– Но…
– Эдриен! – Он отодвинулся чуть назад. – Он ушел незаметно даже для себя, тихо, глядя на фотографию жены. Он прожил долгую, красивую, достойную жизнь, и судьба подарила этой жизни достойный конец.
– Я не знаю, что делать. – Она прижалась лицом к его плечу. – Не знаю, что делать.
– Ничего, я тебе помогу. Пойдем отсюда.
– Не хочу оставлять его одного.
– Он не один. Он с Софией.
Повесив трубку, Квиллер не торопился отходить от телефона. Стоит или не стоит звонить шефу полиции? Затем он уверенно набрал номер и, услышав хриплый голос, сказал:
– Как тебе известно, у меня дома сегодня проходила дегустация сыров, и Джерри с Джеком оставили мне некоторые свои образцы. Почему бы тебе не заскочить ко мне на глоточек… и кусочек? К тому же я хочу показать тебе нечто очень-очень странное…
– Буду через минуту, – выпалил Броуди.
Действительно, через несколько минут его машина стояла у амбара Квиллера. Первыми словами полицейского были:
– У твоей двери стоит большой ящик.
– Это старинный морской рундук. В него складывают посылки для меня.
– Ты переставил мебель.
– Это для того, чтобы принять уйму гостей. Завтра придут уборщики и расставят всё по местам.
Они присели у стойки бара, куда Квиллер уже успел перенести виски и оставшиеся после вечеринки сыры. Он указал полицейскому на чеддер, гауду, «бэл гтаэзе», эмменталь, стилтон и «пор-дю-салю».
– А где сыр, что мне в тот раз понравился?
– Попробуй эмменталь, Энди. Грюйера не осталось. Он понравился всем.
«Йау!»
– В том числе и этим очаровательным созданиям.
Когда Броуди расправился с первой рюмкой виски, Квиллер сказал ему:
– Перед тем как я налью тебе ещё, Энди, взгляни на подарок, который я получил в воскресенье.
Присматривая за Коко, Квиллер вынул из холодильника поднос с птицей и поставил его перед Броуди.
– Как ты думаешь, что это такое?
– Ты что, издеваешься? Это индейка!
– Ты знаешь, как разделывать эту птицу? Броуди нахмурился:
– Моя жена знает.
– Тогда позволь мне научить тебя. Это голова, это гузка. У птицы имеются две полости. Засунь руку в грудную полость и посмотри, что ты там найдёшь.
Нехотя шеф полиции выполнил всё, о чем его просили, и вытащил из индейки полиэтиленовый пакетик. – Это шея! Ты чего дурака валяешь?
– А теперь засунь руку в брюшную полость. Там всегда находятся потроха.
Подозрительно посмотрев на друга, Броуди ещё раз засунул руку в тушку птицы. И тотчас на его резко очерчённом лице появилось какое-то странное выражение – смесь недоумения и шока.
– Что за чёрт?! – пробормотал он, вытаскивая из индейки маленький пистолет. – Кто всучил тебе эту птицу?
– Ник Бамба. Она была сильно заморожена, когда я получил её. Возможно, это из партии, отправленной в Центр. Два дня она оттаивала в холодильнике, и Коко всё это время безумствовал. Дать тебе обертку в качестве улики?
– Дай мне пакет для мусора, – попросил Энди. – Я конфискую эту птицу.
– Попрощайся с птичкой! – обратился Квиллер к Коко.
К его удивлению, кот не выразил ни малейшей заинтересованности в происходящем. Он сидел, как кенгуру, на задних лапках и сосредоточенно изучал свою грудку. Возможно ли, чтобы кот чувствовал, что с птицей что-то не так? Квиллер и сам понимал: на ферме «Замороженная индейка» творится что-то странное. Производство расширялось. Ник Бамба нуждался в работниках. И хотя важные посты на ферме занимали специалисты, рабочие обязанности мог выполнять кто угодно: студенты колледжа, свободные от смены полицейские, сотрудники Публичной библиотеки, дородный монтировщик из студии дизайна, подмастерье портного из магазина мужской одежды, двое из многочисленных внуков миссис тудл – все, кто хотел подработать. Ленни Инчпот тоже хотел устроиться на ферму после взрыва в гостинице, но его мамаша запретила ему это делать из каких-то личных соображений.
Мог ли кто-нибудь из работников фермы убить цветочника и спрятать пистолет в индейку? Предполагалось ли, что птица затеряется в лабиринтах далекого Центра? Но такую мысль вряд ли можно было счесть оригинальной – на упаковке чётко читалось место изготовления продукта. С другой стороны, обладатель злосчастной птицы мог отнестись к ней как к первоклассному подарку, который пригодился бы для какого-нибудь злодейства: воровства, грабежа, угона автомобиля…
Итак… кто виновен в убийстве? И был ли этот человек сообщником преступника, взорвавшего гостиницу? Из круга подозреваемых следовало тут же исключить неоперившихся внуков миссис Тудл… это точно не дылда из студии Аманды, который без труда прикрепил к стене гигантский ковер… и уж конечно, не добродушный любитель пчёл, который и мухи не обидит.
Уже за полночь Квиллер задумался, пришёл ли Обри Скоттен в себя в той мере, чтобы выйти в ночную смену на «Замороженной индейке». Или же матушка до отвала накормила его оладьями и отправила в постель?
