Вдруг Майкл перегнулся через стол и сжал ее руки в своих ладонях.
— Что на тебя нашло? — удивилась она.
— Сам не знаю, — пожал плечами он.
Но рук ее не отпустил.
* * *
Они лежали в темноте и разговаривали на франкендраке. Вайнона говорила, что, по ее мнению, все эти запреты придумали родители и учителя нарочно для того, чтобы помешать детям получать удовольствие. На ее взгляд, в наркотиках нет ничего плохого, и она ждет не дождется, когда вырастет и попробует.
Услышать такое не от кого-нибудь, а от Вайноны Вейнгартен, лучшей подруги, одной из самых умных девочек в классе, большого специалиста в области франкендракского языка!
— Miekin bro stahgatten smekker pot venner hich har twofer tin, — заявила Вайнона.
Что значило: «Мой брат начал курить травку, когда ему исполнилось двенадцать лет».
В ответ Молли прошептала по-английски:
— Но тогда было другое время и другое место.
— Zer lingentok, — предупредила Вайнона.
Молли немедленно перешла на секретный язык и высказала подруге, что ни в коем случае нельзя проводить параллели между собой и своим братом, потому что тогда шел 1972 год, а с тех пор многое изменилось, на рынок выбросили много опасных наркотиков...
— Об ЛСД тоже так говорили, — отмахнулась Вайнона. — Мой брат пробовал ЛСД, ну и что? Ты видела хоть раз, чтобы он бегал по дому как сумасшедший?
— Крэк разрушает здоровье не сразу, — возразила Молли, на что Вайнона тут же ответила:
— Но он не опаснее травки, дорогуша.
— Ты все хочешь попробовать, — заметила Молли по-английски, но, прежде чем Вайнона успела бросить на нее негодующий взгляд, повторила то же на франкендраке: — Tryker zin blowden minetten.
Девочки переглянулись и расхохотались.
* * *
Той ночью, лежа в постели, Сара наконец собралась с мужеством, которого ей не хватило за обедом.
Майкл читал, и по осоловевшему выражению его глаз и равномерному дыханию она поняла, что он скоро заснет.
И тут она выпалила:
— Ты очень огорчишься, если я уеду на несколько дней вместе с девочками?
— С Молли и Вайноной? — переспросил он. Сара поняла, что первый ход ей не удался. Она никогда не называла взрослых женщин «девочками». А сейчас от волнения избитое клише само сорвалось с кончика языка: «поужинать с девочками», «погостить у девочек». Она быстро поправилась.
— Я имела в виду — с другими учительницами. Не со всеми, конечно. Мы тут обсуждали, а не уехать ли нам куда-нибудь вместе на выходные летом...
— На выходные? — переспросил он.
— Или среди недели. Мы бы обговорили расписание на осень...
— С каких пор ты вдруг стала так серьезно относиться к работе?
— Я всегда относилась к ней серьезно, сам знаешь.
— Да, конечно, но вот так...
— Мы хотели бы не терять связи между собой в течение лета...
— Раньше такое вам и в голову не приходило.
— Знаю, но...
— Ты преподаешь в Грире уже восемь лет...
— Да, но...
— И вдруг начались еженедельные собрания...
— Так в том-то...
— Да еще и поездка с девочками на несколько дней...
— Так в том-то и суть. Мы хотим получше скоординировать свои усилия. Если каждой из нас регулярно удастся вносить свой вклад...
— Вообще-то мы собирались летом во Францию, если ты не забыла.
— Ну, наша поездка состоится в другое время.
— В какое?
— Мы еще не определились с датами. Трое из нас замужем, и мы хотели сперва обсудить это со своими мужьями.
— Выходные исключаются, — отрезал он.
— Ты сам так часто работаешь по выходным, что мне казалось...
— Сейчас у меня очень необычное дело.
— Похоже на то.
— И раньше я тоже работал по выходным.
— Да.
— В прошлом.
— Да. Значит, тебе можно работать по выходным...
— Поехать отдыхать с девочками вовсе не значит работать!
— Вот как?
— Что вы будете там делать?
– Не возражаю! – Андрей так на нее посмотрел, что Вера покраснела. – Ладно-ладно, я скоро.
— Понятия не имею. Мы еще не вдавались в детали. Я же сказала тебе — Джейн и Эдди тоже замужем. Им тоже сперва надо поговорить с мужьями. Господи, в конце-то концов, речь идет о каких-то жалких двух-трех днях, а не о двух месяцах в деревне!
— Ты сказала: «На выходные».
И он помчался к стойке бара заказывать кофе и что-нибудь сладкое. В «Умке» принято так: заходишь, обозреваешь весь ассортимент на витрине и заказываешь, чего хочется. А хочется, между прочим, всего. И вон того коричневого, тающего, и вот этого – рассыпчатого, нежного… Глаза разбегаются, и желудок жадно урчит. Но с сожалением и муками делаешь выбор, понимая, что всего тебе, увы, не перепробовать. Потом заказываешь, расплачиваешься, уходишь за свой столик и ждешь, предвкушая. И вскоре официантка приносит заказ.
