- Маменькины волшебные лебеди похожи на этих, правда, папенька?

- Какие лебеди, милочка? - спросила ее мать.

- Похожи, но не совсем. Шеи у них покороче, и они десятками расхаживают по нашему лугу, - продолжала мисс Этти. - Я видела сегодня утром, как Бетти ощипывала одного из них на кухне. Его нам подадут за обедом под яблочным соусом, с...

- Какая ты глупенькая, - заметила Тео.

- С шафраном и луком. А вы любите лебедей, мистер Уорингтон?

- Прошлой зимой я подстрелил трех на нашей реке, - ответил виргинец. У нас они не такие белые, но все равно вкусные. - Простак и не подозревал, что был в эту минуту аллегорической фигурой и что мисс Этти рассказывала сказочку про него самого. В одном чрезвычайно ученом латинском труде я читал, что задолго до открытия Виргинии другие люди бывали столь же недогадливы.

Итак, предчувствие обмануло мисс Тео - тот нежный трепет в груди, который, признаемся, она ощутила, когда в первый раз увидела виргинца бледного, окровавленного и такого красивого! Нет, это не была та великая страсть, которую, как она знала, могло вместить ее сердце. Подобно птицам, оно пробудилось и начало петь, приняв за утреннюю зарю ложный рассвет. Вернись же на свою ветку и вновь спрячь головку под крыло, трепетный, взволнованный комочек! Еще не начало светать, и пока еще время спать, а не петь. Но скоро настанет утро, все небо заалеет и ты взовьешься ввысь, приветствуя солнце звонкой трелью.

Быть может, внимание прекрасной и подозрительной читательницы строчек сорок назад привлекли слова о том, что три дня спустя Гарри прогуливался и т. д. Но если он мог уже прогуливаться, - а это, по-видимому, сомнений ад вызывало, - то почему он прогуливался не по променаду в Танбридж-Уэлзе с леди Марией Эсмонд? Его плечо зажило, его здоровье полностью восстановилось, и у него, как мы знаем, не было даже второго кафтана, так что он пользовался гардеробом полковника. Казалось бы, молодой человек, оказавшийся в подобном положении, не имел ни малейшего права медлить в Окхерсте, когда долг, приличия, любовь, родственная почтительность, нежное сердце, томившееся в разлуке с ним, и, наконец, прачка - все призывало его поспешить в Танбридж-Уэлз. Так почему же он не откликался на этот зов - уж не влюбился ли он в одну из дочерей дома? Но на это мы сразу можем ответить - \"нет\". Так неужели ему просто не хотелось ехать? Что, если за эти два дня злодейский замысел его тетушки преуспел и его недавняя любовь была убита ее ядовитыми намеками, точно Прекрасная Розамунда - ядом царственной и законной супруги своего возлюбленного? Неужто Геро зажигает светильник и готовит ужин, а Леандр тем временем приятно проводит время в обществе других красавиц и вовсе не собирается никуда плыть? Добрые сердца не могли не исполниться жалости к леди Марии Эсмонд с той минуты, когда близкая родственница нанесла ей этот коварный удар в спину. Я знаю, что леди Мария не лишена недостатков - а к тому же носит накладные волосы и... неважно что. Но когда женщина несчастна - неужели мы не пожалеем ее? Когда девица достигает определенных лет - неужели мы будем смеяться над ней из-за ее возраста? Несомненно, общество старухи-тетки и собственное злосчастное заблуждение делают жизнь леди Марии Эсмонд в Танбридж-Уэлзе не слишком приятной. Ее некому защитить. Она в полной власти госпожи Беатрисы. Леди Мария бедна и надеется, что тетушка о ней позаботится. У леди Марии есть кое-какие тайны, которые старуха знает и пользуется этим, чтобы держать ее в руках. Я, например, преисполняюсь жалости и сочувствия, когда думаю теперь о леди Марии. Представьте себе, как она одинока, как терзает ее эта старуха! Нарисуйте и своем воображении эту древнюю Андромеду (с вашего разрешения, мы не станем лишать ее пышных локонов, ниспадающих на плечи), прикованную к скале на горе Ефраим и отданную на растерзание этому дракону-баронессе. На помощь, Персей! Спеши на окрыленных ногах, рази сверкающим мечом! Но Персей нисколько не торопится. Дракон может день изо дня мучить Андромеду в свое удовольствие.

Гарри Уорингтон, который сразу забыл бы про свое вывихнутое и вправленное плечо, если бы ему предстояло отправиться на охоту, откладывал свой отъезд из Окхерста со дня на день, и с каждым днем приютившая его добрая семья нравилась ему все больше. Пожалуй, со смерти деда ему ни разу не довелось быть в таком прекрасном обществе. Его жизнь проходила среди виргинских помещиков, любителей лисьей травли, и он охотно водил с ними дружбу, ездил на их лошадях, принимал участие в их заботах и забавах и прикладывался к их застольной чаше. Дамы - знакомые его матери и его собственные - были, без сомнения, чрезвычайно благовоспитанными, тонными и благочестивыми, но при этом несколько ограниченными. Ведь его родной дом был таким крохотным со всей своей церемонностью, своим игрушечным этикетом и игрушечными интригами, мелким угодничеством, мелкими сплетнями и болтовней. Только покинув этот мирок, он некоторое время спустя понял, какой узкой и стесненной была его прежняя жизнь. Конечно, он не был пленником. У него были собаки и лошади, он мог охотиться на птиц и травить зверя по всем окрестностям, но дома властвовала его миниатюрная мать, и, возвращаясь домой, он должен был во всем подчиняться ее воле.

А здесь он оказался в дружном кружке, где все было несравненно веселее, приятнее, свободнее. Здесь он жил рядом с супругами, которые знали свет, хотя и удалились от него, которые с юности умели ценить не только хорошую книгу, но и хорошую компанию - живые книги, знакомство с которыми очень приятно, а иногда и очень поучительно. Общество обладает, во всяком случае, одним прекрасным качеством: оно отучает нас от самодовольства, показывая нам наше ничтожество, и сводит нас с теми, кто лучше нас во всех отношениях. Если вы молоды, читатель, то для вашей же пользы, сударь, - или сударыня, поверьте мне: научитесь признавать чужое превосходство и всегда ищите знакомства с такими людьми. Если бы это зависело от меня, то мой сын Томас не был бы первым учеником по латыни и греческому, первым гребцом и силачом своей школы. И для души и для тела мальчика было бы куда лучше, если бы он числился хорошим, но не самым лучшим, чтобы его окружали равные ему по силам соперники и чтобы время от времени ему задавали порядочную трепку, а потом он пожимал бы проучившую его руку. Какой честный человек, будь ему дано право выбрать свой жребий, пожелал бы стать, например, принцем, чтобы в его присутствии все пятились, не смея повернуться к нему спиной, чтобы ему не с кем было разговаривать, кроме угодливых придворных, и весь мир безмолвствовал бы до тех пор, пока ваше высочество не задаст вопрос и не разрешит на него ответить? Среди благ, которые принесло Гарри Уорингтону знакомство с семьей, у чьих ворот судьба сбросила его с лошади, одно из главных заключалось в следующем: он начал постигать всю глубину своего невежества и понял, что в мире есть много людей куда лучше него. Гарри, умевший при случае вести себя надменно, в обществе тех, чье превосходство над собой он признавал, держался с искренней скромностью и почтительностью. Мы уже видели, как преданно он обожал брата и восхищался своим другом, доблестным молодым полковником из Маунт-Вернона, что же касается его каслвудских кузенов, он считал себя по меньшей мере равным им. В своем новом окхерстском знакомом он нашел человека, который прочел столько книг, сколько Гарри и не снилось, который повидал свет и не попал ни в одну из его ловушек, как уцелел и среди сражений и опасностей войны; чье лицо и речь дышали добротой и честностью, - качества же эти всегда вызывали в нашем виргинце инстинктивную симпатию и уважение.

