Генри оторопел. Шестьдесят пять лет? Выходит, ему за восемьдесят. В жизни не дашь.
— Тигры впечатляют.
— Самку и детеныша перед своим закрытием отдала индийская фирма «Ван Инген и Ван Инген»
[13]. Самец — моя работа. В зоопарке он умер от порока сердца.
Таксидермист говорил без запинки, четко и ясно. Пауз тоже не боялся. Я так не умею, подумал Генри. Вечно тараторю, путаюсь, не заканчиваю мысль.
— Все животные продаются? — спросил он.
— Почти все. Кроме музейных экспонатов, что сохнут после починки, и небольшого числа выставочных образцов. Не продаются окапи, утконос и трубкозуб. Остальных можно купить.
— Ничего, если я взгляну?
— Сделайте одолжение. Можно трогать. Все звери живые — остановилось время.
Потянув за собой Эразма, Генри начал обход магазина. Таксидермист остался на месте и молча наблюдал. За многими зверьми скрывались другие, часто, но не всегда, того же вида. Под брюхом гепарда расположилось семейство черепах. Рядом с муфлоном высилась груда оленьих рогов. Со страусом соседствовали рулоны шкур, бивни и рога. Рыбы на деревянных подставках — форель и окунь — покоились возле медвежьих лап. Чучела были отменной работы. Мех, чешуя, перья буквально искрились жизнью. Казалось, топни ногой, и все эти твари прыснут в стороны. Вопреки тесноте, все звери сохранили индивидуальность, за каждым читались его жизнь и ситуация, в которой он замер. Нет ли здесь оленя, что проклял Юлиана Странноприимца? — подумал Генри. Или медведей, умерщвленных ножом, быков, сраженных топором, бобра, пронзенного стрелой?
Генри вплотную подошел к слону. В ноздре гиганта сверкала капля, словно он только что смачно чихнул. Ужасно хотелось ее потрогать, но здравый смысл говорил, что пальцы ощутят лишь твердость синтетической смолы.
— Люди просто заходят и покупают, что приглянулось?
— Иногда.
— Зверей доставляют охотники?
— Бывает.
— Понятно.
Хозяин был не силен в светской беседе. Генри присел на корточки, разглядывая волка. Пускай теперь старикан тужится, его очередь. В конце концов, я черт-те сколько пер пешком, думал Генри, а он сам просил о помощи. Я могу и молча смотреть. Волк, замерший в неудержимом беге, впечатлял: напружиненное тело, передние лапы вот-вот коснутся земли, задняя правая вытянута, а левая служит единственной опорой, что не лишает позу естественности. Еще один крупный волк стоял у стены: повернув голову, он с праздным любопытством что-то разглядывал вдали, олицетворяя собой полнейшее спокойствие.
— Может, расскажете о своем заведении? — не выдержал Генри.
Выбор темы был в точку, ибо таксидермист разразился речью:
— Наш ассортимент природно-исторический: шкуры, головы, рога, копыта, охотничьи трофеи, напольные ковры; изделия в любом виде — от головы до полного объема. Мы специализируемся не только в таксидермии, но и остеологии — изготавливаем черепа, кости, сочлененные скелеты. Мы также владеем техникой производства и необходимыми материалами для создания среды обитания, в которую заказчик желает поместить свой экземпляр — от ветки до самой сложной диорамы. Мы производим всевозможные заготовки для таксидермистов-любителей, желающих самостоятельно увековечить своего любимца. В перечне наших услуг изготовление украшений и мебели из частей животных. Мы предоставляем все необходимое для таксидермии — от краски для рыбьей чешуи и глаз всех размеров до всевозможных инструментов, набивок, игл, ниток и подставок, а также особых материалов для создания природно-исторических диорам. Принимаем спецзаказы на изготовление выставочных образцов млекопитающих, птиц, рыб, скелетов всех форм и размеров. Производим механических зайцев для собачьих бегов. Начиная с эмбриона, можем воспроизвести любой жизненный цикл — курицы, лягушки, бабочки; законсервируем подлинный экземпляр или, по вашему желанию, создадим его увеличенную гипсовую модель. Мы также создаем макеты существ, прерывающих жизненный цикл: блох, мух цеце, обычных мух, москитов и им подобных. Наша упаковка гарантирует благополучную доставку любого таксидермического изделия, которое можно купить, а также взять напрокат. Занимаемся починкой. Устраняем такие дефекты, как грязь, пыль, обесцвечивание, слом, усадка, щербины, прорехи, ветхость, разрывы, запавшие или выпавшие детали, а также повреждения от насекомых. Мы очищаем изделие от пыли — вечного врага таксидермиста. Зашиваем. Выскребаем и расчесываем. Пропитываем маслом рога, полируем клыки и бивни. Подкрашиваем и лачим рыб. Чиним и подновляем диорамы мест обитания. Не упускаем ни одной детали. Ручаемся за качество и по умеренной цене предоставляем послепродажное обслуживание изделий. Мы — солидная фирма, у которой длинный список довольных клиентов, от весьма въедливых частников до невероятно требовательных учреждений. Одним словом, мы — таксидер-мическое предприятие полного цикла.
Все это было произнесено на одном дыхании, легко, без всяких отвлекающих ужимок, словно заученный актерский монолог. Он бы пригодился нашей труппе, подумал Генри, заметив многократное использование местоимения «мы». Интересно, все эти королевские «мы изготавливаем, мы производим» — попытка мелкого предпринимателя выглядеть значительнее и скрыть облик одинокого старика, трудом зарабатывающего себе на хлеб?