— Или на несколько дней среди недели. Я же не знала, что ты так расстроишься.
Однако в этот раз вышло не совсем так. Андрей, не успев выбрать, встретил у витрины знакомого и заговорил с ним. Как показалось Вере, он забыл о ее существовании навсегда. Хотя прошло минут пять. Она сидела в гордом одиночестве и кожей лица чувствовала взгляды посетителей кафе. На нее таращились мужчины и оценивающе, с неприязненным подтекстом смотрели женщины. Тут еще и телефон зазвонил некстати. Лученко рылась в сумочке, сердясь и никак не находя трубку. Наконец вытащила, открыла серебристую крышечку, сказала «Слушаю». Молчание. Она пожала плечами и положила телефон на столик.
— И вовсе я не расстроился.
Двинятин все не мог оторваться от бородатого приятеля. Настроение, еще недавно такое праздничное, стремительно падало. Когда оно с плеском ухнуло ниже уровня моря, Вера сердито повела бровью в сторону своего друга. Андрей вскинулся, быстро попрощался и подскочил к кассе, чтобы сделать заказ.
Когда он наконец вернулся, Вера сидела мрачнее тучи.
– Что случилось? – спросил он, даже не догадываясь, что сам стал виновником плохого настроения.
– А разве что-то случилось? – иронически посмотрела она на него.
— По тебе видно. Ну ладно, все. Я скажу, что не могу...
– Ну, ты какая-то не такая… – пробормотал Двинятин, совсем растерявшись.
— Ну конечно, выставь меня домашним тираном.
И тут Вера закатила своему возлюбленному скандал. Тот самый, великолепный и хорошо темперированный «скандалиозо грандо», который назревал в ее душе еще на вокзальной платформе (там он лишь слегка выплеснулся, как первые волны шторма). Тот самый скандал, какой она не стала обрушивать на Юрия. Ведь кто он вообще такой, этот Лученко, чтобы тратить на него порох своей селезенки?! А вот Двинятин стоил хорошей взбучки. Потому что он, во-первых, пришел на свидание без цветов; во-вторых, не похвалил ее новый замечательный костюм; в-третьих и в-двадцать пятых, вообще не сделал подробного, внимательного, достойного комплимента! А ведь Вера так потрясающе выглядит! Да еще зацепился с приятелем, словно напрочь забыв о ее существо вании!!!
Кто-нибудь может подумать, что психотерапевты скандалов не устраивают, что для них это непрофессионально. Отнюдь! У самого наилучшего профессионала в мозгу есть некие зоны и пласты, свободные не только от профессиональных навыков, но и вообще от здравого смысла. И порой внутри этих зон экономист может внезапно обсчитаться, забыв таблицу умножения, футболист – не забить гол в пустые ворота, редактор – сделать пять ошибок в двух словах. Но психотерапевт часто хитрит и поступает «наоборот» с умыслом… Короче говоря, женщина поступила так, как психотерапевт обычно рекомендует поступать своим пациентам. Устроить скандал, чтобы спустить пар, стравить давление и избавиться от стресса. И чтобы выяснить наконец, как к вам относятся на самом деле. Удастся вам это или нет – кто знает, но зато после вы лучше поймете всю прелесть спокойной жизни…
— Майкл, ну что с тобой?
Высказав Андрею все, что накипело у нее на душе, Вера уже мирно спросила:
— Все остальные мужья скажут: «Конечно, дорогая, езжай хоть в Токио на месяц, я не против». И только крепостник Майкл устраивает скандал.
– Знаешь, почему Дездемона была задушена, а не умерла от старости в кругу детей, внуков и правнуков?
– А… Ну… Отелло думал, что она ему изменяет… – пролепетал Двинятин, не успевая за слишком быстрой сменой темы.
— В конце концов все это не так уж важно, — сказала она. — Проехали. Я скажу им...
– Нет, это случилось оттого, что у нее не хватило темперамента закатить своему Отелло полноценный разбор полетов! Понимаешь?
– Не очень, – честно сознался Андрей.
— Нет, зачем же, езжай. Только предупреди меня...
– Объясняю! Лучшее средство избежать разочарования в окружающих – говорить о своих ожиданиях! Я тебе попыталась сообщить, на будущее, что свидание назначают не для общения с другими, пусть даже сто лет не виденными приятелями. Усекаешь?! И не для того, чтобы женщина, которую ты пригласил в кафе, чувствовала себя лишней! Я понятно излагаю?
— И не подумаю...
Настоящий мужчина не обижается на любимую женщину, даже когда не сразу понимает, почему она вдруг из милой лапоньки-кошечки превращается в пантеру Багиру. Он старается рассуждать логически: что он сделал не так? Но с Верой требовалось соображать намного быстрее, чем позволяет логика. Потому что она уже встала и собиралась покинуть «Умку».