А таких добрых, веселых и приятных женщин, как хозяйка дома и ее дочери, ему еще никогда не приходилось встречать. Они были куда милее дочки преподобного Бродбента, черноглазой девицы, чей смех заглушал ружейные выстрелы. Их манеры были не менее изысканны, чем у каслвудских дам - за исключением госпожи Беатрисы, которая порой бывала величественна, как императрица. Но почему-то после разговоров с госпожой Беатрисой, как пи смешны и интересны были ее истории, у нашего юноши оставался во рту скверный привкус и мир вокруг казался скопищем зла. Его новые знакомые вовсе не были жеманны или чопорны: они смеялись над страницами мистера Фильдинга и рыдали над томами мистера Ричардсона, где попадались шутки и эпизоды, от которых волосы миссис Гранди встали бы дыбом, - и все же их веселая болтовня не оставляла после себя ни малейшей горечи, историйки, которые они рассказывали о тех или иных своих ближних, были забавны, но не ядовиты, в городке их встречали самые приветливые реверансы и поклоны, а их доброта была такой сердечной, такой искренней! Поистине, общество хороших людей - великое благо. Какое великое, Гарри Уорингтон в то время, пожалуй, еще не знал и понял только в дальнейшем, когда его последующий опыт дал ему обильную пищу для сравнений и раскаяния. В жизни беспокойной и бурной это были тихие солнечные дни - два-три счастливых часа, навеки сохранившиеся в памяти. За эти два-три счастливых часа ничего особенного не произошло. Сладкий сон, приятное пробуждение, дружеские слова привета, безмятежное времяпрепровождение. Ограда старинного дома, казалось, надежно защищала его от зол мира, оставшегося снаружи, и его обитатели были словно лучше других людей, добрее, чище душой. Гарри не был влюблен. О нет, нисколько! Ни в шаловливую Этти, ни в кроткую Теодозию. Но когда настало время уезжать, он крепко пожал руки им обеим и почувствовал, что очень их любит. Он пожалел, что так и не познакомился с их братьями, - какие это, наверное, прекрасные юноши! Что же касается миссис Ламберт, то она, прощаясь с ним, расчувствовалась так, будто он был последним томом \"Клариссы Гарлоу\".

- Он очень добр и прямодушен, - сказала Тео с грустью, когда они смотрели вслед Гарри и полковнику Ламберту, которые в сопровождении слуг поскакали по дороге к Уэстерему.

- Теперь я вовсе не считаю его глупым, - объявила Этти, - и, маменька, он правда похож на волшебного лебедя.

- Мы словно проводили кого-то из ваших братьев, - вздохнула маменька.

- Да, - печально сказала Тео.

- Я рада, что папенька проводит его до Уэстерема, - снова заговорила мисс Этти, - и что он купил лошадь у фермера Бригса. Очень жалко, что он поехал к своим Каслвудским родственницам. Право же, госпожа Бернштейн очень гадкая старуха. Я бы не удивилась, если бы она тогда улетела отсюда на своей клюке.

- Этти, замолчи!

- Вы думаете, она поплыла бы, если бы ее для проверки бросили в пруд, как бедную матушку Хели в Элмхерсте? А другая старушка, кажется, очень к нему привязана - та, с белокурой tour {Накладкой (франц.).}. У нее был очень печальный вид, когда она уезжала, но госпожа Бернштейн зацепила ее клюкой, и ей пришлось сесть в карету. И пусть, Тео! Я знаю, что она гадкая старуха. Ты всех считаешь хорошими просто потому, что сама никогда ничего плохого не делаешь.

- Моя Тео правда очень хорошая девочка, - сказала миссис Ламберт, с любовью посмотрев на дочерей.

- Тогда почему мы называем ее жалкой грешницей?

- Потому что все мы - жалкие грешники, милочка.

- Как, и папонька тоже? Вы ведь не думаете этого! - воскликнула мисс Эстер, и миссис Ламберт лишь с трудом удержалась от того, чтобы согласиться с ней.

- А что вы велели Джону передать черному слуге мистера Уорингтона?

И маменька не без смущения призналась, что в свертке была бутылка домашней настойки и пирог, который по ее приказу испекла Бетти.

- Право же, милочки, он мне стал почти как сын, а вы знаете, что наши мальчики всегда рады взять с собой в школу или в колледж такой пирожок.

^TГлава XXIV^U

Из Окхерста в Танбридж

Миссис Ламберт махала белоснежным платочком вслед всадникам и вместе с дочками смотрела, как те неторопливо проехали первые сотни ярдов своего пути и исчезли за поворотом дороги, где росло несколько деревьев. Сколько раз добрая женщина видела, как за этой купой лип скрывались из вида самые дорогие ей люди! Муж, отправлявшийся навстречу битвам и опасностям, сыновья, уезжавшие в школу, - каждый в свой черед исчезал за этими зелеными деревьями, чтобы с соизволения небес вернуться в назначенный срок и принести любящей маленькой семье радость и счастье. Не говоря уж о женской природе вообще (а она, разумеется, много этому содействует), досуг и созерцательная жизнь, которую ведут у домашнего очага наши женщины, взращивают в их душах нежность и верность. Когда мужья, братья и сыновья уезжают, в распоряжении женщин остается весь день, чтобы думать о них, и о следующем дне, и о следующем, когда обязательно придет письмо, - и так без конца. Можно подняться в опустевшую спальню, где еще вчера спал ее сын и постель хранит отпечаток его саквояжа. В передней на стене висит его хлыстик, в углу стоят удочка и корзинка для рыбы - немые свидетели быстро промчавшихся радостей. За обедом на десерт подают вишневый пирог, половину которого, несмотря на свою печаль, скушал перед отъездом наш дорогой мальчик в обществе двух плачущих сестренок. Когда читается вечерняя молитва, звонкий голос нашего школьника уже не присоединяется к ней в положенных местах. Наступает полночь, принося с собой нерушимую тишину, а любящая мать лежит без сна и думает о своем птенце, выпорхнувшем из родимого гнезда. Занимается заря, дом и каникулы остались в прошлом, и вновь его ждут тяжкие труды. Вот почему эти шелестящие липы были как бы ширмой, загораживающей широкий мир от наших окхерстских знакомок. Добросердечная миссис Ламберт всегда становилась молчаливой и задумчивой, если случайно оказывалась вблизи этих деревьев, гуляя с дочерьми в отсутствие мужа и сыновей. Она говаривала, что хотела бы вырезать их имена на серебристо-серых стволах, связав их \"узлом любящих сердец\", согласно тогдашнему милому обычаю, а мисс Тео, сочинявшая весьма изящные стихи, написала об этих деревьях элегию, которую восхищенная мать не замедлила послать в какой-то альманах.

- Теперь нас из дома уже не видно, - взмахнув на прощанье шляпой, сказал полковник Ламберт, когда он и его молодой спутник проехали мимо вышеупомянутых лип. - Я знаю, моя жена не отойдет от окна, пока мы не минуем этот поворот. Надеюсь, вы не в последний раз видите эти деревья и наш дом, мистер Уорингтон. А если тогда вернутся и мальчики, вы, наверное, проведете время повеселее.

- Я и так был совершенно счастлив в вашем доме, сэр, - ответил мистер Уорингтон. - Не сочтите за дерзость, если я скажу, что у меня такое чувство, будто я расстаюсь с давними и дорогими друзьями.

