он взлетел на барную стойку, придирчиво оглядел двор амбара и спрыгнул на пол. И, как всегда, оказался прав.



Через пятнадцать секунд — по внутреннему секундомеру Квиллера — из лесочка вырулил грузовик братьев Лингуини и подкатил к задней двери амбара.

Из кабины выпрыгнула Дейзи и, восторженно ахая, принялась осматривать амбар. Вслед за ней выпрыгнул её муж и принялся выгружать ящики со «Скуунком», коробки с клюквенным соком, картофельными чипсами, крендельками, орешками и столько бутылок вина и крепкого спиртного, что они, на радость гостям Квилла, доверху наполнили холодильник. Коко надзирал за этими разгрузочно-погрузочными работами.

— Он что у вас, вместо бармена?

— Он — из налогового управления. Мы оформили специальную лицензию.

Дейзи разгуливала по амбару, разглядывая пандусы, балконы, уходящие вверх дымовые трубы и шестифутовые гобеленовые занавеси, свисавшие с верхних перил.

Сиамцы следовали за ней по пятам; Юм-Юм позволила взять себя на руки, а Коко продемонстрировал свой «полёт белки», приземлившись на диванную подушку внизу.

Затем Квиллер повёл их во внутренний дворик, где стояла восьмиугольная, затянутая со всех сторон сеткой беседка. Из неё открывался чудесный вид на сад бабочек, цветущие кусты и птичьи гнезда на просеке, ведущей к Центру искусств.

Дейзи не хотелось уезжать, но им нужно было отвезти заказ ещё по двум адресам.

— Мне думается, — сказал Квиллер под занавес, — что «Перу Квилла» стоит посвятить одну из колонок виноградникам. Сам я даже редиски не вырастил, но виноград — моя любовь, виноград… как бы это выразить… душевная культура.

— Мой брат Ник может показать вам виноградник. Он винодел. Называйте день!



В пятницу утром адвокат и Квиллер договорились о визите в амбар Альмы Ли. Визит намечался короткий: Барту предстояла ещё одна встреча, а Квиллер должен был не позже полудня сдать свою колонку в редакцию.

Когда Барт и Альма прибыли, сиамцы удрали на верхний ярус и оттуда наблюдали за гостьей, впервые посетившей амбар.

Квиллер встретил Барта с Альмой на стоянке и повёл их к парадному входу с другой стороны амбара.

— Куда он выходит? — спросила Альма.

— К моему почтовому ящику на Старой подъездной дороге, — сказал Квиллер, промолчав о таких вещах, как сад бабочек и Центр искусств.

Альма подняла глаза на затянутую сеткой беседку.

— Это там в прошлом году застрелился ваш гость? — спросила она.

— Он не был гостем — он был чужаком, тайно проникшим в амбар. Его разыскивала полиция трёх округов, — сказал Квиллер, несколько приукрашивая реальность.

Внутри амбара она осмотрела ярусы и пандусы, взглянула на огромный побеленный камин с уходящими к кровле сорокафутовыми трубами и на шестифутовые гобеленовые занавеси, спускавшиеся с балконных перил.

— Почему бы вам не украсить помещение предметами декоративно-прикладного искусства? — спросила Альма.

— Из-за сложной архитектуры и больших пустых пространств и стен, заполненных стеллажами с книгами, для предметов искусства почти не остаётся места. Не говоря уже о том, что они тут будут незаметны. Тут важна сама атмосфера. Тут важно чувствовать, а не смотреть.

Бросив на него скептический взгляд, она все же дружелюбно сказала:

— Знаете, что мне хотелось бы видеть в этом интерьере? Большие вазы, полные живых цветов! В каждом помещении для них отыщется своё место, и вы можете приобрести сказочные вазы из коллекции Ледфилдов — хрустальные, фарфоровые, серебряные.

Квиллер и адвокат обменялись взглядами.

— С двумя кошками-непоседами ваза с цветами не простоит здесь и десяти минут, — заметил Квиллер.

А Барт добавил:

— Ладно, Альма. Мистера Квиллера поджимают сроки: нужно сдавать материал в печать.