СЕМНАДЦАТЬ
Наутро после дегустации сыров и эффектного выступления Коко Кантри-клуб прислал бригаду уборщиков, которая забрала из амбара складные столики, серебряные чаши для пунша и расставила всю мебель на прежние места. Квиллер в это время работал в кабинете на антресолях, сочиняя о сыре статью в тысячу слов. За две последние недели он многое узнал от Джека Куска и постоянно цитировал его: «Никогда не натирайте сыр заранее… Чтобы в должной мере оценить свою покупку, подавайте сыр на стол при комнатной температуре… Сыр подчеркнёт достоинства вкусной еды, а невкусную сделает лучше».
Днём Квиллер решил совершить велосипедную прогулку, надеясь, что она поможет привести в порядок его вконец запутавшиеся мысли, – уж больно стремительно развивались события последних дней. Пройдя через ельник, он дошёл до каретного сарая, где стоял его велосипед, и помахал рукой Селии Робинсон, которая оживлённо беседовала с мистером О\'Деллом, собиравшим в кучи опавшие листья.
– Приятный мужчина, – прокомментировала Селия свой разговор с уборщиком, в то время как Квиллер осматривал колеса велосипеда. – Лучшего дня для прогулки «верхом» и не придумаешь! Куда вы направитесь?
– По шоссе «Скатертью дорога» до каменного моста и той же дорогой обратно.
– Ух ты! Будь здоров прогулочка! Сколько времени она займёт?
– Пару часов.
– Будьте осторожны. Возвращайтесь засветло! Трасса велопробега в честь Дня труда включала в себя и шоссе «Скатертью дорога», вот почему на его обочинах через каждую милю возвышались бело-оранжевые столбы, отмечающие каждую милю. Столбы будут стоять тут вплоть до ноября, пока до них не доберутся снегоуборочные машины округа и не раскидают их по сторонам, словно щепки: Когда Квиллер, проехав бар «Грозный пёс», оказался на шоссе, он сразу же увидел столб под номером 15. С него и начался внутренний монолог журналиста.
Столбик номер 16 . Что написать для номера, выходящего в среду? Статья должна быть о еде. В словаре говорится, что репа съедобна. Может, написать тысячу язвительных слов о репе? Репа спасала людей во время голода и войн – вот почему этот овощ наводит ужасную тоску. Неудачный фильм или провалившийся спектакль мы, американцы, называем «индейкой», а французы – «репой». В энциклопедии Ларусса говорится, что репу тушат, запекают, фаршируют, готовят в белом соусе, что из неё можно делать пюре и суфле. А я считаю, что, как её ни готовь, она всё равно останется репой. Интересно, её используют в качестве удобрения? Броуди сказал, что даже из удобрения можно сделать бомбу. Бывают ли бомбы из репы?
Столбик номер 18 . Плохи дела с шиитакэ. О них можно было бы написать отличную статью. Но этого не стоит делать до тех пор, пока не прояснится ситуация с этой семьей. Грибы принадлежат ему или ей? Где был Дональд во время интервью? Она ни слова не проронила о нём. Уж не скрывает ли она что-то? Что? Селия сказала, что мамаша с сыном не особо ладят.
Столбик номер 19 . Как бы потактичнее уладить это дело? В Центре любят выведывать семейные тайны и делать из них скандальные истории.
Столбик номер 20 . А шиитакэ были – пальчики оближешь. Она сказала, что в блюдо добавлены масло, чеснок, петрушка и свежий перец, Полли это придётся по душе, только вот масло следует исключить.
Столбик номер 22 . Сначала грибы, а затем кулинарная книга Айрис. Что творится на кухне у мадам Феттер? Это она стащила книгу из музея? Или купила у кого-то, кто украл? Она наверняка знала, что книгу разыскивают. Администрация музея призывала вернуть книгу, обещая не задавать никаких вопросов.
Столбик номер 25 . Все только и говорят, что о вознаграждении и почтовом ящике номер 1362. Как на это отреагирует мадам Феттер? Не испугается ли разоблачения? Предпримет ли что-нибудь? Если она решится отнести книгу на почту, служащие обязательно заметят на посылке местный адрес – почтовый ящик номер 1362. Они узнают и отправительницу Они запоминают всякого, кто заходит к ним просто купить марку.
Столбик номер 26 . Даже из Локмастера отсылать посылку рискованно. «Вестник» уже опубликовал заметку о вознаграждении. Так что, вполне вероятно она вообще не станет отправлять книгу почтой. Что тогда? Тогда она либо сожжёт книгу, предварительно выписав для себя несколько рецептов, либо подкинет её в чью-нибудь кухню, а потом потребует вознаграждение. Нет, это слишком – до этого она не опустится. Возможно, на неё донесёт тот, кто заметил книгу у неё на кухне. И тогда мне придётся раскошелиться за то, что я и без того знаю.
Столбик номер 29 . Жаль, что я сам не прихватил книгу, когда был у неё на кухне. Я был у неё дома на законных основаниях, и книга по закону принадлежит мне. Всё честь по чести! Обвинив меня, ей не удалось бы остаться в тени. Я мог бы попросить Селию стащить книгу, но это уже была бы кража, покушение на чужую собственность. Нет, я не должен раскрывать своего агента. Она очень ценный работник.