- У моего друга, в чьем доме мы будем сегодня ужинать, есть сын, также старинный друг нашей семьи, и моя жена, неисправимая сваха, мечтала устроить брак между ним и одной из наших дочек, только полковник взял да и влюбился в совсем постороннюю девицу.

- A! - заметил со вздохом мистер Уорингтон.

- Не он первый, не он последний. Были храбрые воины и до Агамемнона.

- Прошу прощения, сэр. Этого джентльмена зовут Аг... Ага... я не совсем расслышал, - смиренно осведомился юный спутник мистера Ламберта.

- Нет. Его зовут Джеймс Вулф, - с улыбкой ответил полковник. - Он еще очень молод. Во всяком случае, ему совсем недавно исполнилось тридцать. Он самый молодой подполковник в нашей армии, если, конечно, исключить отпрысков знатных фамилий, которые получают повышения в чинах быстрее нас, простых смертных.

- Ну, разумеется, - ответил его юный спутник, чьи взгляды на права и привилегии знати были самыми колониальными.

- И я видел, как он отдавал распоряжения капитанам, - и очень храбрым ветеранам к тому же, - которые были старше его лет на тридцать, но не имели его заслуг и не сделали такой карьеры. Однако никто ему не завидует, потому что почти все мы готовы признать его превосходство. Его любят все солдаты в нашем полку, а он знает имя каждого из них. Он не только прекрасный офицер, но и очень образованный человек и знает много языков.

- Ах, сэр! - сказал Гарри Уорингтон со смиренным вздохом. - Я чувствую, что потратил свои молодые годы без толку и приехал в Англию жалким невеждой. Будь жив, мой дорогой брат, он с большей честью сумел бы представить здесь нашу семью, да и нашу колонию тоже. Джордж был очень образован. Джордж был музыкантом. Джордж разговаривал с самыми учеными людьми у нас дома, как с равными, и думаю, что и здесь он не ударил бы в грязь лицом. Вы знаете, сэр, я рад, что приехал на родину, а главное, познакомился с вами, хотя бы потому, что понял, какой я невежественный человек.

- Если вы действительно это поняли, то уже многому научились, - сказал полковник с улыбкой.

- Дома, и особенно в последнее время, с тех пор как мы потеряли моего дорогого брата, я воображал о себе невесть что, а все кругом, без сомнения, мне льстили. Теперь я поумнел... то есть, надеюсь, что поумнел, хотя, возможно, это вовсе не так, а просто я опять хвастаю. Видите ли, сэр, у нас в колонии джентльмены мало в чем осведомлены, кроме собак, лошадей, пари да азартных игр. Вот если бы я в книгах разбирался так же хорошо, как во всем этом.

- Ну, лошади и собаки по-своему тоже прекрасные книги, и благодаря им мы узнаем немало истин. У некоторых людей нет склонности к учености, но их необразованность не мешает им быть достойными гражданами своего отечества и джентльменами. Да кто мы все такие, чтобы быть особенно учеными ц мудрыми или занимать в мире первое место? Его королевское высочество главнокомандующий, Мартин Ламберт - полковник, а Джек Хаит, который трусит позади нас, был солдатом, а теперь он - честный и достойный грум. Пока мы все, каждый на своем месте, стараемся как можно лучше выполнять свои обязанности, то не имеет никакого значения, высоко это место или низко. Да и как мы можем знать, что высоко, а что низко? И скребница Джека, и мои эполеты, и жезл его высочества могут оказаться в конце концов равными между собой. Когда я вступал в жизнь, et militavi non sine {Воевал не без (лат.).} - неважно чего, - я грезил славой а почестями, а теперь я думаю только о своем долге и о тех, с кем мы расстались час назад. Пришпорим-ка лошадей, иначе мы доберемся до Уэстерема только к ночи.

В Уэстереме наших двух друзей приветливо встретили величественная хозяйка дома, ее супруг, старый ветеран, прекрасно помнивший все события сорокапятилетней давности, когда он начинал службу, и сын этой четы, подполковник полка Кингсли, расквартированного тогда в Мейдстоне, откуда он приехал навестить родителей. Гарри с некоторым любопытством поглядел на этого офицера, который, несмотря на свою молодость, участвовал в стольких кампаниях и пользовался столь высокой репутацией. Его никак нельзя было назвать красивым. Он был очень худощав и бледен, рыжеволос и скуласт. Однако его искренняя учтивость со старшими, сердечность с друзьями и живость его разговора скоро заставляли забыть про его некрасивое лицо, а некоторым оно даже начинало казаться прекрасным.

Мистер Уорингтон едет в Танбридж? Их Джеймс составит ему компанию, сказала за ужином хозяйка дома и что-то шепнула полковнику Ламберту, который лукаво улыбнулся и многозначительно подмигнул. Затем полковник попросил вина и предложил выпить за здоровье мисс Лоутер.

- От всего сердца, - пылко воскликнул полковник Джеймс и осушил бокал до последней капли. Маменька же шепнула своему старому другу, что Джеймс и упомянутая девица намерены сочетаться браком и что она происходит из знаменитого на севере Англии рода Лоутеров.

- Да будь она хоть дочерью Карла Великого, - воскликнул полковник Ламберт, - все равно такая невеста не была бы слишком хороша для Джеймса Вулфа и для сына его матери!

- Если бы мистер Ламберт был с ней знаком, он не сказал бы этого, объявил молодой полковник.

- О, конечно! Она - бесценная жемчужина, а ты - полное ничтожество, вскричала его мать. - Нет, я согласна с полковником Ламбертом, и принеси она тебе в приданое хоть весь Камберленд, я бы сказала, что Джеймс меньшего и не заслуживает. Вот так они все, мистер Уорингтон. Мы выхаживаем наших детей от лихорадок, кори, коклюша и оспы, мы отпускаем их в армию и по ночам не смыкаем глаз от страшных мыслей, мы горюем в разлуке с ними, а они приезжают домой на неделю-две в год или, может быть, раз в десять лет, чтобы после всех наших забот и тревог вдруг появилась девушка с красивыми глазами и наш мальчик покинул нас навсегда и даже не вспоминал про нас.

- Но скажи, пожалуйста, душенька, как же ты сама вышла замуж за отца Джеймса? - осведомился старший полковник Вулф. - Почему ты не осталась дома ее своими родителями?

- Наверное, потому, что отец Джеймса страдал подагрой и за ним некому было ухаживать, а вовсе не потому, что он мне хоть чуточку нравился, ответила его супруга; и в такой непринужденной и шутливой беседе вечер незаметно подошел к концу.

Наутро полковник Ламберт после многих любезных изъявлений дружбы расстался со своим недавним гостем и, поручив молодого виргинца заботам мистера Вулфа, повернул коня домой, а молодые люди поскакали в Танбридж-Уэлз. Вулф торопился добраться туда как можно скорее, но Гарри Уорингтон, пожалуй, не разделял его нетерпения - более того, его мысли с тоской следовали за полковников Ламбертом, возвращавшимся домой, и ему больше всего хотелось бы вновь очутиться в Окхерсте, где он провел три тихих и счастливых дня. Мистер Вулф был вполне согласен с пылкими похвалами, которые Гарри расточал мистеру Ламберту, его жене, дочерям и всей этой прекрасной семье.

- Я считаю теперь, что высший предел всякого честолюбия - это прожить жизнь так, как прожил ее полковник Ламберт, заслуживший всеобщее уважение, заметил Вулф.

- А слава и честь? - спросил Уорингтон. - Разве они ничего не значат и вы не хотите их добиться?