Открыв сумочку, она нашарила в ней буклет в чёрной с золотом обложке:

— Вот каталог коллекции Ледфилдов. То, что вычеркнуто красной чертой, уже продано.

Квиллер поблагодарил и как бы невзначай бросил взгляд на часы.

— Самое замечательное — жемчужина коллекции! — уже ушло к одной старинной семье с Алого мыса.

— У нас нет времени даже присесть, — прервал её Бартер. — У меня ещё одна встреча, да и ты, Квилл, я знаю, в запарке. Спасибо, что показал Альме амбар.

Они стояли — как казалось Квиллеру, испытывая адскую неловкость — между двух широких угловых диванов.

Вдруг раздался вопль, и откуда-то сверху — со стропил — на диванную подушку свалился кот.

— Простите, — улыбнулся Квиллер ошарашенной гостье. — Это Коко. Он хочет, чтобы его представили.

— У нас нет времени для формальностей, — заявил Барт. — И так уже, что называется, земля горит под ногами. Спасибо, Квилл. Пошли, Альма, пошли.

Выпроваживая Альму из амбара, он оглянулся и, многозначительно кивнув Квиллеру, сделал круглые глаза.

Как только они уехали, Квиллер схватил каталог и пробежал глазами все предметы, помеченные красным цветом. И среди прочего нашёл пятнадцатидюймовую чашу для пунша из китайского фарфора. Она была датирована 1780 годом. Об орнаменте было сказано, что он изысканный и старинный.

Квиллер позвонил Лайзе Комптон в ЦЭС.

— Ты все ещё на прежнем месте? Что, не отпускают?

— А похоже что, Квилл! Завтра мой последний день в магазине. Чему обязана?

— Хочу спросить о твоих богатых кузинах… — Её девичья фамилия была Кэмпбелл, но она всегда подчеркивала, что принадлежит к бедным Кэмпбеллам. — Ты случайно не знаешь, что они купили из вещей Ледфилдова поместья? Коко все ещё ходит вокруг коробки, в которой были запакованы книги.

— Только чашу для пунша. По их словам.

— Стеклянную или фарфоровую?

— Фарфоровую и очень старинную. А о том, какой на ней узор, тебе тоже нужно знать? Одному богу известно, какой фортель может выкинуть этот умник Коко!

Перебросившись ещё двумя-тремя шутками, обычными для поклонников Крутого Коко, они повесили трубки.

Квиллер схватил черно-золотой каталог и быстро нашёл описание чаши для пунша: она была продана за шестьдесят тысяч долларов.

Шесть



Как уже однажды записал Квиллер в своём дневнике:




Каждый, кто считает, что писать две колонки в неделю легко, ошибается, Возможно, это престижно, но отнюдь нелегко. Пятница имеет обыкновение неуклонно следовать за четвергом, а за пятницей неукоснительно придёт следующий вторник.




Только благодаря любви к журналистике и природному любопытству в Квиллере ещё играли творческие соки, а иногда они даже били ключом.

Готорновская идея оказалась неудачной: из неё не вытанцовывался сюжет — пренеприятное положение для газетчика, которого поджимают сроки. Пришлось прибегнуть к «копилке трёпа», как он называл дальний ящик в своём письменном столе. Там лежали открытки от читателей, газетные вырезки, записки. Из этого всегда можно было сварганить колонку для «Всячины», сдобрив её каким-нибудь высказыванием Крутого Коко. Скажем: Робкому сердцу никогда не доставалось самой мягкой подушки в доме.

Полли утверждала, что он раз за разом повторяет одни и те же ошибки.

Но упорно… правда, не настырно, он прокручивал в голове очередной сюжет для «Пера Квилла».

В Мускаунти был виноградник и свой винодел! Уроженец Чикаго, Квиллер впервые увидел виноградники в Италии, куда совсем ещё юнцом попал в качестве спецкорреспондента, и сохранил романтические впечатления от виноградников, виноградарей — и, может быть, от их, виноградарей, дочек.