— ...заранее, чтобы я заказал обеды в китайском ресторане.
Андрей вскочил, взял ее за руку и усадил обратно, торопливо подыскивая нужные слова.
Сара не знала, что ей делать: поймать его на слове или отступиться, пока не поздно. Сердце стучало, как молот о наковальню. Она ведь даже ни разу не намекнула Эндрю, что, возможно, сумеет вырваться на несколько дней, а все оказалось так просто. Последняя полудетская жалоба Майкла заставила ее почувствовать себя расчетливой и мерзкой шлюхой. «Откажись, — уговаривала она себя. — Скажи ему, что передумала. Сейчас же, сию минуту». Но мысль о том, как они с Эндрю поедут куда-нибудь в Новую Англию, найдут тихую маленькую гостиницу и пробудут там целых два или даже три дня...
– Ну зачем ты треплешь нервы мне и себе? Они ведь не восстанавливаются, – пробормотал он первую банальную фразу.
— Все дело в том, что я буду скучать по тебе, — объяснил Майкл, а затем чмокнул ее в щеку и выключил свет.
– А кто тебе сказал, что они непременно должны восстанавливаться? Может, умница природа нарочно так рассчитала, чтобы ко времени, когда износится все в организме, на место не восстановленных клеток пришла, наконец, мудрость.
Лежа в темноте с открытыми глазами, Сара спрашивала себя: «Кем же я стала?»
«Плохая попытка. Не засчитано. Попробуем еще…»
Она долго-долго не могла заснуть.
– Погоди, стоп! – решительно сказал мужчина. – Что не так?!
* * *
– Посмотри на меня! Внимательно посмотри! – потребовала возлюбленная.
В девять часов теплым весенним вечером четвертого мая в квартире Уэллесов зазвонил телефон. После второго гудка трубку взял Майкл.
– Смотрю! И насмотреться не могу на самую любимую женщину в мире. Ты даже в гневе прекраснее всех на свете! – пытаясь улыбаться, почти прокричал Двинятин.
— Алло? — спросил он.
– Вот. Значит, чтобы услышать от тебя комплимент, мне пришлось устроить скандал. А чтобы ты сообразил подарить мне цветы, мне что, нужно нанести тебе тяжкие телесные повреждения?! – спросила Вера, вся дрожа от переполнявшего ее гнева.
Какой-то щелчок.
– Боже, какой же я идиот! – спохватился Андрей.
— Алло? — переспросил он.
Они смотрели друг другу в глаза. Во взглядах были и отчаяние, и любовь, и обида, и извинения, и страсть, и невозможное безумное желание. Вот проскочила искорка… И они облегченно расхохотались. Смех сделал свое главное дело: превратил драму в комедию.
Тишина.
Тут принесли и поставили перед влюбленными кофе, мороженое и тарелку с трюфелями.
Он раздраженно посмотрел на трубку и положил ее на место.
– Посмотри, маленькая, что я тебе заказал… – заискивающе произнес Двинятин.
— Кто там, милый? — крикнула Сара из другой комнаты.
Посмотреть было на что. Шоколадные шарики лежали, завернутые любовно каждый в свою бумажную формочку. И были они разными, как краски на палитре художника. Один – белый, похожий на комочек теста, остальные – всех оттенков коричневого. Одни обсыпаны темными, другие светлыми хлопьями или мельчайшей пудрой. Поистине королевское блюдо!
— Не отвечают, — сказал Майкл.
– Хитрый ты, Двинятин, – сказала Вера. – Знаешь ведь, что не смогу долго на тебя сердиться…
Она сразу поняла, что звонил Эндрю. Он вернулся.
Он облегченно вздохнул. Оба налегли на угощение, запивая его ароматным кофе. Оказалось, что похожий на белое тесто шарик приготовлен на основе бананового ликера, у него вкус банана. Андрей пододвигал Вере трюфеля, желая отдать ей самые вкусные, но она откусывала половину и возвращала остаток ему. Так они перепробовали и трюфеля с кокосовым вкусом, обсыпанные кокосовыми хлопьями и похожие на встрепанных пушистых цыплят; и миндальные трюфеля, вывалянные в молотом миндале; и шоколадные, из которых торчали кусочки ореха.
Она продолжала смотреть в книгу. Слова бессмысленно теснились на странице, мозг отказывался улавливать между ними хоть какую-то связь. Ей необходимо выбраться из дому, добежать до ближайшего телефона. Но не сразу после звонка. «Выжди время», — приказала она себе и третий раз подряд принялась читать один и тот же абзац. Двадцать минут десятого она спросила:
Андрей все время смотрел на Веру.
— Хочешь холодного йогурта?
– Что? – улыбаясь, спросила она.
— Не очень, — ответил Майкл.