- Когда-то я мечтал только о них, - ответил полковник, который давно уже представлял себе счастье совсем по-иному. - Но теперь мои желания стали много скромнее. Я служу в армии с четырнадцати лет. Мне пришлось познакомиться почти со всеми обязанностями, связанными с моей профессией. Я знаю все гарнизонные города нашей страны и имел честь принимать участие во всех кампаниях последних десяти лет. Нет таких обязанностей офицера, каких мне не случалось исполнять, - я только не командовал армией, на что человек моих лет, конечно, надеяться не может, и теперь меня больше всего влекут покой и книги, я хочу иметь любящую жену и нянчить своих детей. Вот какой элизиум манит меня, мистер Уорингтон. Истинная любовь лучше славы, а тихий семейный очаг, у которого сидит избранница твоего сердца, - это величайшее благо, какое только могут ниспослать нам боги.

Гарри представил себе картину, нарисованную его спутником. Он ответил \"да\", но, по-видимому, произнес это подтверждение без особой горячности, так как собеседник поглядел на его лицо и сказал:

- Вы говорите \"да\" так, словно семейный очаг и любимая женщина не кажутся вам особенно привлекательной мечтой. - Видите ли, полковник, пока человек молод, он, наверное, может найти многое другое, более привлекательное. Вы шестнадцать лет сами себе хозяин, а я всего несколько месяцев, как вышел из-под материнской опеки. Когда я проделаю одну-две кампании, а то и шесть, как вы, когда я заслужу такую же славу, как мистер Вулф, и заставлю людей говорить обо мне, тогда я, быть может, и захочу удалиться от света.

На эти слова мистер Вулф, чье сердце было полно совсем иными чувствами, ответил новыми восхвалениями радостей супружества и принялся превозносить красоту и достоинства своей возлюбленной: тема эта была чрезвычайно интересна для него, но, пожалуй, не для его слушателя, чьи взгляды на брачную жизнь - если он позволил себе обзавестись таковыми - были несколько меланхоличны и унылы. Прекрасный летний день начинал клониться к вечеру, когда они достигли цели своей поездки, которая прошла мирно и благополучно, если не считать одного промаха Гарри Уорингтона: в нескольких милях от Танбридж-Уэлза их окликнули два всадника, и он собирался было ринуться на них с пистолетом, полагая, что перед ними разбойники. Однако полковник Вулф со смехом попросил мистера Уорингтона убрать пистолет в седельную сумку, так как всадники эти - всего лишь агенты хозяина гостиницы, а вовсе не грабители (если, конечно, откинуть их профессиональное занятие). Гамбо, чья лошадь именно в эту тревожную минуту вздумала понести, после некоторого промедления вернулся, вняв громовым крикам своего господина, и они въехали в городок, оставили лошадей в гостинице, а затем разошлись, чтобы увидеться с теми дамами, ради которых они сюда прибыли.

Мистер Уорингтон нашел свою тетушку в снятых для нее роскошных апартаментах, где в прихожей расположился целый отряд лондонских лакеев, сопровождавших ее портшез, когда она покидала дом. Баронесса встретила Гарри чрезвычайно ласково. Его кузина миледи Мария отсутствовала, когда он явился, и, право, не могу сказать, был ли молодой человек огорчен тем, что не увидел ее, сумел ли он скрыть свои чувства и догадалась ли о них госпожа Бернштейн.

В гостях у баронессы, когда племянник явился к ней на поклон, сидели две вдовствующие знатные дамы, густо нарумяненные и в пышных фижмах, а также щеголь в богато вышитом кафтане - первый образчик этой породы, который довелось увидеть Гарри. Она представила молодого человека этим особам как своего племянника, того юного виргинского креза, о котором они уже слышали. Она заговорила о его огромном поместье, не уступающем по величине Кенту, но с землей, если верить книгам, куда более плодородной. Она упомянула, что ее сводную сестру, госпожу Эрмонд, у нее на родине называют принцессой Покахонтас. Она без устали расточала похвалы и матери и сыну - их богатству и их душевным достоинствам. Щеголь пожал Гарри руку и выразил восторг по поводу столь приятного знакомства. Дамы наговорили о нем ею тетушке множество лестных вещей, и притом столь громко, что молодой человек совсем смутился от их комплиментов. Затем они удалились, чтобы оповестить танбриджское общество о его приезде. Вскоре в городке только и говорили что о богатстве, прекрасных манерах и красоте молодого виргинца.

- Ты не мог бы явиться в более подходящую минуту, мой милый, - сообщила баронесса племяннику, когда ее гости после бесконечных реверансов и поклонов наконец ушли. - Эти трое - самые заядлые разносчики новостей на здешних водах. Они протрубят о твоих достоинствах всюду, где сегодня побывают. Я представила тебя таким образом уже сотне людей и - господи, прости мне! насочиняла множество небылиц о географии Виргинии, когда описывала твое поместье. Оно и правда очень велико, но боюсь, я его еще увеличила. Я снабдила его всевозможными редкостными зверями, богатейшими рудниками, пряностями - а может быть, и алмазами, право, не помню. Что же до негров, то с моей легкой руки их у твоей матери появились легионы, да, собственно говоря, она у меня стала настоящей владетельной принцессой, правящей великолепным краем. Так, впрочем, оно и есть - я не могу с точностью до нескольких сотен тысяч фунтов назвать ее годовой доход, но, во всяком случае, он очень велик, в этом я не сомневаюсь. Итак, сударь, будьте готовы к тому, что с вами тут станут обходиться, как с наследником этой царственной дамы. Постарайтесь, чтобы у вас не закружилась голова. С этого дня вам будут льстить так, как никогда еще не льстили.

- Но к чему все это, сударыня? - осведомился молодой человек. - Я не понимаю, с какой стати я должен слыть столь богатым и зачем мне вся эта лесть.

- Во-первых, сударь, вы не должны опровергать слова своей старухи-тетки, которая вовсе не желает оказаться в глупом положении перед лицом общества. Что до вашей репутации богача, то она был а уже почти создана, когда мы только приехали сюда. Одна лондонская газета каким-то образом прослышала про тебя и подробно описала богатства некоего юного виргинского джентльмена, который недавно прибыл в Англию и доводится кузеном лорду Каслвуду. Ты сказочно богат и никак этого изменить не можешь. Все сгорают желанием с тобой познакомиться. Завтра утром ты отправишься в церковь и увидишь, как все прихожане оторвутся от молитвенников и псалтырей, чтобы поклониться золотому тельцу, воплотившемуся в твоей особе. Неужели ты хотел бы, чтобы я рассеяла их заблуждение и говорила дурно о моих кровных родственниках?

- Но какая мне польза от того, что меня будут считать богатым? спросил Гарри.

- Ты вступаешь в свет, и золотой ключ отомкнет перед тобой почти все двери. Слыть богатым - это не хуже, чем быть богатым. И тебе вовсе не надо тратить много денег. Люди будут говорить, что ты бережешь деньги, и репутация скупца пойдет тебе вовсе не во вред, а во благо. Вот увидишь, как маменьки будут тебе улыбаться, а дочки - делать реверансы! Чему ты удивляешься? Когда я была молода, я поступала, как все, и предпринимала не одну и не две отчаянные попытки сделать хорошую партию. Твоя бедная бабка, которая, конечно, была святой во плоти, если только посмотреть сквозь пальцы на ее несколько ревнивый нрав, постоянно бранила меня за суетность. Суетность, мой милый! Но разве свет не суетен? И мы должны поступать так, как он нас учит, и ничего не давать даром. Мистер Генри Эсмонд-Уорингтон, хоть я и старуха, но первые два имени я не могу не любить, в чем и готова сознаться, - сам по себе и здесь и в Лондоне не привлек бы ничьего внимания. Наше покровительство мало чем ему помогло бы. Наша семья не пользуется большим кредитом, да и - entre nous {Между нами (франц.).} - хорошей репутацией. Полагаю, тебе известно, что в сорок пятом году Каслвуд сильно себя скомпрометировал, а с тех пор игра его совсем разорила?