— Круто. Дело процветает?
— Умирает. Таксидермия давно гибнет наравне с исходным материалом. Животные, кроме символической крохи одомашненных особей, никому не нужны. Настоящие дикие звери вымирают, если уже не вымерли.
Разглядывая лицо собеседника, Генри вслушался в его тон, и тут вдруг его осенило: в этом человеке нет ни капли юмора, ни грана веселости. Он серьезен и трезв, как микроскоп. Нервозность тотчас исчезла. Значит, так и надо с ним общаться — веско и важно. А как же пьеса? Да уж, разительный контраст между этим неулыбчивым верзилой и потешным диалогом о груше. Но порой творчество исходит из тайных глубин. Может, сочинительство забрано всю радость этого человека, оставив его иссушенным. Видимо, таков его публичный облик.
— Весьма печально. Вы явно любите свое дело.
Таксидермист промолчал. В порыве сочувствия Генри огляделся, решив, что должен что-нибудь купить. Ему глянулся утконос на дальней полке, но тот не продавался. Растопырив перепончатые лапы, странный зверек невысоко завис над подставкой, будто плыл по реке. Хотелось потрогать его нос, но Генри сдержался. В ряду скелетов выделялся череп под стеклянным колпаком. Насаженный на золоченый штырь, он выглядел священной реликвией. Яркая белизна костей и взгляд больших глазниц излучали некую мощь. В сопровождении Эразма Генри вернулся к началу склада.
— Любопытно, почем ваши тигры? — спросил он. Из ящика прилавка таксидермист достал тетрадь и пролистал ее страницы.
— Я уже сказал, что тигрица и детеныш от фирмы «Ван Инген и Ван Инген». Великолепные экземпляры, превосходная работа, вдобавок антиквариат. Вместе с самцом они стоят… — Он назвал сумму.
Генри мысленно присвистнул. Хоть без колес, в цене эти звери не уступали спортивной машине.
— А гепард?
Вновь сверка с тетрадью.
— Он продается за… — Таксидермист опять назвал цену.
Теперь стоимость двухколесного зверя — мощного обтекаемого мотоцикла.
Генри оглядел еще пару животных.
— Очаровательно. Я рад, что зашел, но не хочу вас больше обременять.
— Погодите.
Генри замер. Казалось, все звери тоже напряглись.
— Да?
— Мне нужна ваша помощь, — сказал таксидермист.
— Ах да, вы обмолвились в письме. Чем именно я могу помочь?
«Неужели сейчас поступит деловое предложение?» — подумал Генри. Время от времени он вкладывал небольшие суммы в предприятия, которые обычно прогорали. Что, теперь он инвестирует в таксидермический концерн? Заманчиво. Было бы недурно стакнуться со всем этим зверьем.
— Пройдемте в мою мастерскую. — Таксидермист указал на боковую дверь, из которой появился с книгой Генри. Жест выглядел несколько повелительным.
— Конечно. — Генри шагнул к двери.
Мастерская была меньше, но светлее склада. Из зарешеченного окошка над двойной дверью в торцевой стене лился дневной свет. Попахивало химикалиями. Генри огляделся, подмечая обстановку. Большая глубокая раковина. Полка с книгами. Тяжелые верстаки и прилавки. Таксидермические материалы: банки с химикалиями, пузырьки клея, ящик со штырями, большая коробка с ватином, мотки ниток и проволоки, объемистый пакет с глиной, доски и дощечки. На верстаках аккуратные ряды инструментов: скальпели, ножи и ножницы, клещи и пинцеты, коробочки с заклепками и гвоздями, молотки и киянки, пилы и ножовки, напильник, долото, струбцины, стеки и шпатели, кисточки. Со стены свисала цепь с крюком. На полу и стеллажах стояли чучела, но здесь их было гораздо меньше: одни пребывали в совершенно разобранном виде, являя собой груду шкуры или кучу перьев, другие переживали процесс создания. Округлому каркасу из дерева, проволоки и ватина предстояло стать крупной птицей. Но сейчас таксидермист трудился над головой оленя: сквозь беззубую, безъязыкую пасть и пустые глазницы проглядывала яркая желтизна фибергласо-вой основы; незаконченная работа выглядела жутковато и пока что смахивала на олений вариант Франкенштейна.
В углу напротив двери стояла конторка, заваленная ворохом бумаг, из которого выглядывали словарь и древняя электрическая пишущая машинка — новые технологии таксидермиста явно не интересовали. Усевшись на деревянный стул, он показал на табурет возле конторки:
— Прошу вас.
Генри сел. Не интересуясь, удобно ли гостю, таксидермист достал из ящика кассетный плеер и нажал кнопку перемотки. Зашуршала пленка, потом раздался щелчок, и кнопка выскочила обратно.
— Слушайте внимательно, — сказал таксидермист, нажав «воспроизведение».
Вначале было слышно одно шипенье старой пленки, тершейся об изношенную головку. Потом нарастающими волнами стал пробиваться иной звук — многоголосье тявканья и рычанья. Однако через пару секунд его подмял новый отчетливый вопль. Громкий и затяжной, этот ядреный вой забирался на верха и наконец достиг точки, в которой перешел в мощный рык, отдаленно напоминающий смачный зевок гиганта — Ним-рода, Титана или Геркулеса, потягивающегося со сна. Стон был мощный, нутряной. Ничего подобного Генри не слышал. Что выражал этот рык? Страх? Злобу? Тоску? Непонятно.