Первым делом он заглянул в энциклопедию, твёрдо решив второй раз не наступать на те же грабли. Ему нравились слова виноградник, виноградарство, винодел… Он никогда не хотел стать фермером, но быть виноделом не отказался бы. Виноградарство было связано не только с вином: виноград — его ели, виноградный сок — его пили, изюм — его клали в выпечку, и ещё — виноградное желе, которое Квиллер так любил намазывать на хлеб. Виноград — древняя культура, воспетая Вергилием и Гомером; о нём гово рится в Библии. Джулия Уорд Хоу упоминает виноград в «Боевой песне Республики»[12].

Квиллер теперь ещё больше зауважал братьев Лингуини. Ник выращивал виноград и помогал вести дела в магазине. Альфредо развозил заказы и помогал возделывать виноградник. Квиллер позвонил братьям и договорился о встрече.

Итак, в субботу утром он покатил в западную часть округа, в район озера, и посетил магазин братьев Лингуини «Всё для фуршета». На автостоянке было очень мало машин. Магазин занимал целиком один из сельских домишек. Товар здесь лежал вперемешку, а покупатели никуда не спешили. Кое-кто заходил в заднюю комнату и выходил оттуда, улыбаясь. Оказалось, что бездомная кошка забрела в магазин с большой дороги, и её приютили: дали коробку и подстилку, и она принесла четырёх крошечных котят. Улыбающиеся покупатели опускали долларовые банкноты в стоящую на прилавке банку из-под пикулей — деньги для котят: на еду, фотоснимки и будущие расходы.

— Хелло, мистер К.! — приветствовал Квиллера Фредо. — Мы собираем предложения, как назвать котят. Не хотите ли принять участие? Ник вас ждёт! Марджи, позвони на виноградник и скажи Нику, что Квилл уже здесь.

Ожидая винодела, который должен был приехать за ним на своём джипе, Квиллер выслушивал комплименты читателей, отвечал на вопросы о здоровье и благоденствии Крутого Коко, а заодно заводил знакомства, полезные для «Всякой всячины».

Что касается тысячи слов для «Пера Квилла», увы… это оказалась ещё одна тупиковая идея. Зато Квиллер услышал массу любопытных слухов из «Усадьбы», которые поставляла невестка Ника, Дейзи.

— Мы с Фредо считаем, ей надо уходить оттуда, — говорил Ник. — Слишком много грязных делишек! Секёте, о чем я? Слишком много денег там крутится! Вы можете себе представить, чтобы посудину для пунша продавали за шестьдесят тысяч долларов?! И откуда они, эти шестьдесят тысяч, хотел бы я знать! Эта девчонка, что сидит на личных счетах Натана, поделилась своими подозрениями с Дейзи. Секёте, о чем я?

Квиллер согласился: да, ситуация скользкая.

— Насколько я понимаю, вся собственность продана округу. Нужно, чтобы кто-то куда надо просигналил. Только кто? Я подумаю, Ник.

— Думайте скорей!

Из виноградника Квиллер уезжал с твердым убеждением, что интерес Коко к большой картонной коробке, стоящей теперь в чулане, каким-то образом связан с Альмой Ли; и со стропил кот слетел так, будто хотел напугать её. А когда Квиллер вернулся к себе в амбар, он обнаружил, что чёрный с золотом каталог изорван в клочья!

Ни один здравомыслящий человек не счёл бы это за сигнал. Это было совпадение, и все же, все же… странные, очень странные вещи связывались с именем Коко! Что же тут делать?



Возвращаясь домой, Квиллер завернул в «Бабусину сластену», чтобы взять мороженого — орехового себе и ванильного сиамцам. За кассовым аппаратом в передней половине зала сидела Бабуся собственной персоной, а её внуки обслуживали посетителей в глубине. Ещё прежде чем был сделан заказ, Квиллер увидел, что от столиков (старомодных кофейных столиков со стульями из гнутых трубок) ему приветственно машут рукой. Это была Ханна Хоули, жена дядюшки Луи Мак-Леода, с их приемным сыном, которому теперь уже исполнилось девять лет.

Она подозвала к себе Квиллера, и как только он приблизился, молодой человек вскочил и любезно придвинул к столику ещё один стул (тот самый беспризорный ребёнок, который на момент усыновления не знал, что такое зубная щетка и молитва на ночь).

— Как поживает Коко? — спросила миссис Мак-Леод. — Как он выступал в ревю «Кит-Кэт»! Незабываемо!..