Размышляя так, Квиллер подъехал к каменному мосту, передохнул и отправился обратно. Домой он вернулся перед самым закатом. Оставив велосипед у каретного сарая, до амбара он добрался на трясущихся и подгибающихся после езды ногах. В рундуке у входа он обнаружил две посылки; пакет с фирменным знаком магазина Ланспиков и обернутый в фольгу теплый брикет. Сиамцы знали, что, скрывалось под фольгой, и устроили свертку бурный приём.
– Хорошо! Хорошо! Подождите немного! – сказал Квиллер, из соображений безопасности запихивая брикет в холодильник.
Затем он занялся пакетом от Ланспиков. Перед тем как открыть его, он сказал себе: минуточку, он слишком тяжёл для одной шёлковой блузки. Пакет действительно был не из легких. В нём лежала толстая, чёрная, обтрепанная, засаленная книжка с рассыпающимися страницами.
– О чудо! – воскликнул Квиллер. – Это же кулинарная книга Айрис!
Он бросился к телефону, на ходу отвергая требования преследующих его котов:
– Подождите! Подождите!
После двух гудков он услышал весёлый голос Селии:
Глава 16
– «Каретный сарай и столик» к вашим услугам!
– Я бы хотел заказать столик на шесть персон, – в тон ей ответил Квиллер.
Вместо именин Эдриен пришлось организовывать поминки. Она не стала бороться с горем, она им воспользовалась, чтобы решения принимать не из практических или разумных соображений, а на чистых эмоциях.
– О, простите, шеф, я думала, это звонит кто-то другой. Вы нашли мой мясной хлебец?
Каждый раз она спрашивала себя, что хотел бы Дуом, что было бы для него важно.
– Да, и мы все глубоко благодарны вам за этот подарок. Но я нашёл и кое-что ещё!
И каждый раз ее сердце знало ответ.
– Вы удивлены?
В результате она организовала поминки как пикник в городском парке, как собиралась сделать на его девяносто пятый день рождения.
– Удивлён – это мягко сказано. Я не ожидал, что вы… пойдете на это.
– Это не я! – защищаясь, выкрикнула Селия. – Мне её отдали!
Бежал под арочными мостами ручей, усиленный талым снегом. Солнце струилось сквозь голые ветви деревьев, блестело на снежных проплешинах, старающихся скрыться в тени.
– Вот так сюрприз! Миссис Феттер потрудилась объяснить незаконное пребывание книги на её полке?
Монро и два его друга-музыканта образовали трио на оркестровой площадке, играли спокойную и негромкую музыку, пока собирался народ.
– Нет! Нет! Мне её дал Дональд! Он увидел, как я её читаю, и сказал; «Почему бы вам не отнести кое-что кое к кому домой, потому что маме эта вещь в любом случае не принадлежит. Только не говорите ей, что это я её отдал». Я цитирую приблизительно но мысль была именно такой.
Несмотря на резкие ветры марта, пришли сотни людей и десятки поднимались по очереди на трибуну – выразить свои чувства в этот траурный момент.
– У меня нет слов! Это произошло в понедельник?
В конце концов очередь дошла и до Эдриен, она поднялась туда и посмотрела на окружающее ее море лиц.
– Да, когда я была у них с младшими помощниками. Извините, что я не принесла её в тот же день. Очень хотелось переписать несколько рецептов. Надеюсь, вы не имеете ничего против?
– Я хочу всех вас поблагодарить за то, что пришли, что внесли свой вклад в проводы этой прекрасной души. Я знаю, многие из вас приехали сюда издалека, и это так ясно показывает, жизнь скольких людей изменил к лучшему Дуом Риццо. Для моего деда Трэвелерз-Крик был не просто городом, как и «Риццоз» не был для него просто бизнесом. И там, и там это были его люди, его дом, его сердце. И он, и его любимая София посвятили себя людям этого города, этой малой родине, сердцу этой общины. Сегодня мы видим, какую отличную работу они проделали.
– Селия, я не только не имею ничего против, но я ещё и повышаю вас до звания Старшего Помощника по Особо Секретным Делам.
Ей пришлось остановиться, когда она увидела, как Джен повернулась к Райлану и уткнулась лицом ему в плечо.
Она рассмеялась и пожелала ему спокойной ночи, Какое-то время Квиллер не отрываясь, смотрел на телефонный аппарат. Он думал о том, что если бы Дональд подождал ещё двадцать четыре часа, то мог бы выдать собственную мать и получить вознаграждение… а мог бы и поделить с ней вырученную сумму.
– Он был моим сердцем, – заговорила она снова, – моим якорем и моими крыльями. Сейчас, когда мне его не хватает, я нахожу утешение в знании, как много людей его любили, я нахожу успокоение в знании, что он сейчас с той, кого любил всю жизнь. Я черпаю силу в знании, что он ожидает от меня продолжения того, над чем они вдвоем работали и что построили. Я каждый день благодарю за наследие, которое они передали мне. Он жил хорошей жизнью, полной жизнью, и проходила она здесь. И то, что он начал, продолжает жить. Спасибо вам.