Гарри ничего не знал ни о прошлом лорда Каслвуда, ни о его репутации.

- Терять ему было почти нечего, но он сумел потерять значительно больше - его злополучное поместье заложено и перезаложено. Он придумывал все возможные средства, чтобы раздобыть денег, - милый мой, иногда его положение бывало настолько отчаянным, что я начинала опасаться за свои бриллианты ж не возила их в Каслвуд.

Говорить подобные вещи о собственном племяннике ужасно, не правда ли? Но ведь ты тоже мой племянник, и свет еще не успел тебя испортить, а поэтому я хочу предостеречь тебя против пороков этого света. Я слышала про твою игру с Уиллом и капелланом, но они не были для тебя опасны - мне даже говорили, что ты их обыграл. Но если бы ты сел играть с Каслвудом, тебе повезло бы меньше - а ты сел бы с ним играть, если бы только твоя старая тетка не приказала ему держаться от тебя подальше.

- Как, сударыня, вы вмешались, чтобы защитить меня?

- Я охранила тебя от его когтей - радуйся, что ты выбрался из логова этого людоеда, сохранив мясо на костях! Мой милый, это самая главная и самая роковая страсть нашей семьи. Мой бедный глупый брат играл, обе его жены играли, а особенно вторая - теперь ей почти не на что жить, кроме как на карточные выигрыши, и в Лондоне она не пропускает ни одного карточного вечера. Я побоялась бы оставить тебя с ней в Каслвуде - страсть к игре владеет всеми ими, и они набросились бы на тебя и ограбили бы дочиста, а потом передрались бы друг с другом из-за добычи. Если не считать его придворной синекуры, у моего бедного племянника нет ничего; таков же удел и Уилла, и Марии, и ее сестры.

- А они тоже любят играть в карты?

- Нет. Не будем несправедливы к бедняжке Молли, она не азартна, но малютка Фанни в Лондоне бывает готова поставить на карту собственные глаза. Мне хорошо знакома эта страсть, сударь, и не делайте такого удивленного лица, я переболела ею, как в детстве - корью, и еще не совсем вылечилась. Ведь у несчастной старухи нет иных развлечений. Сегодня вечером ты увидишь настоящую игру. Тшш, мой милый! Именно этого мне и недоставало, оттого-то я и захандрила в Каслвуде! Выигрывать у моих племянниц и их матушки мне нет никакой радости. Они ведь не заплатили бы свой проигрыш. Лучше предупредить тебя заранее, мой милый, чтобы это открытие меньше тебя поразило. Я не могу жить без карт, вот и вся правда!

Еще несколько дней назад, гостя у своих каслвудских родственников, Гарри, который сам любил карты, петушиные бои, пари и другие столь же азартные развлечения, весьма возможно, только посмеялся бы над этим признанием. Семья, в лоне которой он очутился, привыкла смеяться над очень многим, и в том числе над тем, что другим людям вовсе не кажется смешным. Верность и честь служили предметом насмешек, чужая чистая жизнь подвергалась сомнению, эгоизм провозглашался всеобщим свойством, священные обязанности презрительно осмеивались, а порок шутливо оправдывался. Они не были фарисеями, не притворялись лицемерно поклонниками добродетели, не бросали камней в разоблаченных грешников - они улыбались, пожимали плечами и шли дальше своей дорогой. Члены этой семьи не стремились казаться лучше своих ближних, которых от всего сердца презирали, они поддерживали дружеское знакомство с людьми, о которых, как и о их женах, рассказывали такие пикантные, такие смешные историйки, они брали свою долю удовольствий или добычи, которая им попадалась, и жили нынешним днем, пока он не оказывался их последним днем на земле. Разумеется, теперь подобных людей нет вовсе, и за последние сто лет человеческая натура чрезвычайно изменилась. Во всяком случае, карточная игра почти вышла из моды - в этом нет никаких сомнений, и в Лондоне не наберется и шести светских дам, которые знали бы разницу между мизером и ремизом.

- Как смертельно скучны, наверное, показались тебе провинциалы, у которых нам пришлось тебя оставить, - впрочем, эти дикари отнеслись к тебе, дитя, с большой добротой! - заметила госпожа де Бернштейн, ласково погладив молодого человека по щеке еще красивой рукой.

- Они были очень добры и вовсе не скучны, сударыня! По-моему, в мире трудно найти людей лучше, - ответил Гарри, покраснев. Тон тетушки был ему неприятен. Он не мог стерпеть, чтобы кто-нибудь говорил или думал о его новых друзьях без уважения. Ему не хотелось, чтобы они оказались в таком обществе.

Властная и вспыльчивая старая дама обиделась было на его дерзость, но тут ей в голову пришла новая мысль. \"Эти две девочки, - подумала она, интересный больной... привлекательный незнакомец... ну конечно, он влюбился в одну из них!\" Госпожа Бернштейн обернулась и бросила насмешливый взгляд на леди Марию, которая в эту минуту вошла в комнату.

^TГлава XXV^U

Новые знакомства

Кузина Мария вошла в сопровождении двух посыльных, нагруженных корзинами с цветами, которыми предстояло украсить гостиную госпожи де Бернштейн перед тем, как начнется съезд приглашенных на этот вечер. Три лакея в ливреях, щедро украшенных золотым шнуром, расставили шесть карточных столиков. Дворецкий в черном кафтане, в парике с кошельком и пышных кружевных манжетах, величественный, словно на боку у него висела шпага, явился вслед за слугами, которые принесли связки свечей, и принялся вставлять по две свечи в канделябры на столиках, а также в серебряные бра над дубовыми панелями, позолоченными лучами заходящего солнца, как и зеленые лужайки за окном, скалы, купы деревьев и озаренные вечерним светом дома. По лужайкам, испещряя их пятнами теней, прогуливались группы разноцветных фигур в фижмах, пудреных париках и парче. Напротив окон баронессы располагалась открытая галерея и Променад, где всегда царило оживление, шаркали бесчисленные подошвы, слышался нестройный хор голосов. Рядом играл оркестр, услаждая слух съехавшихся на воды. Парадная гостиная госпожи Бернштейн могла бы не подойти отшельнику или любителю наук, но те, кому нравятся оживленная суматоха, веселье, яркий свет и возможность видеть все, что происходит в этом нарядном многолюдном городке, не могли бы отыскать лучшей квартиры. А когда ее окна освещались, публика, прогуливавшаяся внизу, понимала, что ее милость дома и устраивает карточный вечер, на который совсем нетрудно получить приглашение. Да, кстати, о былых временах: мне кажется, ночная жизнь светского общества сто лет назад была довольно темной. Тогда в гостиных зажигалось не более одной восковой свечи там, где теперь их горят десятки, не говоря уж о газовых рожках и чудесном новом освещении клубов. Отвратительные, оплывающие сальные огарки чадили и коптили в коридорах. В каждом театре имелась важная должность гасителя свечей. Взгляните-ка на картины Хогарта! Как они темны, а его пирушки словно покрыты копотью сальных свечей. В \"Модном браке\" в пышной анфиладе гостиных виконта Мота, где он и его супруга, когда разъехались их гости, сидят, зевая вслед отчаявшемуся управителю, можно насчитать не более восьми свечей - по одной на двух карточных столах и шесть в медной люстре. Когда теперь Джон Брифлес, адвокат без практики, приглашает друзей на устрицы к себе на квартиру в Колодезном дворе в Темпле, он зажигает вдвое больше свечей. Так будем утешаться мыслью, что Людовик XIV во всей славе своей устраивал блистательные праздники во мраке, и благословим мистера Прайса и других светоносцев за то, что они уничтожили гнусное баранье сало нашей юности.