— Да, показал себя крутым, что и говорить. По-моему, он выражал своё мнение об ошейниках — то бишь бусах — из горного хрусталя. А как дела на Приятной улице? — осведомился Квиллер и сделал знак официанту, чтобы ему принесли кофе.

— Приятно, — отозвалась миссис Мак-Леод. — Мы распределяем роли в «Кошках»[13]. Не хотите попробоваться на роль старого Мафусаила?

— Это не вполне моё, но если вам понадобится настоящая домашняя кошечка, готов посодействовать.

— Все может быть! — улыбнулась она. — Кстати, наш концертмейстер, аккомпанировавший нам много лет, взял и уехал из города — ужасно нас подвёл, но мы нашли замену: ангажировали Фрэнки из Локмастера. На время.

Квиллер сделал два глотка кофе и спросил:

— Простите за глупый вопрос, но кто такой Фрэнки и почему только на время?

— Он чокнутый, — вставил Денни.

— Мы не употребляем это слово, дорогой, — тут же получил выговор Денни. — Фрэнки — гений, но с вывертами. Он читает с листа партитуру, которую никогда в глаза не видел! Безошибочно! Но не берёт плату за труды, и кое-кто этим пользуется. Поэтому семья взяла над ним опеку. Необычный молодой человек!

— Как его фамилия?

— Он носит фамилию Джеймс, но в Локмастере уйма Джеймсов — как Гудвинтеров у нас здесь. Всех занятий и состояний! — Внезапно она осеклась и посмотрела на мальчика. — Денни, возьми деньги и расплатись по чеку в кассе. Скажи Бабусе, что все было очень вкусно. И не забудь пересчитать сдачу.

И как только Денни ушёл выполнять ответственное задание, Ханна, понизив голос, продолжила:

— Луи говорит, что среди Джеймсов всякой твари по паре: учителя и проповедники, конокрады и карманники. Вот и лавка древностей, которая, нам думается, торгует по спекулятивным ценам. Но опекуны Фрэнки, по-видимому, люди приличные. Следят за его благосостоянием, поскольку сам он в деньгах ничего не понимает. Он не водит машину — говорят, не смог получить права. — Ханна умолкла: к столу возвращался со сдачей Денни. — Мы любим Фрэнки, правда, Денни? Он такой дружелюбный, общительный…

— У него есть девушка, — прервал её Денни.

Ханна встала.

— Очень приятно было случайно встретить вас, Квилл. Я скажу Луи. Пойдём, Денни, пойдём.



Поздно вечером — как всегда, в одиннадцать — Квилл и Полли приступили к своей телефонной беседе.

— Как у тебя прошёл день? — спросил он. — Надеюсь, хорошо?

— Да. Несколько занятных покупателей. Продажи — в норме. Данди съел что-то неположенное, и его стошнило.

— А я побывал в магазинчике «Всё для фуршета» братьев Лингуини. У них новый выводок котят, и я дал одному из них имя. Предложил назвать его Скуунки. Ник показал мне виноградник. И знаешь, я пришёл к выводу, что мой интерес к виноградникам, виноградарям и виноградарству чисто литературный. Мне нравится звучание этих слов, цитаты из Библии, из поэтов и драматургов… Так что, боюсь, это снова не то, в общем, как сюжет для колонки никуда не годится.

— Ну вот! Сколько зря потраченного времени!..

— У писателя время никогда не уходит зря. Поговорим об этом за ужином в субботу. Как насчёт «Старой мельницы»? Окажем честь её новым хозяевам и явимся туда при полном параде.

Полли помолчала дольше, чем всегда.

— Жаль! Очень жаль, но… Ты знаешь Шерли? Мою приятельницу из Локмастера?

— Встречаться с ней не довелось, но я знаю — она заведовала библиотекой в Локмастере и ушла с этой работы одновременно с тобой… и тоже, как и ты, переключилась на книготорговлю.

— Да, только её книжному магазину уже сто лет и он с самого начала принадлежит её семье. В субботу Шерли исполняется шестьдесят. В ресторане «Конь-огонь» заказан отдельный зал. Мне прислали приглашение, и я появлюсь там как сюрприз! Тебя тоже приглашают, но, мне кажется, тебе там будет скучно. Они любят играть в отгадайки.