Похоже, это знал Эразм. Еще на рыкающем тявканье он напрягся и навострил уши. Генри счел это простым любопытством. Но пес задрожал. Услышав вой, он разразился неудержимым лаем. Казалось, он тоже разозлен или испуган. Генри схватил его в охапку, пытаясь утихомирить.
— Извините, одну минуту.
Он поспешно вывел пса в магазин, где привязал к ножке прилавка.
— Тихо! — шикнул Генри и вернулся в мастерскую.
— Что это было? — спросил он, усаживаясь на табурет.
— Вергилий.
— Кто?
— Они оба здесь. — Таксидермист кивнул на чучело ослицы, оседланное чучелом обезьяны.
— Беатриче и Вергилий? Из той пьесы, что вы прислали? — опешил Генри.
— Да. Некогда они были живые.
— Пьеса ваша?
— Моя. Вы прочли первую сцену.
— Значит, персонажи — животные?
— Именно, как в вашем романе. Беатриче — ослица, Вергилий — обезьяна.
«Значит, все-таки автор пьесы он, — подумал Генри. — Животные ведут пространный диалог о груше. Странно. А я-то полагал, что старикану гораздо ближе реализм. Ошибочка вышла». Генри взглянул на драматических героев — совсем как живые.
— Но почему обезьяна и ослица? — спросил он.
— Ревуна в Боливии поймала научная экспедиция. Он умер при транспортировке. Ослица жила в детском зоопарке. Ее сбил грузовик. Церковь подумывала использовать ее в рождественской картине. Оба поступили ко мне в один день. Мне еще не доводилось готовить ослов и обезьян. Потом церковь передумала, а институт решил, что обойдется без ревуна. Задаток и животные остались у меня. От них отказались тоже в один день, отчего для меня они стали парой. Я закончил работу, но никому их не показывал и никогда не выставлял на продажу. Мы вместе уже лет тридцать. Вергилий и Беатриче — мои проводники сквозь ад.
«Какой еще ад?» — подумал Генри. Но теперь хоть понятна связь с «Божественной комедией»: Вергилий проводит Данте сквозь ад и чистилище, а Беатриче — сквозь рай. Для таксидермиста с замашками литератора вполне естественно увести персонажей от его повседневной рутины. И конечно, они будут говорящими животными.
Рядом с необычной парой Генри заметил три листка, скотчем прилепленные к стене. На каждом был обрамленный текст:
Сограждане!
Большая обезьяна скверного нрава.
Взгляд, голос, хвост и походка свидетельствуют о коварстве.
Упрямо цепляется за жизнь.
Характеризуется асоциальным поведением.
Уродлива.
Осторожно!
Большая обезьяна с цепким хвостом
и нелепой пасты, которую пытается скрыть
посредством бороды. Вяла и неповоротлива.
Внешне угрюма. Невыносимый голос.
Вероломна.
Внимание!
Большая черномордая бородатая
обезьяна. Толстая и грузная.
Длинный хвост с голым кончиком.
Походка неторопливая, размеренная.
Голос громкий, хриплый, нестерпимый.
Характер тяжелый.
Склонна к жульничеству.
— Это из вашей пьесы? — справился Генри.
— Да. Афишки. Когда Беатриче произносит монолог, они проецируются на черный задник.
Генри взглянул на листки:
— Похоже, обезьяна редкого вида?
— Вовсе нет. Позвольте показать вам сцену.
Не сомневаясь в согласии гостя, таксидермист зашелестел бумагами на конторке. Из вежливости Генри не возразил. Кроме того, ему было интересно.
— Вот она.
Генри протянул руку. Таксидермист ее игнорировал и отперхался. Стало быть, намечалась читка. Пробежав взглядом текст, автор начал:
Вергилий: Давай поищем съестное. У меня есть банан. Может, еще чего найдем.
Беатриче: Великолепная мысль.
Вергилий: Глянем вокруг. Ты иди в ту сторону, я — в эту, а потом здесь встретимся.
Беатриче(немешкая): Ладушки.
Опять еда, подумал Генри. Сначала груша, теперь банан. Драматург зациклен на провианте.
Вергилий проворно исчезает в правой кулисе; цокая копытами, Беатриче уходит в левую.
Вскоре Беатриче возвращается. Она встревожена. Осматривает дерево, удостоверяясь, что не перепутала место.
Беатриче(кричитнаправо): Вергилий! Верги-ли-и-и-и-и-и-ий!
Тишина.
(кричит налево) Вергилий! Где ты?
Молчание. Беатриче растеряна. Ей остается только ждать. Она томится. Долгая пауза.
(направо) Вергили-и-и-и-и-и-иййй! (налево) Верги-ли-и-и-и-и-и-иййй!
Никакого ответа.
(к воображаемому слушателю) Простите, вы не видели… Да, красный ревун… Именно такой, о котором вы читали, но в тех афишках сплошное вранье… Уж поверьте, он милейший, добрейший и честнейший зверь… Да, Alouattaseniculussara, если вам угодна таксономическая точность. Но кто выдумал эту науку? — спрошу я. Что означают сии термины? Разве дело в них? Все это чепуха, тарабарщина.
— Вот сейчас на заднике появляется проекция афишек.