Итак, Мария, явившись с цветами (сама - прекраснейший цветок), принялась расставлять по вазам розы, турецкие гвоздики и прочее, украшая комнату со всем присущим ей уменьем. Она медлила в томном раздумье то над широкой чашей, то над кувшинчиком с драконом, тайком бросая робкие взгляды на юного кузена Генри, чей румянец пошел бы любой девушке, и вы могли бы предположить, что она замыслила дождаться ухода тетушки; однако баронесса и не думала подниматься с кресла: сжимая в руке палку с изогнутой черепаховой ручкой, она отдавала слугам властные распоряжения и строго выговаривала им Джону за заплатку на чулке, Тому за чересчур щедро насаленные букли, и так далее, и тому подобное, держа их в страхе и трепете. Еще одно отступление касательно судьбы бедных Джеймсов прошлого века: Джеймсы спали по двое в одной кровати, по четверо в одной комнате - чаще всего каморке в подвале - и мылись в деревянных лоханях, каких в нашем Лондоне уже не увидишь - разве что в казармах пешей гвардии ее величества.

Если Мария мечтала о разговоре наедине, ее нежному сердцу было суждено разочарование.

- Где ты думаешь обедать, Гарри? - спросила госпожа де Бернштейн. - Нам с племянницей Марией подадут в малую гостиную цыпленка, а тебе следует столоваться в лучшей ресторации. В \"Белом Коне\" обед подают в три, и через минуту-другую мы услышим тамошний колокол. И запомните, сударь, вам не следует бояться расходов - ведите себя, как сын принцессы Покахонтас. Твой багаж отправлен на квартиру, которую я сняла для тебя. Молодому человеку незачем проводить все свое время в обществе двух старух. Не так ли, Мария?

- Да, - ответила леди Мария, опуская кроткий взор, а в глазах баронессы вспыхнуло торжество. По-моему, последние пять-шесть дней дракон не щадил Андромеды, и если бы Персей отрубил его жестокую голову, это было бы извинительное драконоубийство. Но с ним не было ни меча, ни щита, и он лишь рассеянно следил, как лакеи в коричнево-голубых ливреях снуют по комнате, скрипя башмаками.

- Когда в Танбридж-Уэлз съезжается избранное общество, сюда перебираются хорошие лондонские портные и торговцы материями. Тебе следует побывать у них, мой милый, потому что твой костюм не слишком моден. Чуточку кружев...

- Я не могу снять траура, сударыня, - возразил молодой человек, поглядев на свой черный кафтан.

- Вздор, сударь! - вскричала старуха, оперлась на трость и, зашуршав юбками, поднялась с кресла. - Носите траур по своему брату хоть до скончания века, если вам нравится. Я не собираюсь вам мешать. Я хочу только, чтобы вы одевались и вели себя, как принято, и были бы достойны своего имени.

- Сударыня, - величественно ответил мистер Уорингтон. - Насколько мне известно, я его еще ничем не опозорил!

Почему старая дама вдруг умолкла и вздрогнула, словно ее ударили? Пусть прошлое хоронит своих мертвецов. У нее с Гарри случалось немало таких стычек, когда шпаги скрещивались, нанося и парируя молниеносные удары. И Гарри нравился ей ничуть не меньше оттого, что у него хватало смелости ей перечить.

- В том, что ты станешь носить рубашку из более тонкого полотна, право же, нет ничего позорного! - сказала она с принужденным смехом.

Гарри поклонился и покраснел. Рубашка эта была одним из тех скромных подарков, которые он получил от своих окхерстовских друзей. Ему почему-то было приятно носить ее и с бесконечной нежностью вспоминать этих новых его друзей, таких хороших, чистых сердцем, простых и добрых; пока рубашка была на нем, он чувствовал, что никакое зло не может его коснуться. Он сказал, что пойдет к себе на квартиру и вернется, надев самое тонкое свое белье.

- Возвращайтесь, возвращайтесь, сударь, - сказала госпожа Бернштейн. И если наши гости еще не прибудут, мы с Марией подыщем для вас кружева!

И баронесса отрядила одного из лакеев проводить молодого виргинца в его новое жилище.

Оказалось, что Гарри ждали там не только обширные и прекрасно убранные комнаты, но и грум, желавший поступить на службу к его милости, а также лакей - на случай, если он захочет нанять камердинера для мистера Гамбо. Не успел он пробыть у себя и нескольких минут, как к нему явились посланцы лондонского портного и сапожника с карточками и почтительными приветствиями от своих хозяев господ Ренье и Тулла. Гамбо уже приготовил самый лучший костюм из всего его скромного гардероба и самое топкое белье, каким только бережливая виргинская мать снабдила своего сына. Перед глазами Гарри встала картина родного дома среди зимних снегов, когда в камине трещали огромные поленья, а у огня тихо и чинно склонялись над шитьем его мать, миссис Маунтин и маленькая Фанни. И юноше впервые пришло в голову, что сшитая дома одежда может быть недостаточно щегольской, а белье из домашнего полотна недостаточно тонким. Неужели он может устыдиться того, что принадлежит ему, и того, что он привез из Каслвуда? Странно! Простодушные обитатели этого последнего были неизменно довольны и горды всем, что делалось, говорилось или изготовлялось в Каслвуде, и госпожа Эсмонд, отправляя сына в Англию, полагала, что он экипирован не хуже любого молодого вельможи. Конечно, его платье могло быть более модным, да и сшито получше, однако, когда молодой человек, завершив свой туалет, вышел из дома, он выглядел вполне сносно. Гамбо подозвал портшез и важно зашагал рядом: и так они добрались до ресторации, где Гарри намеревался пообедать.

Там он думал найти щеголя, с которым познакомился в этот день у тетушки, так как тот сообщил ему, что за табльдотом в \"Белом Коне\" собирается лучшее общество Танбриджа. Гарри поспешил назвать имя своего нового друга хозяину заведения, но хозяин и половые, улыбаясь и кланяясь, проводили его в залу, заверили его милость, что его милости не требуется никаких рекомендаций, кроме его собственной, помогли ему повесить плащ и шпагу на колышек, осведомились, желает ли он пить за обедом бургундское, понтак или шампанское, и подвели его к столу.

Хотя \"Белый Конь\" и был самой модной ресторацией городка, в этот день зала пустовала, и хозяин заведения мосье Барбо уведомил Гарри, что нынче на Саммер-Хилле устраивается большое празднество и почти все посетители вод отбыли туда. И правда, за столом, кроме Гарри, сидело лишь четверо джентльменов. Двое из них уже кончили обедать и допивали вино, а остальные двое - люди совсем молодые - только приступили к трапезе, и хозяин, проходя мимо, вероятно, шепнул им имя новоприбывшего гостя, так как они поглядели на Гарри с видимым интересом и слегка ему поклонились через стол, когда улыбающийся хозяин упорхнул, чтобы заняться обедом молодого виргинца.

Мистер Уорингтон поклонился в ответ на приветствие двух молодых людей, которые выразили свое удовольствие по поводу его приезда сюда и надежду, что Танбридж при ближайшем знакомстве ему понравится. Тут они усмехнулись и обменялись лукавыми взглядами, смысла которых Гарри не понял, как не понял и того, почему они многозначительно посмотрели на двух других посетителей, сидевших за вином.