— И мне кажется, ты права.

— Квилл, мне ужасно не хочется пропускать наш субботний вечер. Это в первый и последний раз!

— Ничего страшного. Я приглашу Роду Тиббит. Поужинаем и помянем её покойного мужа. Желаю тебе приятного вечера. А обратно, пожалуйста, поезжай не раньше воскресенья утром. Я не хочу, чтобы ты ночью одна ехала в машине. — И так как звонил он, ему и полагалось первым сказать «A bientot».

— A bientot, — ответила она.

По линии повеяло холодком. Или ему показалось? Она наверняка осознавала, что Роде, вдове столетнего, будь он жив, историка, стукнуло восемьдесят девять.



Отказ Полли от субботней встречи — ради ужина и угадаек в Локмастере — был Квиллеру на руку: он мог запустить «Тиббит-проект». Рода с радостью приняла приглашение составить ему компанию. Он заехал за ней в «Уголок на Иттибиттивасси», престарелые жители которого пришли в сильное волнение, видя, как одна из их числа отправляется ужинать с мистером К.

Квиллер заранее заказал столик в таверне «Типси», придорожной закусочной в бревенчатом доме с собственной птицефермой. Своё название она получила по имени хозяйской кошки, чей портрет висел в главном зале: белая киска с чёрным пятном, причудливо сползавшим со лба на глаз. В конце общего зала была выходившая на птичий двор глубокая ниша, где можно было уединиться для конфиденциального разговора, и владельцы таверны всегда считали для себя честью резервировать её для мистера К.

Что касается меню, то в «Типси» подавали, конечно, лучшую в Мускаунти яичницу с ветчиной и цыпленка по-королевски — ничего изысканного, но повар на звание гения от кулинарии и не притязал.

«Мы сначала поужинаем и поболтаем, — сказал Квиллер своей гостье. — А потом со стола уберут, и мы перейдем к интервью, запишем его на диктофон».



— Впервые я встретил Гомера в клингеншоеновском особняке, — начал он, — когда дом уже превратился в музей. Я жил там вместе с кошками. Айрис Кобб хозяйствовала. А наверху находился зал для встреч и собраний, куда подымались на лифте, и мы ждали Гомера с лекцией, а он опаздывал…

Рода кивнула и заулыбалась:

— Гомер говорил — каждый человек должен иметь свой девиз, а его девизом было: «Поспешишь — только делу навредишь». Он всегда опаздывал.

— Так вот, — продолжал Квиллер, — мы ждали. И каждый раз, когда в лифте звучал колокольчик, все вперяли глаза в кабину. Дверь отворялась, и выходил кто-нибудь другой. И когда в четвёртый, если не ошибаюсь, раз зазвенел колокольчик, мы уставились на дверь лифта, уверенные, что это наконец Гомер. Дверь открылась, и из неё появился Коко — хвост трубой.

— Как же, помню, — сказала Рода. — И у него был такой удивлённый вид: почему все хохочут и кричат?

— Гомер был хорошим начальником? — спросил Квиллер.

— Мы все по нему просто с ума сходили, — сказала она. — Всегда безупречный — и в одежде, и в манерах. С учителями держался предельно учтиво. Он первым вышел на пенсию и стал работать волонтёром в Локмастерском особняке-музее. Так что, когда я вышла на пенсию, я отправилась туда же — предложить свои услуги. Представьте моё удивление, когда я увидела моего начальника в поношенном костюме, ползающего на четвереньках в сопровождении воинственного кота… Оказывается, особняк заполонили мыши, и, объяснил Гомер, необходимо было выяснить, откуда они берутся. По его словам, он уже обнаружил целую дюжину мышиных дыр и все их позатыкал, а кот неистовствовал потому, что ему перекрыли источники снабжения. Прошло двенадцать или пятнадцать лет, прежде чем мы поженились, и Гомер оказался таким весёлым… Помните то время, Квилл, когда мы этакой концертной бригадой разъезжали на десяти лимузинах по округе, устанавливая бронзовые памятные доски на заброшенных шахтах?

— Как не помнить! И чем хуже выходило, тем было веселей… А вот и наш ужин. Продолжим наши воспоминания чуть позже.