– Знаешь, вот думаю о том, что мы знакомы всего месяца полтора, а такое чувство – будто всю жизнь. А если б мы не встретились? Если бы ты не вывела Пая тогда на остановке на прогулку? Ужас.
— Тогда, если ты не возражаешь, я схожу вниз и куплю себе.
– Встретились бы позже, – уверенно заявила женщина, допивая последние капли кофе.
— По-моему, в морозилке есть.
– Где? На пляже?
— Я хочу слабо замороженный.
– Конечно, где ж еще! Я бы сразу тебя заметила, – шалила Вера. – Такой стройный, смуглый, усатый…
Сара встала, заложила книгу закладкой, не спеша положила томик на кофейный стол. Ей казалось, что все вокруг происходит как в замедленной съемке. Она открыла кошелек удостовериться, что у нее достаточно четвертаков для автомата, — иначе пришлось бы доставать их из баночки на кухне; среди мелочи виднелись и четвертаки — все в порядке. Она захлопнула кошелек со щелчком, показавшимся ей громче пушечного выстрела, уложила его обратно в сумочку, сумочку повесила через плечо и сказала:
– Так, быстро берем такси и ко мне! – Андрей жадно раздул ноздри, включаясь в игру.
— Я на минутку.
Вера отрицательно покачала головой.
— Может, я...
— Нет, ни в коем случае! — испугалась она.
…Их жизнь теперь четко разделилась на два этапа: до встречи и после. Что было до? Это известно многим: работа. Коллеги, друзья, пациенты. У Веры люди, у Андрея животные. Еще был дом, для обоих место отдыха или ночевки. У Андрея – мать и дочь Маша, с которой он виделся время от времени. Для Веры в круг близких входили дочь Ольга и зять Кирилл. Дни текли в привычном русле. Река жизни не выходила из берегов. Это было надежно, но тоскливо. Каждый из них преодолевал тоску по-своему.
— ...тоже не откажусь, — сказал он. — С обезжиренным голландским шоколадом, если у них такой есть. Или любой другой.
Андрей проводил время в компании школьных друзей, с песнями под гитару и разговорами «за жизнь» до утра. Были и женщины. Утром, увидев на подушке чье-то чужое лицо со следами вчерашней косметики, он пытался вспомнить, как зовут обладательницу заспанной мордашки. То ли Арина, то ли Марина… Имя не вспоминалось. Упрощая, он всех их называл одинаково – «малышка».
— Но обезжиренный, да?
Лученко, как грамотный психотерапевт, свою тоску глушила чужими проблемами. Она растворялась в чьих-то бедах и обидах почти без остатка. Это очень помогало не думать о собственных… В редкие минуты душевных откровений, наедине с подругой одинокого человека – подушкой, оба понимали, что удавшейся такую жизнь не назовешь. Хотя все было более или менее спокойно. Но оба чувствовали каждой клеткой тела: счастья нет. Кто там сказал, что человек рожден для счастья, как птица для полета? Обманул классик! Иногда наваливалась тоска, приходил вопрос: зачем все это нужно?..
— Да.
И вдруг случилась любовь.
— Хорошо. Сейчас вернусь.
Причем они умудрились привезти новорожденное чувство в свой город, не расплескав ни капли страсти, ни крошки нежности. Но в мегаполисе они споткнулись о неожиданную проблему. Им негде было осуществлять свои желания. Для любви нужно время и место. Если время они находили, несмотря на занятость, то найти место в родном, знакомом до боли городе оказалось намного сложнее, чем на юге.
Веди себя естественно. Не говори ни о чем. Просто уходи, и все. Взялась за ручку. Открыла дверь. Вышла в прихожую. Закрыла дверь. Замок щелкнул. Не торопись, иди медленно, медленно, медленно к лифту. Вызвала лифт. Вот он с грохотом поднимается по шахте. Разъехались в стороны двери. Вошла. Теперь нажать кнопку первого этажа. Двери закрылись, лифт поехал вниз.
Собственное жилье отпадало сразу и мгновенно. Андрей жил с мамой, и Вера наотрез отказалась приходить к нему домой. Она не хотела, чтобы ее воспринимали как очередную «малышку» Двинятина. К себе привести его она тоже не могла. Пусть Вера живет уже давно как в коммуналке… Но встречаться с Андреем на глазах у супруга и свекрови? Даже формальных? Вот так, простодушно и одноклеточно? Извините, это не для нее. Это как-то… нечистоплотно.
Она расслабилась только у кофейной лавки на углу Семьдесят восьмой и Лекса.