Один из этих последних носил несколько потрепанный бархатный кафтан с пышными кружевами и вышивками, а необычайно длинная косица его парика была уложена в кошелек. Его собеседник, которого он пронзительным голосом называл \"ваше сиятельство\" и \"милорд\", был низенький сутулый человек с мохнатыми бровями и крючковатым носом. Милорд, продолжая попивать вино, едва поглядел на Гарри, а потом повернулся к своему сотрапезнику.

- Итак, вы знакомы с племянником старухи, с крезом, который только что приехал сюда?

- Тут тебе и конец, Джек! - заметил один молодой джентльмен другому.

- Да, я этого наречия так и не постиг, - согласился Джек. Дело в том, что те двое говорили по-французски.

- Без сомнения, любезнейший милорд, - ответил господин с длинной косицей.

- Вы показали редкостное проворство, любезный барон! Он ведь приехал не более двух часов назад. Слуги сказали мне об этом, только когда я сел обедать.

- Но я был знаком с ним прежде! Я часто видел его в Лондоне у баронессы и его кузена графа, - возразил барон.

Тут хозяин, сияя улыбками, подал Гарри благоухающий суп.

- Отведайте, сударь! Сварено по моему собственному рецепту, - сказал он и шепотом сообщил Гарри знаменитое имя вельможи, сидевшего напротив. Гарри поблагодарил мосье Барбо на его родном языке, после чего иностранец обернулся, послал Гарри самую любезную улыбку и объявил:

- Fous bossedez notre langue barfaidement, Monsieur {Вы прекрасно владеете нашим языком, мосье (франц. с немецким акцентом).}. Когда мистер Уорингтон был в Канаде, ему ни разу не доводилось слышать, чтобы французские слова произносились на такой лад. Он ответил иностранцу поклоном.

- Расскажите мне еще что-нибудь про этого креза, милейший барон, продолжал милорд, говоря со своим собеседником несколько сверху вниз и не обращая на Гарри ни малейшего внимания, что, пожалуй, сильно уязвило юношу.

- Что вы хотели бы услышать от меня, милорд? Этот крез - молодой человек, как все молодые люди. Он высок, как все молодые люди. Он неловок, как все молодью люди. У него черные волосы, как у всех, кто приезжает из Индий. Квартиру ему здесь сняли над игрушечной лавкой миссис Роуз.

\"И я тоже живу там, - подумал мистер Уорингтон. - О каком крезе они говорят? А суп очень вкусный!\"

- Он путешествует с большой свитой, - продолжал барон, - четверо слуг, две дорожные коляски и двое форейторов. Его камердинер - негр, который спас ему жизнь, когда он в Америке попал в руки дикарей, а теперь и слышать не хочет, чтобы его отпустили на свободу. Он упорно носит траур по брате, от которого унаследовал свои владения.

- А вас разве что-нибудь могло бы утешить, если бы ваш брат умер, милейший кавалер? - воскликнул пожилой джентльмен.

- О, милорд! Его имение! - ответил иностранец. - Как вам известно, оно не так уж мало.

- Ваш брат живет на доходы с родового имения, которое, как вы мне говорили, очень велико, а вы - своими трудами, дражайший кавалер.

- Милорд! - вскричал иностранец, которого его собеседник стал теперь называть кавалером.

- Своими трудами и умом, что гораздо благороднее! А вы будете нынче у баронессы? Она ведь, кажется, немного вам сродни?

- Я вновь не понимаю вас, ваше сиятельство, - с досадой ответил его собеседник.

- Но как же! Она - очень умная женщина, знатного происхождения, испытала невероятные приключения, почти без принципов (тут, к счастью, вы имеете перед ней преимущество). Но что до этого нам, людям света? Без сомнения, вы пойдете туда, чтобы играть с юным креолом и выиграть у него как можно больше. Между прочим, барон, а что, если этот юный креол на самом деле guet a pens? {Ловушка (франц.).} Что, если наша почтенная дама попросту сочинила его в Лондоне и приписала ему сказочные богатства, чтобы он мог обирать здешних простаков?

J\'y a souvent pense {Я часто об этом думал (франц.).}, милорд, ответил барон, многозначительно прижимая палец к носу. - Ведь баронесса способна на что угодно.

- Барон, баронесса - que voulez-vous {Что вы хотите (франц.).}, друг мой? Я имею в виду покойного супруга. Вы его знали?

- Близко. Более законченный негодяй еще не садился за карточный стол. В Венеции, в Брюсселе, в Спа, в Вене - ему были хорошо известны тюрьмы всех этих городов. Да, я его знал, милорд.

- Я так и полагал. Я видел его в Гааге, где имел честь познакомиться и с вами, - столь отъявленный мошенник не часто переступал мой порог. Но послу приходится открывать свои двери самым разным людям, барон, - шпионам, шулерам, злодеям и всяким мерзавцам.

- Parbleu {Черт побери (франц.).}, милорд! Как вы их трактуете! заметил собеседник милорда.

- Человек моего ранга, милейший, - моего тогдашнего ранга, разумеется, обязан принимать всевозможных людей - в том числе и вашего друга. Зачем его жене могло понадобиться подобное имя, я, право, не могу понять.

- По-видимому, оно было лучше ее собственного.

- Вот как? Мне приходилось слышать про ирландца, который обменялся одеждой с огородным пугалом. Не берусь судить, какое имя более благородно английского епископа или немецкого барона.

- Милорд! - покричал его собеседник, вскакивая и прижимая руку к большой звезде у себя на груди. - Вы забываете, что я тоже барон и кавалер ордена...

- Шпоры Священной Римской Империи! Ничуть не забываю, любезный кавалер и барон! Вы не хотите еще вина? Так мы встретимся сегодня вечером у госпожи Бернштейн.

Кавалер ордена Шпоры и барон встал из-за стола, пошарил в вышитом кармане, словно в поисках монеты для полового, который подал ему большую, отделанную галуном шляпу, затем, взмахнув кружевной манжетой и рукой в сверкающих перстнях, сделал ему знак посторониться и величественно вышел из залы.

Только когда тот, кого называли милордом, заговорил о вдове епископа и супруге немецкого барона, Гарри Уорингтон наконец понял, что предметом беседы этих двух джентльменов служат его тетушка и он сам. Однако прежде, чем он окончательно в этом уверился, один из них покинул залу, а другой повернулся к двум молодым джентльменам и сказал: - Какой пройдоха! Все, что я говорил о Бернштейне, относится raulato nomine {С заменой имени (лат.).} и к нему. Он всегда был шпионом и плутом. Он менял веру уж не помню сколько раз. По моему настоянию его выслали из Гааги, когда я был там послом, и мне известно, что в Вене он был бит тростью.

- Не понимаю, как может лорд Честерфилд поддерживать знакомство с подобным негодяем! - воскликнул Гарри. Молодые люди оглянулись на него, но, к его удивлению, вельможа, которого он столь резко перебил, и не подумал прервать свою речь.

- Второго такого fieffe coquin {Отъявленного негодяя (франц.).}, как Польниц, не отыскать. Благодарение небу, он оставил мне мою табакерку! Вы смеетесь? Мошенник вполне способен украсть ее. - Милорд не сомневался, что молодые люди смеются его шутке.

- Вы совершенно правы, - сказал один из обедающих, поворачиваясь к мистеру Уорингтону, - хотя я и не знаю, какое вам, прошу прощения, до этого дело. Милорд будет играть с любым, кто его пригласит. Не тревожьтесь - он глух как пень и не слышал ни одного вашего слова: вот почему милорд будет играть с любым, кто положит перед ним колоду карт, и вот почему он не брезгует обществом этого мошенника.