Не обращая внимания на кошачий хор, Квиллер принялся рассматривать книгу. Чёрная обложка посерела от десятилетиями роняемой на неё муки: Айрис всегда гордилась своим кулинарным неряшеством. Книга распухла от вставленных страничек и пожелтевших газетных вырезок, заляпанных и щедро измазанных невесть чем. Квиллеру показалось, что среди этих пятен он различает следы бекона, томатного сока, оливкового масла, шоколада, кофе и крови. Некоторые строчки, написанные и без того неразборчивым почерком, были размыты. Журналист направился в свой кабинет и напечатал сообщение для «Всякой всячины» и «Локмастерского вестника»:
Она сошла с трибуны. Оказавшийся рядом Гектор взял ее за руку и поддержал, когда она покачнулась.
Друзья, десятки друзей двинулись к дому. Он заполнился цветами – посланными в знак сочувствия. На столах стояла еда, и тут Джен переупрямила Эдриен – все было приготовлено и подано работниками «Риццоз».
Пропавшая кулинарная книга, принадлежавшая Айрис Кобб, анонимно возвращена своему законному владельцу, Фонду Клингеншоенов, который намерен опубликовать её. По словам представителя Фонда К., обещание заплатить 10 000 долларов всякому, кто сообщит о местонахождении книга, не принесло должных результатов. Пропажа возвращена добровольно, и никакого расследования по этому делу предпринято не будет.
Это тоже утешало по-своему – толпы людей, где-то иногда смех вместе со слезами. Монро поставил фоном музыку – старую школу, которую любил Дуом.
Утешало – видеть все поколения людей, чьей жизни он так или иначе коснулся.
Телефон зазвонил именно тогда, когда Квиллер выдавал сиамцам ломтики мясного хлебца. Вместо ответного приветствия в трубке послышалось тяжёлое дыхание.
– Алло! – повторил Квиллер, усиливая вопросительную интонацию голоса.
К ней подошла мать, положила руку на плечо:
– Я собираюсь покончить с собой, – сообщил звонивший очень высоким голосом. Фраза была произнесена монотонно, но фальцет выдавал отчаяние.
– Ты проделала поразительную работу, Эдриен. Во всем.
– Что? Что вы сказали? Это ты, Обри?
– С твоей помощью.
– Я собираюсь покончить с собой.
Лина покачала головой:
– Где ты? У матери?
– Это все твои идеи и все ради него, а я не всегда понимала, что надо именно так. Казалось – слишком много, слишком открыто. Но ты была права. Вплоть до фотографии крупным планом, где он швыряет тесто на плиту.
– Нет, я вернулся домой. Вернулся, чтобы взять ружье. Я застрелюсь.
– Разве он бывал когда-нибудь счастливее, чем на кухне, когда тесто швырял?
Квиллеру и раньше приходилось слышать угрозы самоубийц. Обри сейчас необходимо было с кем-нибудь поговорить.
– У него было много счастливых мест. Это было одно из главных.
– Как мама отнеслась к твоему уходу?
Она прервалась – подошел Райлан с детьми. Каждый ребенок держал бутон белой розы.
– Я ей ничего не сказал.
– Нам очень жалко Поупи. Он был твой дед и всегда был очень хороший. – Брэдли протянул Эдриен цветок. – Он мне сказал, что наймет меня делать пиццу, когда я подрасту.
– Как ты добрался до дома?
– Спасибо тебе большое. – Она наклонилась его обнять. – А когда подрастешь, считай, что ты нанят.
– Пешком.
– Папа говорил, что он сейчас на небе с Нонной и с нашей мамой. – Мария подняла глаза на Лину, протягивая ей цветок. – Возьмите вот это, потому что он был ваш папа.
– А что, мама не видела, как ты уходил?
Лина не сразу смогла заговорить, беря цветок.
– Нет, она копалась в саду.
– Спасибо, это очень трогательно с твоей стороны. Прошу прощения, я пойду найду вазу.
– Тебе не кажется, что ты должен был её предупредить?
– Как ты? – спросил Райлан у Эдриен.
– Я ей не нужен. У неё есть внуки. Я застрелюсь.
– Лучше. Сегодня вот… – она огляделась. Столько людей, столько голосов, столько общения. – Да, лучше. Мне бы хотелось с тобой поговорить – как-нибудь в другой раз, где-нибудь, где потише.
– Но кто тогда будет заботиться о твоих пчёлах? Ты нужен им! Ты ведь сам мне говорил, что они твои друзья.
– Не вопрос. А если пока что тебе что-то нужно…
– Знаю, я могу на тебя рассчитывать. Ты это уже доказал.
– Их больше нет. Я их выкурил.
Она наклонилась и поцеловала его в щеку. Хотела было еще что-то сказать, но ее позвали.
Публика потихоньку редела, и снова стала восстанавливаться тишина. Монро стал собирать Финеаса и младенца домой, и подруга Гектора Сильвия пошла ему помочь. Уставшая Майя, которая была уже на позднем сроке беременности, еще раз крепко обняла Эдриен и уехала со своей семьей.
– Ты обвиняешь их в том, что случилось? Они не знали, что делали.
Эдриен ненадолго осталась в большой комнате с Тишей, Гектором и Лореном.
В трубке опять послышалось тяжёлое дыхание.
– Не знаю никого, кому бы организовали лучшие проводы. – Гектор сжал руку Эдриен. – Он бы тобой гордился.
– Я схожу с ума. Не могу есть. Не могу спать. Я застрелюсь.
– Не знаю никого, – добавил Лорен, – среди обычных людей, к кому бы столько народу пришло прощаться. Но… ты уверена, что тебе будет нормально в этом большом доме?