Таксидермист прервал читку, но тотчас вернулся к пьесе. Текст он подавал спокойно и просто, лишь меняя тон персонажей: ослица Беатриче говорила мягко, обезьяна Вергилий — с большей живостью. Генри поймал себя на том, что забывает о чтеце.
Беатриче(к воображаемому собеседнику): Возмутительная чушь, от которой некуда деться. Плакаты, статьи, брошюры, книги — их яд проникает в людские сердца и души, отравляет языки. Хотя в них ни слова правды. Этот красный ревун… Знаете, у него есть имя. Его зовут Вергилий. Он писаный красавец. У него…
Таксидермист вновь замолчал и взглянул на Генри, будто смешавшись:
— Как вы описали бы Вергилия? Каким вы его видите?
Он резко встал и взял с верстака мощную лампу.
— Вот свет.
Решительно установив лампу на конторке, таксидермист высветил обезьяну, после чего выжидающе смолк.
Генри не сразу понял, что человек всерьез ждет от него описания чучела. Так вот какая помощь ему нужна! — изумленно сообразил он. Дело не в том, чтобы ободрить, выслушать исповедь или свести с издателем. Нужна помощь словами. Если б о том было сказано в письме, Генри бы отказался, как уже давно отказывался от всяких заказных работ. Но сейчас, в горячке момента, когда перед ним были персонажи пьесы, что-то в нем шевельнулось, пожелав принять вызов.
— Каким я его вижу? — переспросил он.
Таксидермист кивнул. Генри придвинулся к обезьяне — к Вергилию, коль на то пошло. Он чувствовал себя врачом, осматривающим пациента. Вергилий сидел верхом на Беатриче, но они отличались от верховой пары в магазине, где было заметно, что павлин оседлал бегемота за неимением лучшего места. Здесь же все выглядело естественно: Вергилий сидел прочно, ногами обхватив бока Беатриче и положив одну руку на ее загривок; его длинный хвост с завитком на конце, уютно расположившийся на ее спине, был очень похож на якорь, которым он не преминет воспользоваться, если вдруг ослица шарахнется в сторону. Другая его рука ладонью вверх непринужденно покоилась на его колене. Вергилий приоткрыл рот, а Беатриче чуть повернула голову и отвела назад ухо — он что-то говорил, она слушала…
Секунду подумав, Генри начал:
— Первое, что отмечаешь, — приятный размер некрупной собаки: он не слишком тучен, но и не заморыш. Симпатичная голова: короткое рыльце, яркие рыжеватые глаза, черные ушки, ясная черная мордочка лаже не черная, а скорее синевато-черная — в кайме густой изящной бородки.
— Превосходно, — сказал таксидермист. — Гораздо лучше, чем у меня. Пожалуйста, дальше. — Он уже записывал за Генри.
— Можно сказать, он ладно скроен и крепко сшит; привлекают внимание длинные конечности: на вид гибкие и сильные, увенчанные крупными цепкими ладонями и ступнями с длинными пальцами…
— О да! — перебил мастер. — Вергилий очень хорошо играет на пианино. Один исполняет «Венгерский танец» Брамса для фортепьяно в четыре руки. Он покоряет публику финальным фортелем — последнюю ноту берет хвостом. Посмотрите узоры на его ладонях и ступнях.
Генри взглянул и продолжил:
— Черные ладони и ступни покрыты… — Он смолк и, с другой точки посмотрев на конечности ревуна, закончил: — Испещрены узорами, похожими на серебряную филигрань.
— Отличное сравнение! — похвалил таксидермист.
— Предмет его гордости — хвост, который, превышая длину тела, обладает подвижностью руки и хваткой удава, окольцевавшего жертву…
— А также прекрасно координирован, — подхватил мастер. — Хвостом Вергилий играет в шахматы. Он…
Генри жестом его остановил:
— Хвост обладает хваткой удава, но вместе с тем так гибок и послушен, что им можно передвинуть пешку на шахматной доске.
Что еще отметила бы Беатриче? — подумал Генри и заглянул в обезьяний рот.
— Почему все забывают о его великолепных зубах? Или вот еще деталь, которую нельзя не упомянуть: красивые темные ногти — блестящие и чуть выпуклые, они посверкивают на всех пальцах, точно крупные росинки.
Генри понравилось говорить от имени ослицы.
— Прекрасно… замечательно… — бормотал таксидермист, строча по листку.
— Не могу обойти молчанием еще одну привлекательную особенность, которой славится его особь, — мех. — Генри пробежал пальцами по спине Вергилия. — Он мягкий, густой и блестящий; на спине оттенок краснокирпичный, а на голове и конечностях — скорее каштановый. Когда Вергилий взбирается на дерево или скачет с ветки на ветку, каждое его движение отточено и легко, он переливается, точно расплавленная медь, ослепляя меня, четвероногую, прикованную к земле ослицу.
— Вылитый Вергилий! — воскликнул таксидермист.
— Вот и хорошо.
Дать словесное описание того, что видишь, было совсем несложно, но Генри получил удовольствие. Он уже отвык от подобной работы.
— А что насчет вопля?
Таксидермист перемотал пленку и нажал «воспроизведение». В магазине Эразм тотчас откликнулся, но на него не обратили внимания.
— Качество записи неважное, — сказал Генри.
— Согласен. Ее сделали сорок с лишним лет назад в джунглях верховий Амазонки.
Казалось, вой доносится из далекого далека и, пробиваясь сквозь помехи, одолевает бездну времени и пространства.