* * *
Так где же встречаться влюбленным? Оставались квартиры друзей, диванчик в гипнотарии Веры и кушеточка в ветеринарной клинике Андрея. Но рабочее место отчего-то мешало возникновению беззаботности. А друзья… Однажды знакомый художник дал Двинятину ключ от своей мастерской. Когда они переступили ее порог, то растерялись: из мебели маячил лишь мольберт и несколько шатких табуреток. Никакого намека на спальное место или хотя бы подиума для обнаженной натуры!.. Как потом оказалось, художник рисовал одни натюрморты. Необходимость включила смекалку, и ветеринар бросил на пол несколько больших толстых листов пенопласта. Вот и лежбище. Раздумывать было некогда, долой одежду и на пенопласт ее! Во время любовного акта пенопласт поскрипывал и попискивал. Уже после, отдыхая, любовники посмеялись над особенностями материала…
— Привет, — сказала она. — Это я.
Побывали они и у Вериной подруги Лидии Завьяловой в театре. Во время спектакля Лида закрыла их в своей гримерке и ушла на сцену изображать страсти-мордасти. Они очень уютно разместились на клеенчатом диванчике. И тут, в самый разгар слияния рук, ног и всего остального – ну в общем, в тот самый миг – включилась громкая трансляция спектакля. В ушах любовников отдавалось каждое слово пьесы. Можно было подумать, что они – часть задуманной Шекспиром комедии, и актеры произносят монологи специально для них! Но остановить их, конечно, было бы не под силу ни гению самого Шекспира, ни цунами, ни землетрясению и прочим катаклизмам. Так и любили друг друга – под классику…
— Сара! Боже, как я соскучился по тебе!
— Ты вернулся.
С одной стороны, забавно. Игра, адреналин, никакой предсказуемости, способной охладить чувства. С другой стороны… Неопределенность не может длиться бесконечно. И потому даже профессиональные запасы терпения у психотерапевта и ветеринара истощались.
— Да, вернулся. Ты поняла, что я звонил?
…Вера, покачав головой, хотела что-то сказать. Но тут ее телефон вновь ожил, мелодия рассыпала хрустальные ноты и утихла. Она открыла крышку, посмотрела, подняла брови.
— Да.
– Что там? – спросил Андрей. – Текстовое сообщение?
— Где ты?
– Вроде бы, – ответила Вера. – Не пойму только…
Квиллер опять позвонил в редакцию, чтобы сообщить последнюю новость, а уже потом адвокату.
— Рядом с домом. Я придумала повод выйти.
Она протянула телефон Андрею. Он прочитал на дисплее:
Его жена известила:
— Как насчет завтра?
<<Проверка
на вирус!
не теряй
осторожность>>
***END***
— Он как раз выезжает на машине.
— Нормально.
Андрей тоже поднял брови, нажал кнопку, хмыкнул.
— Перехватите его!
– Конфиденциальный абонент, – сказал он. – То бишь неизвестно, от кого.
– А что это значит? – спросила Вера, называвшая себя «техническим уродом».
Он представил себе, как она бежит за машиной, кричит и размахивает руками.
— Билли будет ждать. В обычное время.
Если не считать бабушкин старенький «Зингер», она не умела управлять ни одним механизмом и ничего в них не понимала. Кнопки у нее не нажимались, вилки в розетки не всовывались, лампочки перегорали почти при каждом включении светильников. Андрей об этом был предупрежден и обещал стать союзником в тихой войне между техникой и доктором Лученко.
— Хорошо.
— Перехватила! — раздался прерывающийся голос через несколько минут.
– Это значит, что если ты захочешь кому-нибудь позвонить, но так, чтобы твой номер ни в коем случае не определялся, ты заказываешь эту услугу у своего оператора связи. Причем конфиденциальность можно устроить как для мобильного, так и для обычного городского телефона. Стоит копейки.
— Не знаю, как и дождусь.
Голос Барта звучал более невозмутимо:
Тут Вера вспомнила про непонятный звонок и принялась, нажимая кнопки, выяснять, кто звонил. Все-таки с телефоном ей справляться более-менее удавалось… Оказалось то же самое: «Конфиденциальный абонент».
— Я тоже. Как бы мне хотелось сейчас оказаться с тобой.
— Что ещё?
– Ерунда, – сказал Андрей. – Никакой проверки на вирус эсэмэской произвести нельзя. Бывает, не обращай внимания. Балуется кто-то. Пойдем?
— И мне тоже.
— Дело хуже, чем мы думали, Барт. Кажется, подозревают убийство.
Они шагнули на шумную улицу из «Умки» и нырнули в тенистую зелень Полицейского садика. Вера была задумчивой, пару раз оглянулась. Когда они присели на парковую скамью, произнесла:
— Я люблю тебя, Эндрю.
— Охотники за драгоценностями?
— И я люблю тебя, Сара.
– Андрюша, я тебе хочу что-то сказать. Обещай только, что не будешь тревожиться, вскидываться, и вообще… Ничего не делай без совета со мной. Хорошо?
— Похоже на то.
— До завтра.
– Допустим. – Он напрягся.
— Нас уверяли, что ювелирные изделия и выручку каждый вечер запирают в сейфе управляющего.
— До завтра.
Она взяла его за руку.
— Видно, что-то не сработало.
Они одновременно повесили трубки.