– Послушай, Верзила, подожди минутку. Мы должны с тобой всё обсудить. Я – твой друг. И хочу знать что беспокоит тебя.
– Да. Это не просто большой дом, это родной дом.
– Понимаю, но… я думал, что Гарри и Маршалл останутся тут еще на пару дней.
– У меня есть ружье старика. Я направлю его себе под подбородок и нажму на курок.
– Им детей в школу вести, – напомнила ему Эдриен. – Но моя мать сейчас здесь.
– Хорошо, но только ничего не делай без меня. Я выезжаю прямо сейчас – ты меня слышишь? Приеду через десять минут. Включи фонари у дома.
– И она останется?
Эдриен посмотрела на Тишу и пожала плечами:
Квиллер схватил куртку и ключи от машины, напоследок ему хватило здравого смысла запихнуть остатки мясного хлебца в холодильник. Не попрощавшись с сиамцами, он выскочил из дома и побежал к машине. На полной скорости он въехал в темнеющий лес и, повернув на Пикакской площади так резко, что у машины завизжали покрышки, направился в сторону Сэндпит-роуд. Машин в этот час было немного, и он мог позволить себе разогнаться. Домчавшись до Блэк-Крик, он ещё издали увидел, что дом Лимбургера освещён уличными фонарями. Этот свет говорил о том, что Обри его послушался и выполнил просьбу.
– Честно говоря, не знаю. Она не говорила.
Квиллер оставил машину у обочины и поспешил к освещённой веранде. Пока он поднимался по истертым каменным ступеням, дверь дома приоткрылась и на пороге появился бледный как привидение человек; он стоял ссутулившись, лицо его было почти таким же белым, как и волосы, а взгляд блуждал.
– А ты еще намерена запустить фильм в производство к началу мая? – поинтересовался Гектор.
– Спасибо, что включил свет, – сказал Квиллер. следуя в дом за едва передвигающим ноги Обри.
– Хотелось бы. И надо бы… мне надо будет с ней поговорить, определиться окончательно. Я это и еще много чего запустила в последние две недели.
Гостиная была освещена мутным светом единственной лампочки, вставленной в старинную люстру. Шкафчик с ружьями был открыт.
– Отдохнула бы.
– Послушай, Верзила, – сказал Квиллер. – Давай пойдём куда-нибудь и поговорим как настоящие друзья. Давай выйдем из этого мрачного дома. Всё будет хорошо. Не переживай. Когда тебе плохо, рядом всегда должен быть кто-нибудь, кто поймёт тебя. Пойдем же. Выключай свет. Запирай дверь.
– Я отдыхаю, Тиша. Вот честно. Но я – Риццо, и мое естественное состояние – «вернуться к работе». И это мне поможет. Как вот помогло, что вы все тут.
Обри просто необходим был собеседник. Он делал всё, что ему говорили, передвигаясь при этом будто во сне. Квиллер взял Обри под локоть и проводил до машины.
– Мы его тоже любили. И тебя любим. – Лорен придвинулся ее поцеловать. – Ты ж понимаешь, Эдс, эти двое со мной согласны. Есть мысль: если не найдем никого, нас достойного, договоримся пережениться друг на друге. Примерно так лет в сорок.
Журналисту было гораздо проще написать статью в тысячу слов, нежели болтать всю дорогу, зная, что в противном случае молчание заглушит даже шум мотора.
– Мысль интересная.
– Из чего я делаю вывод: Рицц, бедняжка, выдохлась, и мозги у нее уже спят. – Тиша встала. – Я этих забираю с собой, а ты отдохни малость.
– Какой приятный вечер. Воздух свежий, но при этом не холодно. Именно так и должно быть в начале октября. Скоро Хеллоуин, а потом, не успеешь оглянуться, и День благодарения. Но всё же это ещё не бабье лето. А там уж чему быть, того не миновать. Темно, да? Луны сегодня не видно. На горизонте видны огни Пикакса. Машин сегодня мало. В среду вечером люди в основном сидят по домам… А вот и бар «Грозный пёс». По ночам они тоже работают. Но грузовиков на стоянке что-то не видать. Думаю, повар прикорнул за барной стойкой. В жизни не ел ничего хуже его пончиков. Непонятно, что он делает с ними. Говорят, Луиза скоро снова откроет своё заведение.
Эдриен погладила Сэди по голове:
– Так и сделаю. Может, немного выйду пройтись сперва вот с этой подругой.
Отчасти ей хотелось, чтобы они остались, чтобы остались все, как бывало когда-то, с ночевкой в этом большом доме. Хотелось оттянуть момент, когда она останется одна, и станет тихо, и придет осознание, что утром она проснется, и не надо будет строить никаких планов, перебирать детали, и кончится та лихорадочная занятость, что длилась с самой смерти деда.
Но у людей своя жизнь, и им надо к ней вернуться, и у нее – как ни трудно сейчас это себе представить – тоже так.
Она прошла через кухню, поблагодарила Джен и поименно всю команду, взяла куртку из прихожей.
Обойдя дом вместе с Сэди, она увидела на заднем дворе мать. Та сидела с бокалом вина, играющим отсветами свечей.
И тут же почувствовала себя виноватой, что совсем забыла про Лину.
– Тут слишком холодно, чтобы так сидеть.