— Не знаю… трудно охарактеризовать… — задумался Генри.
Под аккомпанемент Эразма таксидермист еще раз прокрутил пленку.
Генри покачал головой:
— Пока на ум ничего не приходит. Звуки описывать непросто. Да еще собака отвлекает.
Мастер тупо смотрел перед собой.
«Что, огорчен? Раздосадован?» — подумал Генри.
— Ладно, подождем, когда снизойдет вдохновение. — Он чувствовал, как наваливается усталость. — Знаете что? Я поразмыслю, а вы пока напишите мне о таксидермии. Особо не усердствуйте — так, черкните пару мыслей. Хорошее упражнение для писателя.
Таксидермист неопределенно качнул головой.
— Не хотите дать мне свою пьесу? — спросил Генри. — Я бы прочел и поделился впечатлением.
— Не хочу, — отрезал таксидермист. Решительная точка в отказе прозвучала как удар судейского молотка — обжалованию не подлежит, разъяснений не будет. — Возьмите плеер. Послушайте еще раз, пока размышляете.
Генри не стал торговаться.
— Я заметил, вы разглядывали череп на золоченом штыре, — продолжил мастер.
— Да, поразительная вещица.
— Это череп ревуна.
— Вот как? — поежился Генри.
— Да.
— Вергилия?
— Нет, его череп на месте.
†
Через полчаса истомившийся Эразм вытянул хозяина из магазина. Было хорошо вновь оказаться на свежем воздухе. Генри уже опаздывал на репетицию, но зашел в бакалейную лавку и спросил воды для Эразма. Продавец любезно подал миску.
— Интересный магазин тут за углом, — сказал Генри.
— Ага. Он там со времен динозавров.
— Что за человек его владелец?
— Чокнутый старик. Цапается со всеми соседями. Ко мне заходит лишь купить груш с бананами и отко-пировать бумаги. Ничего другого.
— Наверное, любит фрукты и не имеет копира.
— Наверное. Я поражаюсь, как он еще держится. Неужели кому-то нужны чучела трубкозубов?
Генри умолчал о бесценном обезьяньем черепе в своей сумке, которую осторожно поставил на пол. Для благополучной транспортировки череп и стеклянный колпак были тщательно упакованы. Генри еще глянулся волк — не бегущий, а созерцатель, — но он сдержал свой порыв.
Бакалейщик покосился на плеер, лежавший на прилавке:
— Экое старье! С детства такого не видел.
— Старый, но безотказный. — Подхватив свой драгоценный груз, Генри направился к двери. — Спасибо за воду.
В такси Эразм свернулся на полу и тотчас уснул. Генри думал о таксидермисте: бесстрастное лицо, не выдающее мыслей и чувств, скорее некрасиво. Но темные пронзительные глаза! Рядом с ним неуютно, однако он излучает некий магнетизм. Или же притягательны чучела со стеклянными глазами? Странно, что человек, так тесно связанный с животными, никак не откликнулся на появление живого зверя — на Эразма даже не взглянул.
Прям тебе инкогнито в маске! Однако он получил задание написать о своем ремесле. Может, хоть немного выйдет из образа сфинкса? Ну и денек! Хотел лишь бросить открытку, а теперь нагружен покупкой и приговорен вернуться в «Таксидермию Окапи».
Дома Генри сразу поделился с женой:
— Я встретил потрясающего человека. Старый таксидермист. Невероятный магазин, забитый его творениями. Кстати, его зовут Генри. Странный тип. Написал пьесу и просит меня о помощи.
— Какой?
— С текстом, я полагаю.
— О чем пьеса?
— Сам толком не знаю. Два действующих лица: обезьяна и ослица, которые говорят лишь о еде.
— Детская, что ли?
— Вряд ли. Она мне напомнила… — Генри осекся, не пожелав сказать, о чем ему напомнила пьеса. — Обезьяна редкого вида.
Сара покачала головой:
— Значит, тебя захомутали в соавторы, а ты даже не знаешь, в чем там дело?
— Похоже, так.
— Но ты воодушевлен. Это приятно.
Сара была права: мысли Генри неслись вскачь.
†
На другой день он пошел в центральную библиотеку, чтобы узнать о ревунах, и выяснил кучу всякой всячины: скажем, в их стаях главенствует материнская линия, они не оседлы, но в поисках пищи скитаются по лесу, стараясь избегать опасностей. Вечером Генри запер Эразма в дальней комнате и вновь прокрутил пленку, пытаясь описать вой, каким он слышится Беатриче. Помнится, ослица поджидает Вергилия, ушедшего на промысел, и разговаривает с воображаемым собеседником.
Беатриче: Что касаемо свойства, давшего название его породе, то могут ли слова передать нечто поражающее слух? Слова — всего лишь холодные, склизкие жабы, которые тужатся постичь эльфов, танцующих на лугу. Но иного не дано, и я попытаюсь.
«Вой», «рев», «рык», «оглушительный вопль» — все это лишь приблизительно отражает подлинник. Сравнение с криками других животных выявляет только уровень звука. Вопль ревуна превосходит крик павлина, рев ягуара, льва, гориллы и слона — на этом заканчивается перечень обладателей мощной груди, живущих на суше. Кругшейший обитатель нашей планеты океанский голубой кит, достигающий веса в сто пятьдесят тонн; его крик мощностью сто восемьдесят децибел громче звука реактивного двигателя, но исходит на очень низкой частоте, ослами почти не воспринимаемой, и оттого, видимо, именуется «песней». Будем справедливы и отдадим первенство киту. Но если всех крикунов выстроить рядком, отчего заслезятся глаза, то между колоссальным голубым китом и гигантским слоном встанут Вергилий и его сородичи, ибо среди всех земных существ они самые громогласные на кило веса.