– Мне кажется, за мной кто-то следит… Подожди. Твоя первая мысль – что это просто женский бред, видения и все такое. А вторая такая: «Я человек наблюдательный, но ничего не заметил. Значит, ей кажется». Так?
— Отправляюсь прямо в отель. Возможно, им понадобится моя помощь. Спасибо, Квилл.
Записывающее устройство отметило длительность разговора — двадцать три секунды. Детектив первого класса Джерри Мэндел взял ручку и записал имя звонившей — Сара.
– Я действительно ничего пока не вижу. – Андрей, не поворачивая головы, посмотрел вправо и влево, потом на Веру. – И что?
* * *
– У меня память особенная, – извиняющимся тоном сказала Вера. – Я никого не забываю. В Феодосии, помнишь?
Квиллер почувствовал, что кровь заиграла в жилах, как прежде, когда он был репортером уголовной хроники. Коко, сидевший возле телефона, чтобы ничего не упустить, по-видимому, не испытывал такого энтузиазма. Он спихнул на пол лежавшего неподалеку текст пьесы.
В то же самое время, в квартале от Мэндела, детектив первого класса Фредди Култер, одетый в робу монтера, откручивал пластинку с фонарного столба на углу Мотт-стрит и Брум-стрит. Он уже вмонтировал видеокамеру в тележку для передвижной торговли «хот-догами», которая встанет на дежурство с завтрашнего утра. Теперь ему требовался источник питания.
— Не спеши, я её ещё не прочитал, — проворчал Квиллер, подбирая книжку.
– А-а… Точно. Ты узнала человека, которого видела только на фото, причем много лет назад.
Питание — всегда самое важное. Надо либо проложить свой собственный провод, либо к чему-нибудь подключиться. Скажем, можно установить аккумулятор от катера или автомобиля внутрь тележки, и его хватит на какое-то время, но рано или поздно его придется менять. Лучше избегать подобных проблем. Он подключился к проводам внутри столба, затем поставил на место старой новую пластину, в которой имелась выемка для дополнительного провода.
У него в мозгу крутились вопросы. Где племянница? Что она может сообщить? Когда видела в последний раз футляры с драгоценностями? Что стало с выручкой, собранной за день? Куда они с Делакампом направились после Ланспиков? Что делали?.. Затем его мысли приняли иное направление. Почему Коко взвыл среди ночи? Была половина третьего. Интересно, в котором часу умер Делакамп? И почему кот сидел у телефона с таким всеведущим видом?
Затем он спрятал вывод провода под клинообразным куском дерева, раскрашенным для солидности желтыми и белыми полосами, собрал инструменты и пошел прочь, зная, что завтра утром, в десять часов, на этом углу встанет тележка продавца «хот-догов», и полиция получит изображение любого, кто войдет в голубую дверь напротив.
– Да. Так уж получается. Я могу вспомнить лицо случайно увиденного прохожего. И не только лицо, а когда и при каких обстоятельствах видела. Могу узнать человека даже после пластической операции… За эту особенность я расплачиваюсь головной болью, когда копилочка образов переполняется. Но я сейчас не об этом. Недавно ко мне пришла одна девушка. Она попросила разобраться со своим «семейным делом», и я решила помочь. После работы я пошла в супермаркет за продуктами, и там, у кассы, за мной стоял мужчина. Внешность обычная, лицо обычное, таких миллион. У него словно нарочно такая минус-внешность, чтобы нельзя было запомнить. Я бы и не запомнила, но этого мужчину я заметила в тот же вечер, когда гуляла с Паем. Он сидел у нас во дворе и читал, закрывшись газетой.
* * *
«Да, вне всяких сомнений, Коко — необычное животное», — думал Квиллер. Все коты обладают способностями, которых люди лишены: они знают время без часов и ориентируются на местности без карты. Но интуиция Коко значительно превышала кошачью норму. Он различал добро и зло и в половине третьего ночи почувствовал, что произошло неладное. На свете существуют необъяснимые явления, считал Квиллер, к ним относится и сверхъестественная одаренность его кота.
– Как же ты могла его узнать, если он закрыл лицо газетой? – удивился Андрей.
К половине пятого в среду, пятого мая, у детектива третьего класса Грегори Аннунциато появились опасения, что вся затея провалилась. Начиная с десяти утра он продал множество «хот-догов», но у него все-таки несколько другая задача.
Собственное любопытство Квиллера не было удовлетворено: подробности преступления оставались неизвестными. Даже радио не внесло никакой ясности, когда его сообщение прервало концерт музыки в стиле кантри: «Прошлой ночью в „президентском“ номере отеля „Макинтош“ убит бизнесмен из Чикаго. Власти отказываются сообщать имя убитого и обстоятельства его гибели, пока родные не опознали тело. Полиция Пикакса и округа Мускаунти ведет расследование».