– Я хотела воздуха и тишины, но ты права. Я слышала машины – твои друзья уехали?
– Да.
– Надеюсь, они не решили, что им нельзя оставаться из-за меня?
– Нет, конечно. Просто, учитывая все обстоятельства, им больше смысла оставаться у Тиши и Монро.
– Гарри остался бы дольше, если бы мог. И Мими.
– Я знаю. Но нельзя же было откладывать это вечно. Надо возвращаться к… ко всему, – договорила Эдриен.
– Да, нельзя. Я знаю, что ты наверняка устала, но мне хотелось бы поговорить с тобой. В доме, а то ты права насчет холода.
– Ладно. Мы с Сэди только сделаем еще круг.
– Я буду на кухне.
– Интересно, о чем это, как ты думаешь? – Эдриен задула свечи и двинулась дальше. – Надеюсь, она не расстроилась, что он оставил мне дом и ресторан. Мне очень не хотелось бы сегодня разбираться в обидах.
Но она обошла круг и вернулась через прихожую.
Мать сидела в уголке для завтрака. Два бокала вина, тарелка с сыром и фруктами.
Усталый у нее вид, подумала Эдриен. В ярком свете кухни это было видно ясно.
– У тебя тоже был трудный день. Можем поговорить утром.
– Я давно уже это откладывала. Не хотела поднимать этот вопрос, пока мы занимались похоронами. Пока вот это не закончилось.
Эдриен села, мысленно вздохнув:
– Это про дом, про «Риццоз» и…
– Что? О господи, нет! – Лина едва не засмеялась. – Он знал, что мне ни того, ни другого не надо. Просто Трэвелерз-Крик – не мой дом родной, Эдриен. Я тут только родилась, это другое дело. Он мне оставил картину с полем подсолнечников, которую писала его бабушка, – потому что знал, что она мне всегда нравилась. Не шедевр, но у меня она отзывается в душе. Он мне оставил карманные часы своего отца, потому что нонно мне давал с ними играть в детстве. Вот такие вещи он мне оставил, зная, что они для меня что-то значат. Я его любила, Эдриен.
– Это да.
– Нет-нет. – Лина покачала головой, взяла свой бокал. – Я любила их обоих, но жили мы в разных мирах. Я выбрала другой. И они никогда не пытались меня удержать.
Она перевела дыхание.
– Когда умерла мать, это было так резко, так неожиданно. Я сильно разозлилась. Так не должно было быть – какая-то скользкая дорога темной ночью. А вот сейчас было как-то иначе. Я видела, когда приезжала в отпуск. Он выглядел старше, двигался медленнее. Я видела в тот раз, что он будто не здесь, и меня это пугало. Он всегда был несокрушим. И казалось, что навсегда. И всегда будет время исправить, что я недостаточно часто здесь бываю.
Голос у нее осекся. Она глотнула вина.
– Я ехала на его день рождения, и у меня были планы пробыть неделю. А потом приезжать каждую пару месяцев на день-другой. Просто чтобы возместить, что мало тут бываю. А потом… ты позвонила, и я узнала, что времени больше не будет.
– Он гордился тобой. Они оба гордились всем, чего ты достигла.
– Это я тоже знаю. Я всегда чувствовала себя здесь как в ловушке, взаперти. – Она огляделась. – Этот большой старый дом на холме, городок внизу. Это все не мое. Мне нужны были толпы, движение, а тут все не для того. – Лина помолчала, закрыв пальцами глаза. – Всем оправданиям грош цена. – Она уронила руки на стол. – Как и прокрастинации, которой я сейчас предаюсь. Я была хреновой матерью.
– То есть – ты серьезно?
– Ты не понимаешь, насколько неадекватной я была в этом деле? Я хотела, чего хотела, я добивалась этого любой ценой, что бы за спиной ни оставалось. А оставалось там многое. Голые факты таковы: я не умею заниматься детьми.
– Ну, окей! – Эдриен в растерянности подняла руки. – Я все-таки никогда ни в чем не нуждалась.
Лина коротко рассмеялась:
– Не слишком удачная мерка. Так было, потому что недостающее тебе давали Мими и Гарри. И в большей степени – потому, что у дедушки с бабушкой был вот этот домашний очаг. Я потеряла родителей, – медленно сказала Лина. – Обоих. И это заставило меня взглянуть на тот факт, какой же я была плохой дочерью, матерью, кем угодно.
– Ты меня научила дисциплине и энергии, ты заставила понять, как важно работать, преследуя свою цель. Я бы никогда не создала «Новое поколение», если бы ты не пропахала мне дорогу.
– Ты по этой дороге двинулась сама, с теми друзьями, которые только что уехали. Ты не обратилась ко мне, потому что зачем бы? Я это видела тогда, знала тогда, но была, прости, занята. И теперь не могу себе простить.
Для Эдриен это признание было неожиданным, и она сказала:
– Мне кажется, ты к себе слишком сурова.
– Нет, это не так. И ты знаешь, что я права, но тебе сейчас меня жалко. Я этим воспользуюсь и попрошу тебя дать мне шанс искупить вину. Ты взрослая женщина, я это понимаю, и время между тогда и теперь я упустила. Но я хотела бы стать лучше как родитель, как мать. Я тебя люблю. Мне трудно это проявить, но это не значит, будто я этого не чувствую.