Можно бесконечно рассусоливать о дальности крика ревуна. Две мили, три мили, звук летит через холмы и против встречного ветра — разные наблюдатели дают свою оценку. Но все эти мерки бессильны перед природой данного крика, его акустическим свойством. Однажды я случайно услышала нечто, его напоминающее. Как-то раз мы с Вергилием шли мимо свинофермы, из которой грубо выгоняли охваченное паникой стадо. Визг и хрюканье сонма свиней чем-то напомнили вопль ревуна.
В другой раз нам встретилась тяжелогруженая повозка, ступицы которой давно не смазывали. Если стократно усилить надрывный, душераздирающий скрип сухого колеса, можно получить отдаленное представление о звуковой окраске и силе Вергильева крика.
Описывая землетрясение, мой любимый классик Апулей упомянул «замогильный рев» в муках мятущейся земли — это довольно точный словесный образ стонов и хрипов, издаваемых моим другом.
Чтобы до конца прочувствовать безупречную первозданность этого звука, его надо услышать.
†
Через пару дней Генри отправился к таксидермисту. Он переживал, что оставил мастера без древней драгоценной пленки, но вместе с тем ему не терпелось показать свое произведение.
Эразма, который вновь его сопровождал, Генри привязал на улице. Хозяин встретил гостя равнодушно. Генри смутился. По телефону он уведомил о своем визите и условился о времени. «Неужели я что-то перепутал и пришел слишком рано или опоздал?» — растерялся Генри. Нет, похоже, таксидермист пребывал в своем всегдашнем настроении: облаченный в фартук, он, точно вепрь, шастал по мастерской.
— Чем-нибудь помочь? — спросил Генри.
Хозяин молча помотал головой. Генри ждал в магазине, любуясь чучелами. Он был рад вновь очутиться в комнате, полной прилагательных, словно викторианский роман.
— Входите, — позвал таксидермист — он уже сидел подле конторки.
Как послушный подмастерье, Генри вновь сел на табурет и подал мастеру текст Беатриче. Пока тот медленно читал, он огляделся. Оленья голова была закончена, а вот пузатый каркас остался без изменений. Вергилий и Беатриче все так же беседовали.
— «Реактивный двигатель» не годится, — без предисловий брякнул таксидермист. — Насчет свинофермы я тоже не уверен. А ют сонм свиней — хорошо. Несмазанная ступица — просто великолепно. Прямо видишь картинку. Кто такой Апулей? Я о нем не слышал.
Что это: стариковская забывчивость или характерная особенность человека, который умеет говорить «пожалуйста», но не «спасибо»?
— В тексте сказано: писатель, — ответил Генри. — Он знаменит книгой «Золотой осел», вот почему я решил сделать его любимым античным автором Беатриче.
Таксидермист кивнул. Было непонятно, что означает сей кивок — одобрение полученной информации или собственных мыслей.
— А как ваши успехи? О таксидермии что-нибудь написали?
Мастер опять кивнул и взял с конторки листки. Пробежал их взглядом и стал вслух читать:
Животные исчезли из нашей жизни. Я имею в виду не только города, но и дикую природу. Куда ни глянь, две трети обычных и редких животных сгинули. Да, кое-где они в избытке, но это всё особые места: заповедники и резервации, национальные парки и зоосады. Повседневного сосуществования с животными больше нет.
Кое-кто выступает против охоты. Меня это не касается. Таксидермия не создает спрос, но сохраняет результат. Если б не мы, животные исчезли бы не только из природной среды, то также с равнин нашего воображения. Взять квагту — сей подвид бурчелловой зебры вымер. Без сохраненных экземпляров, выставленных там и сям, она бы превратилась в пустой звук.
В подготовке животного пять этапов: свежевание, обработка шкуры, создание манекена, подгонка шкуры на манекен, отделка. Каждый этап, если работать на совесть, отнимает уйму времени. Плодотворное терпение — вот чем профессионал отличается от любителя. Много времени уходит на то, чтобы все детали были сбалансированы — глаза не косили, нос не прогибался, уши не торчали, — чтобы животное выглядело гармонично. Затем ему придается выразительная поза.
Мы уже не используем термин «набивать», поскольку он не соответствует истине. В руках таксидермиста животное не мешок, набитый мхом, специями, табаком и прочим. Своим действенным светом наука высветила наш труд, как и другие дисцигшины. Мы «создаем» или «готовим» изделие по всем научным законам.
Рыбами нынче редко занимаются. Сия грань нашего дела почила быстрее других. Камера проворнее и дешевле запечатлеет трофей в руках доблестного рыболова. Фотография подрывает наше дело. Как будто снимки в пыльных альбомах лучше реального изделия на стене!
Из зоопарков мы получаем животных, умерших от старости. Еще один очевидный источник — охотники, они же наши клиенты. Иногда поступают животные, ставшие жертвой болезни или хищника. Или автомобиля. Мы используем отходы пищевых предприятий — шкуры и скелеты свиней, рогатого скота, страусов и прочих; бывает, окольными путями что-то доберется из экзотических мест, как, например, мой окапи.