На столе появилось блюдо дня. Конечно же, цыплёнок… Но беседа ни на минуту не отклонялась от великого старца, прожившего без малого сто лет. Правда, один вопрос Квиллер отложил на потом и задал его после десерта.

— А что вы можете порассказать мне о Полуночном марше? — спросил он и включил диктофон.

— Когда Гомеру было девятнадцать, — начала она, — он повадился навещать одну молодую особу в соседнем городке — ездил туда на велосипеде; они потягивали лимонад на крыльце и болтали о том о сем. Каждые полчаса, вспоминал он, выходила её мамаша — посмотреть, вдоволь ли у них лимонада. А в одиннадцать намекала, что ему пора домой: дорога, мол, предстоит дальняя.

Однажды тёмной ночью, по пути домой, он с удивлением увидел, что по склону ближайшей горы движется ряд огоньков. Тогда он не знал, что это — как потом выяснилось — ежегодный ритуальный Полуночный марш. Участники марша поминали тридцать восемь шахтеров, погибших в забое при катастрофе, осиротившей тогда целый городок. Виновником её был хозяин шахты, поскупившийся потратить деньги на меры безопасности, которые применялись его конкурентами…

Каждый год потомки погибших шахтеров надевали шахтерские каски с лампочками и в полном молчании подымались шеренгой ко входу в шахту. Они совершали своё восхождение уже в третьем поколении, сначала — сыновья шахтерских сирот, потом внуки, а теперь — правнуки. А Гомера это выводило из себя! Акция, говорил он, для глупых школяров — надевать шахтерские каски с лампочками и изображать из себя процессию привидений. Надо делать то, говорил он, что пойдёт нашему обществу на пользу, — делать во имя и в память этих давным-давно погибших жертв.

— Как реагировали на это люди? — спросил Квиллер.

— О, он нажил себе много врагов: говорили, что это неуважение к мёртвым. Но годы шли, и участники марша постепенно стали чем-то вроде тайного общества, которое собирается, чтобы пить пиво. А потом Гомер получил письмо от Натана Ледфилда, этого чудесного человека! Он считал, что Гомер прав. И просил Гомера помочь изменить суть Полуночного марша, не меняя его названия. Мистер Ледфилд хотел, чтобы марширующие проявили участие к сиротам. И идея возымела успех. А самое замечательное, — продолжала Рода, — что тут подключилась церковь и другие общественные организации, и участники Полуночного марша, так сказать, изменили направление своего движения.

— Гм-м-м… звучит как-то знакомо.

— Да, и другие благотворительные организации взяли с них пример — и не только в Мускаунти, мне думается.

— Гомер, надо полагать, был доволен, что дело, которому он посвятил жизнь, увенчалось успехом.

— О да, но он не хотел, чтобы его за это чествовали.

Странно, но почему-то тут мысли Квиллера обратились к протеже Натана, однако время было уже позднее, и Рода, он видел, украдкой бросала взгляд на часы.

И они возвратились в «Уголок на Иттибиттивасси».

Семь



В ожидании, когда Полли вернётся домой к их поздней воскресной трапезе, Квиллер спозаранку покатил на велосипеде в город за субботним выпуском «Нью-Йорк таймс». Страницы «Стиль и мода», «Бизнес», «Спорт», «Советы и объявления» он выбрасывал на месте, иначе газета не влезла бы в корзинку за сиденьем. В городе всегда имелось достаточно народу, с радостью подбиравшего отвергнутое им чтиво.

К тому времени когда он вернулся в амбар, Коко уже вовсю крутил свои кульбиты на кухонном окне, что означало: на автоответчике — сообщение.

Конечно, это Полли, решил он, сообщает о своём прибытии и планах на воскресный день… Ан нет: когда Квиллер нажал кнопку, раздался голос Уэзерби Гуда: «Это Джо. Звонила Полли и просила меня покормить кошек завтраком. А тебе передать, что её не будет дома до вечера».

Подкрепившись чашечкой кофе, Квиллер набрал номер метеоролога:

— Благодарю за послание, Джо. А она не сказала, что там произошло, в этих локмастерских джунглях?

— Как раз об этом, дружище, я хотел спросить тебя.