В жизни Эдриен не могла бы припомнить, чтобы Лина о чем-нибудь просила. Дисциплинировала, направляла, не соглашалась. Но никогда ни о чем не просила.
– Ты могла бы ответить мне на один вопрос?
С неопределенной улыбкой-ухмылкой Лина покачала своим бокалом.
– Я сегодня за день выпила больше, чем обычно за неделю, так что сейчас как раз самое время.
Эдриен заговорила не сразу, тоже отпила глоток.
– Зачем ты меня оставила? У тебя же был выбор.
– Ах, это. – Лина подалась вперед, сделала долгий выдох. – Не стану тебе врать, будто я этот выбор не рассматривала. Я была молода, еще даже колледж не окончила. Выяснилось, что человек, которого я любила, как мне тогда казалось, человек, про которого я думала, что он любит меня, не только спит с другими женщинами, но женат и разводиться не собирается.
– Это было для тебя ужасно.
Лина после небольшой паузы подалась вперед:
– Вот это одна из больших разниц между нами. Ты это видишь, ты это понимаешь – тебе ничего больше не надо для сочувствия. А мой уровень эмпатии намного ниже твоего. На поколение.
Она снова откинулась на спинку.
– Это было ужасно. Мими мне очень помогла, она всегда помогала. Я знала, что она будет на моей стороне, что бы я ни решила, так что ужас становился меньше. Я ей сказала, что чувствую необходимость сказать Джону. Мы с ним, конечно, перестали видеться – я тебе об этом уже говорила, – но я чувствовала, что обязана ему сказать. Пришла в его кабинет в колледже, и… и вышло плохо.
Сведя брови, Лина горящими глазами уставилась на стол.
– У него на столе стояла бутылка, и он явно к ней приложился до моего прихода. Это могло бы послужить предупреждением, но я пришла, чтобы закончить дело.
Она подняла взгляд:
– Он меня назвал лгуньей, потом шлюхой, сказал, что я хочу разрушить его жизнь, поймать его в капкан, и так далее. Я ответила, что ничего от него не хочу и не собираюсь никому говорить, но это не помогло. Он потребовал, чтобы я от этого избавилась, разобралась с этим, а то он заставит меня пожалеть. Я разозлилась и ответила, что сама решаю, что делать со своим телом, а у него здесь права голоса нет.
– Он на меня налетел. Сразу, толкнул меня к стене. Помню, как летели предметы с полок, так он разозлился. И он меня ударил, кулаками, два раза.
Она прижала руку к животу.
– Ударил туда, где ты начиналась, и все время орал, что решать будет он. И уничтожит вот это вот прямо сейчас. Я знала, кто он такой, когда с ним порвала, но тут я увидела то, что было потом, в Джорджтауне через несколько лет. Я видела попытку убийства. Не знаю, что было бы дальше, но тут открылась дверь – это была студентка, с которой, я знала, он тогда спал. Он обернулся к ней и заорал, чтобы она убиралась, а я смогла тогда вырваться и убежать.
Она подняла бокал.
– Это решило дело. То ли сознательно, то ли с досады, но я подумала, что он напал на нас. Вот это «на нас» и определило мой выбор. Я могла сообщить в полицию, и жалею, что не сделала, но для меня тогда главной целью было убраться от него подальше. И когда я вернулась домой, когда я села вот в это кресло и сказала маме и папе, все им рассказала, они были со мной. С нами.
Пассажир Квиллера сидел молча, словно оцепенев. Квиллер возлагал большие надежды на шокотерапию, которую вскоре предстояло пройти его спутнику. Обогнув Пикакскую площадь, машина пересекла театральную стоянку и въехала в ельник. Оставив позади себя вечнозеленые заросли, Квиллер достал пульт дистанционного управления, и в мгновение ока уличная подсветка превратила высокий амбар в некое подобие средневекового замка. Пораженный Обри, не проронив ни слова, взирал на это чудо.
– Наверное, ты сильно испугалась.
– Когда вернулась домой и взялась за работу – испуг прошел. Беременность для меня была в радость. Это было трудное дело, которое надо было сделать, и у меня была цель. А это и есть мой стиль жизни.
– Это старый яблочный амбар, – сообщил ему Квиллер. – Его построили более ста лет назад. Но погоди, ты ещё не был внутри.
– Стиль жизни всех Риццо, – поправила Эдриен.
Когда они заходили в дверь, ведущую на кухню Квиллер незаметно нажал на кнопку, и тут же яркий свет залил все полуэтажи, лестницы и гигантский куб камина. Спящая на диване парочка приподнялась, изогнула свои спины, потянулась и, спрыгнув со своего ложа, направилась изучать гостя. Они с любопытством обошли Обри, понюхали его рабочие ботинки и нашли их весьма привлекательными.
– Да, конечно. – Лина снова покачала головой. – Как бы там ни было, из этого выросла «Йога-беби». Из нас с тобой. Но у меня немного времени заняло после твоего рождения понять, что я не слишком одарена материнскими качествами и не очень умею ладить с младенцами и детьми. Я могла обеспечить, чтобы ты была здоровой, оградить тебя от опасностей и бед, но для этого мне нужно было заниматься своей карьерой и своим бизнесом. Так я это понимала. И всегда со мной была Мими, чтобы обеспечить все остальное. И твои дедушка с бабушкой, потом Гарри. Они меня освободили для той работы, которую мне хотелось делать.