Свежевание должно быть выполнено безупречно. Схалтуришь — потом сам же расплатишься. На этом этапе ты подобен историку, собирающему факты. Любой промах может оказаться непоправимым. Скажем, если обрезать подкожные концы перьев, будет очень трудно придать естественный вид птичьему хвосту. Учтите, что таксидермист получает животное уже поврежденным охотником, другим зверем или грузовиком. Кровь, грязь и прочее можно отчистить, изъяны в шкуре и оперенье можно поправить, но мы не всесильны. Как сказал бы историк, бывает так, что свидетельства утрачены и событие не получает надлежащего толкования.
Затем создается манекен — основа для натяжки шкуры. Лучше всего годится бальза, детали каркаса и наполнители подбираются произвольно. В особых случаях сначала делают гипсовую модель на проволочной арматуре, по которой изготавливают форму для отливки из фибергласа или полиуретановой смолы — манекен получается легкий и прочный.
Нитки должны соответствовать окрасу меха. Стежки тугие и частые, с равномерным захватом по обе стороны шва, чтобы шкура не сборила. Обычно применяется шов «восьмерка», не оставляющий рубчика. Предпочтительна дратва — крепкая и не гниет.
Сохранение родного черепа позволяет изготовить животное с открытой пастью, в которой видны подлинные зубы. Иначе пасть приходится зашивать либо исхитряться в создании искусственных десен, зубов и языка. Вот уж морока с языком!
Как ни бейся, он всегда получается либо слишком тусклым, либо слишком ярким. Зашить пасть — не проблема, но разве не выразительнее рычащий тигр и ощерившийся крокодил?
Решающее значение имеет поза (во всяком случае, млекопитающих и птиц). Животное стоит, подкрадывается или прыгает, напряжено, расслаблено или улеглось на бок, крылья расправлены или сложены — решение надо принять заранее, ибо оно повлияет на форму манекена и сыграет главенствующую роль в выразительности изделия. Обычно приходится выбирать между драматической и нейтральной ситуацией, когда животное действует или отдыхает. В зависимости от выбора возникнет впечатление замершей жизни либо ожидания. Здесь мы коснулись двух разных философий в нашей профессии. Согласно одной, жизненность изделия отрицает смерть и утверждает, что всего лишь остановилось время. Другая признает факт смерти и считает, что животное просто дожидается, когда время истечет.
Вы тотчас заметите разницу между остекленевшим взглядом зверя, который застыл в неестественной позе, и влажными глазами того, что изготовился к прыжку. Контраст создают мельчайшие специфические детали. Секрет успешной работы неуловим, результат очевиден.
Расположение зверей в диораме следует тщательно продумать, как театральную мизансцену. Если работа сделана хорошо, профессионально, возникает неизгладимое впечатление подлинного природного уголка. Вот звери на водопое, вот детеныши резвятся в траве, вот на ветке вверх тормашками повис гиббон — все так, будто ничего не случилось, будто они снова живые.
Халтуре нет оправдания. Дрянной работой загубить изделие — все равно что испортить единственный подлинный холст, обрекая потомков на беспамятство, невежество и тупость.
Было время, когда каждое добропорядочное семейство оживляло гостиную замершим зверем или птицами в клетке, сохраняя в доме лес, отступающий от городов. Теперь все зачахло — не только коллекции, но и сохранение животных. Нынче гостиные унылы, а леса безмолвны.
Нет ли в таксидермии доли варварства? На мой взгляд, нет. Так может думать лишь тот, кто наглухо спрятался от смерти и никогда не видел чулан мясной лавки, больничную операционную или комнату похоронного бюро, где готовят покойников. Жизнь и смерть обитают и умирают в одном жилище — теле. Именно там зарождаются дети и рак. Пренебрегать смертью — значит пренебрегать жизнью. Я одинаково воспринимаю смердящий труп и благоухающий луг, ибо и то и другое естественно, но у каждого своя особенность.
Я повторюсь: таксидермия не создает спрос. Мы лишь сохраняем результат. Меня не влечет травля, я никогда не охотился. В жизни не причинил вреда животным. Они мои друзья. Работая над изделием, я сознаю, что ничем не изменю его жизнь, его прошлое. Я всего лишь извлекаю и очищаю от смерти память. В этом я сродни историку, который пробирается сквозь свидетельства прошлого, пытаясь их реконструировать и постичь. Каждое мое изделие — толкование прошлого. Я — историк, имеющий дело с прошлым животного, служитель зоопарка — политик, занятый его настоящим, все остальные — люди, от которых зависит его будущее. Как видите, мы имеем дело с чем-то более серьезным, нежели пыльное чучело утки, унаследованное от дядюшки.
Следует упомянуть недавнее новшество под названием «художественная таксидермия», которая не копирует природу, но создает новые невероятные особи. Таксидермист-художник перемешивает части тела, прилаживая овечью голову собаке, кроличью — курице, бычью — страусу и так далее. Комбинации, чаще противные, иногда жуткие, бесконечны. Не понимаю, зачем это нужно. Ясно, что подобные творцы уже не исследуют природу животного. Полагаю, они заняты исследованием человеческой природы в ее наиболее мерзких проявлениях. Мне это не по вкусу, меня учили совсем иному, но что с того? Значит, кем-то это востребовано, а диалог с животными, пусть странный, продолжается.