– Но он же не мог закрыть газетой ноги, руки. Особенно руки: брюки можно поменять на джинсы, ботинки на кроссовки. А руки не замаскируешь, не зима все-таки… У рук такой же портрет, как у лица. Неповторимость кистей, ладоней, пальцев. У этого, следящего, большие пальцы рук похожи на репчатый лук. Это так же заметно, как шрам через физиономию.
Квиллер был уверен, что его газета уже послала репортеров выведать как можно больше деталей к выпуску очередного номера. Но ему не терпелось провести собственное расследование. Он быстро оделся и направился в центр, даже не попрощавшись толком с сиамцами — впрочем, ритуал прощания был нужен скорее ему, чем кошкам.
На Аннунциато, поверх клетчатой футболки и вельветовых брюк, красовался белый, забрызганный горчицей фартук, отлично скрывавший кобуру с револьвером на поясе. Из-за курчавых черных волос и темно-карих глаз многие покупатели интересовались, не итальянец ли он. Когда он отвечал утвердительно — хотя на самом деле родился в Бруклине, — они неизменно переходили на итальянский и, насколько ему удавалось разобрать почти незнакомый язык, сообщали, какие вкусные у него «хот-доги» и как хорошо, что он начал здесь торговать, потому что обычно тут никого не бывает. Аннунциато не отводил глаз от голубой двери. В шестнадцать тридцать три на улицу заехал черный представительский «линкольн» и остановился на той же стороне улицы, что и тележка Аннунциато, метрах в десяти от него. Из машины вышла привлекательная блондинка в сером костюме, с атташе-кейсом и серой кожаной сумкой через плечо, что-то сказала водителю и захлопнула за собой дверцу. Когда она двинулась через улицу по направлению к голубой двери, Аннунциато нажал на кнопку, включавшую камеру.
– Ты невероятное существо! – восторженно выдохнул Двинятин.
Сначала он зашёл в библиотеку, главный информационный центр Пикакса — и не благодаря богатому собранию книг или современному компьютерному каталогу, а потому, что она служила рассадником городских слухов. Когда случалось что-нибудь экстраординарное, горожане спешили сюда разузнать новости и обменяться мнениями. Отсюда сведения растекались по всему округу посредством телефонной связи, разговоров в кафе и на всех углах. Это была отлично налаженная машина, и работала она исправно, другой вопрос — во благо или во зло.
– А сегодня, когда я подходила к «Умке», чтобы встретиться с тобой, он стоял у газетного киоска и что-то покупал. Если б я его увидела раз, а потом – через месяц или через год, вопрос бы не стоял. Но если один и тот же человек так часто возникает рядом… Значит, слежка, – невозмутимо делилась своими наблюдениями Лученко.
Не поворачиваясь, женщина подошла к двери на теневой стороне улицы и позвонила.
Квиллер медленно поднялся по широким ступеням, пытаясь угадать, какого рода истинная и ложная информация циркулирует в стенах библиотеки столь ранней порой. Молодые сотрудницы, сгрудившись вокруг стола, вполголоса что-то обсуждали. Среди стеллажей шушукались члены библиотечного совета. Простые читатели сбивались в кучки посреди коридоров, и по значительным выражениям их лиц можно было догадаться, что обсуждают они отнюдь не последний бестселлер. Только два библиотечных талисмана, Мак и Кэти, не были захвачены всеобщим ажиотажем и спокойно выполняли свою скромную общественную функцию — приводили себя в порядок. Когда Квиллер заговорил с кошками, они на секунду прервали свое занятие и взглянули на него, высунув языки. Квиллер поднялся на антресоль, где в стеклянной загородке восседала Полли.
– Логично, – согласился Андрей. Он нахмурился. – Знаешь, если бы я не был рядом с тобой в Феодосии, не видел с самого начала, как ты раскрыла это преступление с близнецами, не поверил бы. Но теперь в твои наблюдения и ощущения верю безоговорочно. Тебе видней. Ты говоришь «слежка» – значит, слежка. Мне не даны такие способности, как у тебя. Но зато мне дано защищать тебя от опасности.
Затем что-то сказала в домофон.
Она как раз заканчивала телефонный разговор.
Вера с благодарностью сжала его руку. Их пальцы переплелись.
До ушей Аннунциато донеслось жужжание, и дверь открылась.
— Уф! — выдохнула она. — Слышал новость?
– И потому с этого дня мы всюду ездим вместе. Я буду твоим личным водителем и телохранителем. Хранителем тела…
Когда дверь за женщиной захлопнулась, камера автоматически зафиксировала дату и время: 5 мая — 16:43:57.
— Несколько обескураживает, правда? Мы с тобой и Ланспики, по-видимому, последние из жителей Пикакса, кто видел его живым. А ты откуда узнала?
– Это мне нравится, – кокетливо улыбнулась Вера, но тут же вновь стала серьезной. Пристально взглянула на Андрея. – Я собираюсь рассказать тебе об Алисе и той истории, которую она мне поручила раскопать. Хочешь?