– Кто это? – спросил Обри.
Она снова посмотрела на стол.
– Сиамские кошки. Очень дружелюбные. Видишь, ты им понравился. Они чувствуют, что ты любишь животных. Кошечку зовут Юм-Юм, а кота – Коко. Поговори с ними. Скажи, как тебя зовут.
– И я делала, что хотела. И ты была здоровой, ухоженной, воспитанной. У тебя было хорошее образование, ты путешествовала, ты была талантлива. Ох, как же ты была талантлива! И разве я не организовала, чтобы тебе другие дополнили недостающее? А потом будет время, потом, для чего угодно. Тогда у меня не было времени обниматься и тискаться. Да и склонности не было. – Она подняла руки. – И вот все это время я потеряла.
– Обри, – нерешительно произнёс мужчина.
Опустить их она не успела: Эдриен подалась вперед и схватила ее за руку.
«Йау!» – воскликнул Коко своим пронзительным сиамским баритоном.
– Ты знаешь, какое у меня самое живое, самое глубокое и сильное воспоминание о тебе? О моей матери?
– Видишь? – обрадовался Квиллер. – Он рад знакомству с тобой. Снимай куртку и усаживайся в это мягкое кресло. Хочешь сыра с крекерами? Что будешь пить? Кофе? Пиво? Вино? Имбирный эль?
– Боюсь спросить.
– Пиво, – изумлённо пробормотал Обри, утонув в мягком кресле. Он не мог оторвать глаз от кошек, которые грациозно расхаживали вокруг него, принимали различные позы, поглядывали на гостя – словом, вели себя как настоящие целители.
– Он ударил Мими. Я была так потрясена, так испугана, я побежала за тобой, я звала тебя. Он меня догнал и схватил. И мне было больно, и тут ты вышла, такая спокойная, такая сильная.
Перед тем как запрыгнуть на колени Обри и свернуться клубочком у его локтя, Юм-Юм несмело повозилась со шнурками рабочих ботинок незнакомца. Затем она подняла голову и одарила гостя задушевным взглядом.
– Ох, не была я такой.
«Она колдунья!» – восхищённо подумал Квиллер.
– Была. Ты пыталась его уговорить отпустить меня. Ты говорила, ты пыталась, чтобы он меня отпустил. Это было главное для тебя. Я была главным. А он меня швырнул, попытался сбросить с лестницы, это было больно. Раскаленная, жгучая боль, но я видела тебя. Все время видела тебя, и ярость у тебя на лице, гнев, когда ты на него бросилась. Ради меня, спасти меня. Он тебя бил, но ты не остановилась. У тебя кровь текла, ты не остановилась. Он убил бы тебя, убил бы нас всех, но ты ему помешала. А когда он упал, ты побежала ко мне. Ко мне. Ты меня обняла, и кровь и слезы текли у тебя по лицу.
– Какие большие глаза, – поразился Обри. – Почему она так странно смотрит на меня?
Эдриен снова подалась вперед, взяла мать за вторую руку, через стол.
– Она хочет играть в гляделки. Она будет смотреть на тебя, а ты – на неё. Проиграет тот, кто моргнёт первым.
– Я знаю, что ты меня любила. Просто в ежедневной рутине дел ты совершенно не умеешь этого показывать.
Квиллер поставил рядом с локтем Обри банку пива я поднос с сыром.
Удивленный смех Лины закончился полувсхлипом.
Затем за лечение принялся Коко. Он запрыгнул на ручку кресла и понюхал рукав Обри. Пропутешествовав по рукаву, холодный влажный носик стал принюхиваться к уху незнакомца.
– Это точно.
– Щекотно, – почти что улыбаясь, сказал Обри.
– Но когда случается беда, какая-нибудь мерзость, ты приходишь на помощь. Я это всегда знала. И я не знала и не понимала, что когда ты оставила меня здесь на лето, то ты все беды, всю шумиху, все гадости взяла на себя, а меня оставила здесь просто жить.
– Тебе известно, что на каждой стороне кошачьей мордочки имеется двадцать четыре усика? И все они предназначены для щекотания. Посчитай, если хочешь убедиться, прав я или нет.
– В основном верно, спорить с этим не стану. Но был еще и расчет. Мне надо было использовать то, что случилось, как стартовую площадку, а не дать этому загубить то, что я начала.
Обри повернул голову и увидел прямо перед собой гипнотизирующие кошачьи зрачки.
– Ты много сегодня выпила вина.
«Они знают, что гость попал в беду, – подумал Квиллер. – Кошки обладают врожденной склонностью к психотерапии».
– Я очень сожалею, Эдриен, о многом сожалею. Хотелось бы сказать, что я стану лучше, что буду поступать лучше, но я хочу попытаться, и это цель. Надеюсь, что эта цель не будет первой, которой я не смогла достигнуть. И в тебе сейчас тоже слишком много вина, чтобы не дать мне шанс. Что я тоже использую.
– Если ты дашь Коко кусочек сыра, – сказал Квиллер, – то он станет твоим закадычным другом.
Эдриен отпустила руку матери, давая ей взять бокал.
Обри послушался и был очень доволен, когда сиамцы стали есть сыр прямо из его рук.
– Тогда пей и дальше, – сказала она, и Лина снова рассмеялась.