Насекомых, вечных врагов таксидермиста, надо уничтожать на каждой стадии работы. Другие наши враги — пыль и прямой солнечный свет. Но главный недруг таксидермии и животных — безразличие. Равнодушие большинства вкупе с ярой ненавистью отдельных придурков решило судьбу животных.
Я стал таксидермистом благодаря Гюставу Флоберу. Меня вдохновила его «Легенда о св. Юлиане Странноприимце». Мои первые изделия — мышь и голубь, они же — первые жертвы Юлиана. Я хотел узнать, нельзя ли как-нибудь поправить непоправимое. Вот почему я стал таксидермистом — чтобы свидетельствовать.
Мастер поднял взгляд от листков:
— Еще я сделал краткое описание известных музейных экспозиций — от единичных особей до круговых панорам.
— Оставим их на потом, — сказал Генри. — Пить хочется. Можно глоток воды?
— Стаканы на раковине.
Сполоснув стакан, Генри налил воды и залпом выпил. Под раковиной в пластиковом тазике, наполненном синеватым раствором, отмокал кроличий скелет. Генри выпил второй стакан, потом третий. От очень сухого воздуха в горле першило. Вообще-то есть тоже хотелось.
Генри раздумывал над тем, что сейчас услышал. Одно дело читать самому, и совсем другое — воспринимать текст на слух. Когда не видишь строчек и подчиняешься чужому темпу, словно узник в кандальной связке, внимание скачет. Экскурс в таксидермию был довольно интересен, но мало что сообщил о самом мастере.
Вспомнился совет приятельницы, обучавшей сочинительству: «Рассказ начинается с трех хороших слов. Читая студенческую работу, ищи три хороших слова». Сейчас это несложно. В далекие школьные годы таксидермист явно усвоил необходимые элементы повествования: он умел привлечь внимание слушателя (по крайней мере, внимание Генри) к тому, что таксидермия весьма необычный предмет, отличный, скажем, от бухгалтерии.
Стакан выскользнул из пальцев и осколками разлетелся по полу.
— Извините, — сказал Генри. — Выскользнул.
— Пустяки, — беспечно отмахнулся мастер и добавил, заметив, что гость взглядом ищет веник и совок: — Оставьте, оставьте.
Видимо, в его ремесле маленькие аварии были заурядностью, не доставлявшей хлопот. Хрустя осколками, Генри вернулся к конторке и сел на табурет.
— Написано хорошо, — сказал он, прикидывая, что будет уместнее: дежурная похвала или серьезный разбор. — Возможно, кое-где есть повторы и некоторый сумбур, но в целом информативно и четко.
Таксидермист молчал, бесстрастно уставившись на Генри.
— Вы заметно чаще стали использовать местоимение «я». В повествовании от первого лица это хорошо — позволяет держаться личного опыта, не уходя в обобщения.
Молчание.
— Вы обладаете гладким слогом, что сулит удачу с пьесой.
— Нет.
— Почему?
— Застрял. Ничего не выходит.
В творческом тупике автор признался без наигранного огорчения.
— Черновик закончили?
— И не один.
— Сколько вы работаете над пьесой?
— Всю жизнь.
Мастер прошел к раковине («хруп-хруп», откликнулись осколки), с полки под прилавком взял веник с совком и подмел пол. Потом натянул резиновые перчатки и склонился над раковиной. Молчание его не тяготило. Сейчас Генри видел его в ином свете. Старик. Ссутулился и работает. Есть ли у него жена, дети? Кольцо не носит, но, может, из-за работы? Вдовец? Генри разглядывал его профиль. Что скрыто за этой безмятежностью? Одиночество? Тоска? Рухнувшие замыслы?
Таксидермист выпрямился. Целехонький, очень белый скелет кролика в его громадных руках казался маленьким и хрупким. Мастер осторожно его поворачивал, точно крохотного младенца.
Автор одного романа ди Лампедуза, сражающийся со своим «Гепардом»
[14], подумал Генри. Творческий тупик покажется смехотворной мелочью лишь тем вялым душам, кто никогда не пытался что-нибудь создать. Это не просто бесплодная попытка, забракованная работа, но ты весь, когда в тебе умирает маленький бог, некая твоя часть, казавшаяся бессмертной. Если попадаешь в творческий тупик, у тебя остается — Генри оглядел мастерскую — лишь куча мертвых шкур.
Открыв воду, под несильной струей таксидермист ополоснул скелет, потом стряхнул капли и положил кролика на прилавок рядом с раковиной.
— Почему обезьяна и ослица? — Генри потрогал Беатриче, поразившись мягкой эластичности ее шерсти. — Вы рассказали, как они к вам попали, но почему именно эти животные стали героями вашей пьесы?
— Потому что обезьян считают смышлеными хитрецами, а ослов — упрямыми работягами. Эти свойства, необходимые для выживания, делают зверей гибкими и находчивыми, способными приноровиться к меняющимся условиям.
— Понятно. Расскажите подробнее о пьесе. Что происходит после сцены с грушей?
— Лучше прочту.
Таксидермист сдернул перчатки, отер руки о фартук и, вернувшись к конторке, порылся в бумагах.
— Ага, вот. — Он стал читать текст со всеми ремарками:
Беатриче(печально): Как жаль, что ее нет. Вергилий: Будь у меня груша, я бы отдал ее тебе.
Тишина.
— Конец первой сцены — Беатриче никогда не пробовала и даже не видела грушу, а Вергилий пытается ее описать.