* * *
— У одной из женщин, входящих в библиотечный совет, сын работает швейцаром в отеле. Она знала, что вчера я встречалась с мистером Делакампом.
– Конечно, – тут же откликнулся он.
До сего дня ей так и не удалось прочитать ему свое стихотворение. Она вынула листок из сумочки и, сидя нагишом в постели, чувствуя себя как ребенок, декламирующий перед гордыми родителями, начала:
— Сын не сообщил ей никаких подробностей?
Вера вздохнула с облегчением и рассказала. Про девушку и ее покойных родителей, про эвтаназию, про письмо и бегство из Англии сюда, в родной город. Андрей внимательно слушал, в конце хмыкнул:
Энди и Дэнди, Тэнди и Дрю,
— Только то, что племянницы нигде не видно, — очевидно, её допрашивает полиция. Звучит довольно зловеще, не так ли? А ты чем занимаешься?
– Да уж, нестандартный поступок. Никто ее не поймет. Но я понимаю. А что до эвтаназии… Ты осознаешь, как тут все скользко? Между прочим, для меня как ветеринарного врача слова «эвтаназия» и «милосердие» – синонимы.
Ну почему я тебя так люблю?
— Хочу зайти в универмаг, поговорить с Ланспиками.
– Андрюша, объясни поподробнее.
Фарелл — отважный и Фаррар — кузнец,
— Кэрол будет ошеломлена!
– Мои бессловесные пациенты не должны мучиться и страдать. Ни в коем случае. Именно потому, что они же не могут нам пожаловаться. Да, я всегда борюсь за здоровье любого животного, сколько можно. Но если конец неизбежен, причем конец болезненный – всегда предлагаю хозяевам усыпление. Они не для того рядом с нами живут, радуют нас, чтобы страдать…
А для меня — покоритель сердец.
В универмаге Квиллер направился прямо к конторе под лестницей, но зашёл лишь после того, как Кэрол кончила говорить по телефону.
– Я понимаю…
Картер и Голдсмит, кто вы такие?
— Я ошеломлена! — сказала она.
– Ну вот. А в вашей, «человеческой» медицине легкой смерти не допросишься. Чтобы перестать невыносимо страдать, нужно вымаливать обезболивающие, унижаться… А уж перейти в мир иной тебе не дадут. Будут бояться ответственности.
Вас не найти в каталогах страны...
Квиллер сел, не дожидаясь приглашения.
– Ну, не надо так уж обо всех. Врачей можно понять, они же лечить должны, а не убивать. К тому же мы живем в обществе. А общество консервативно, религиозно и полагает, что самоубийство – это грех. И разрешать пациентам уходить из жизни недопустимо.
— Что такое? — переспросил он резко.
— Ну, видишь ли, мы не смогли отыскать...
— Откуда ты узнала? — спросил он.
– А позволить агонизировать разумному существу – допустимо?! Наблюдать за невыносимыми мучениями – не грех? Вот послушай. В клинику однажды позвонила женщина, вся в истерике. Приезжайте, говорит, усыпить пса, поскорее! Ну, я слово за словом пытаюсь успокоить ее и выяснить, в чем там дело. Оказывается, речь не о ее собаке, а о чужой. Она гуляла вечером во дворе с любимым пекинесиком, видит – в кустах что-то большое. И песик ее прыгает и лает на кусты. Подошла, видит: лежит огромный дог, полускрытый брезентом, дрожит, дергает головой. Увидел их, заскулил. Она поняла, конечно, что дог болен, что его привез сюда и выбросил из машины какой-то подонок. Но испугалась, ушла домой. Всю ночь не могла уснуть. Пекинес тоже, стоял у входной двери и строго смотрел на хозяйку, иногда начинал выть. Утром она – опять во двор. Дог уже лежит без сознания, лапы сводит в конвульсии. Мимо идут люди – ноль внимания, ну ты же знаешь наших прохожих. Человек бы лежал, и то решили бы, что пьяный, и не подошли. Полдня прошло, пес все не умирает. Она звонила и в санэпидемстанцию, и в городскую службу животных, и еще куда-то…
— Не смогли отыскать?
– Я догадываюсь, что ей ответили, – сказала Вера с состраданием. – Вот пусть сдохнет, и тогда уберем. А так это не наше дело.
— Да, мы...
— От Вайеллы, которая утром дежурит за конторкой. Она ходит ко мне на лекции в воскресной школе, а во время приема была одной из официанток. Она знала, что я буду ошеломлена.
– Точно. Звонила она и в районную ветклинику. Ей сказали: ладно, приедем усыпить, готовьте девяносто гривен. Представляешь? А она пенсионерка. Короче, рыдает в трубку, предлагает какие-то копейки…
— Мы?
— Да и все остальные тоже, — заметил Квиллер.
– Ты, конечно, примчался, сделал укол и денег с бабульки не взял. Еще и собаку увез и похоронил где-то за городом, бензин потратил.