- Черт побери, я знаю и других вельмож, которые не слишком-то разборчивы в знакомствах, - заметил мистер Джек.

- Ты имеешь в виду меня и мое знакомство с тобой? Видишь ли, мой милый, я всегда знаю, с кем имею дело, и никому не удастся меня провести.

Не обратив ни малейшего внимания на гневную вспышку мистера Уорингтона, милорд разговаривал теперь с мосье Барбо на своем любимом французском языке и милостиво хвалил обед. Хозяин отвешивал поклон за поклоном; он был в восторге, что его превосходительство доволен и что он сам еще не забыл искусства, которое постигал в молодости в Ирландском королевстве его превосходительства. Сальми понравилось милорду? Он только что подал сальми молодому знатному американцу напротив, джентльмену из Виргинии...

- Кому?! - Бледное лицо милорда на миг покраснело, когда он задал этот вопрос и посмотрел на Гарри Уорингтона, сидевшего напротив.

- Молодому джентльмену из Виргинии, который только что прибыл в Танбридж и в совершенстве владеет нашим прекрасным языком, - сказал мосье Барбо, надеясь с помощью этого комплимента убить двух зайцев.

- И которому ваше сиятельство ответит за выражения, оскорбительные для моей семьи и произнесенные в присутствии этих джентльменов, - прокричал мистер Уорингтон громовым голосом, твердо решив, что на этот раз обидчик его услышит.

- Подойдите и крикните ему прямо в ухо - тогда он, быть может, вас услышит, - посоветовал один из молодых людей.

- Я постараюсь, чтобы его сиятельство так или иначе меня понял, - с достоинством произнес мистер Уорингтон. - И не потерплю, чтобы он или кто-нибудь иной чернил моих родственников в моем присутствии!

Низенький вельможа напротив Гарри не слышал пи единого его слова, но воспользовался этим временем, чтобы подготовить собственную речь. Он встал, раза два провел платком по губам и оперся о стол изящными тонкими пальцами.

- Милостивый государь, - сказал он, - даю вам слово джентльмена, что я не знал, в чьем присутствии я говорю, и, очевидно, мой собеседник, мосье де Польниц, также не знаком с вами. Знай же я, кто вы такой, то, поверьте, я ни в коем случае не произнес бы ни единого слова, которое могло бы задеть вас. Я приношу вам мои оправдания и извинения перед присутствующими здесь лордом Марчем и мистером Моррисом.

На это мистер Уорингтон мог только поклониться и пробормотать несколько вежливых слов, после чего милорд, сделав вид, будто прекрасно их расслышал, отвесил Гарри еще один глубокий поклон, сказал, что будет иметь честь посетить мистера Уорингтона, и, кивнув молодым людям, покинул залу.

^TГлава XXVI,^U

в которой мы оказались очень далеко от Окхерста

В пределах владений трактира \"Белый Конь\", под самым окном большой залы, простиралась лужайка для игры в шары, где стояло несколько столиков, за которыми можно было выпить пуншу или чаю. Когда трое молодых джентльменов почти одновременно кончили обедать, мистер Моррис предложил выйти на лужайку, чтобы в прохладе распить бутылочку.

- Джек Моррис готов отправиться в тартарары, лишь бы придраться к случаю, чтобы еще раз выпить, - заметил милорд.

После чего Джек заявил, что каждый джентльмен идет к погибели своим путем. И он не отрицает, что его слабость - вино.

- Путь лорда Честерфилда устлан зеленым сукном, - отозвался лорд Марч. - Его сиятельство жить не может без карт и костей.

- Милорда Марча одолевает не один бес, а несколько. Он любит карты, он любит скачки, он любит пари, он любит пить, он любит есть, он любит деньги, он любит женщин, - познакомившись с его сиятельством, вы попали в дурное общество, мистер Уорингтон. Он сыграет с вами на каждый акр, который есть у вас в Виргинии.

- С величайшим удовольствием, мистер Уорингтон, - вмешался милорд.

- И на весь ваш табак, и на все ваши пряности, и на всех ваших рабов, и волов, и ослов, и на все, что только у вас есть.

- Не начать ли нам сейчас? Джек, вы никогда не выходите из дома без стаканчика с костями и пробочника. Я сыграю с мистером Уорингтоном, на что он пожелает.

- К сожалению, милорд, табак, рыба и ослы и волы мне не принадлежат. Я только что достиг совершеннолетия, а моя матушка старше меня лет на двадцать, не больше, и, без сомнения, может прожить дольше, чем я.

- Держу пари, что вы ее переживете. Я уплачу вам сейчас, а после ее смерти вы вернете мне эту сумму в четырехкратном размере. И я готов сейчас же поставить хорошие деньги против вашего виргинского поместья, когда оно перейдет к вам после кончины вашей матушки. Как оно называется?

- Каслвуд.

- Говорят, настоящее княжество. Держу пари, что здешние сплетники преувеличили его богатства в десять раз, не меньше. А почему вашему имению дали такое название? Или вы в родстве с лордом Каслвудом? Постойте-постойте, я знаю... миледи ваша матушка - дочь истинного главы рода. В пятнадцатом году он поставил на битую карту. Я десятки раз слышал его историю от моей старушки герцогини. Она знавала вашего деда. Он был приятелем Аддисона, и Стиля, и Попа, и, наверное, Мильтона, и всех прочих умников. Жаль, что он не остался дома и не отправил на плантации младшую ветвь семьи.

- Я только что гостил в Каслвуде у моего кузена, - заметил мистер Уорингтон.

- Гм! А вы с ним играли? Он любит и карты и кости.

- Нет. Только с дамами, по шесть пенсов.

- Тем лучше для вас обоих. Но с Уиллом Эсмондом, если он был дома, вы играли. Ставлю десять против одного, что с Уиллом Эсмондом вы играли!

Гарри покраснел и признался, что по вечерам они с кузеном иногда играли в карты.

- А Том Сэмпсон, их капеллан? - воскликнул Джек. - Он тоже был там? Бьюсь об заклад, что Том был у вас третьим, а если вы играли против Тома и Уилла Эсмонда вместе, то да помилует вас бог!

- По правде говоря, я обыграл их обоих, - сказал мистер Уорингтон.

- И они расплатились? Бывают же в мире чудеса!

- О чудесах я ничего не говорил, - ответил мистер Гарри, улыбнувшись и прихлебывая вино.

- А вы умеете молчать - volto sciolto {С безразличным видом (итал.).}, э, мистер Уорингтон? - сказал милорд.

- Прошу прощения, - заявил прямолинейный Гарри. - Кроме родного языка, я еще немного знаю французский, и только.

- Лорд Марч изучал итальянский язык в Опере, и уроки обошлись ему недешево, - объяснил Джек Моррис. - Нам надо показать ему Оперу, верно, Марч?

- А надо ли, Моррис? - спросил милорд, словно ему не слишком понравилась такая фамильярность.

На обоих джентльменах были одинаковые маленькие парики без пудры, синие сюртуки с серебряными пуговицами, лосины, сапоги для верховой езды и маленькие шляпы с узким галуном, - ничто не выдавало в них щеголей.

- Опера меня не очень манит, милорд, - сказал Гарри, все больше оживляясь от вина. - Но мне хотелось бы побывать в Ньюмаркете и посмотреть хорошую английскую охоту.

- Мы покажем вам и Ньюмаркет и охоту, сэр. Вы хороший наездник?

- По-моему, недурной, - ответил Гарри. - Кроме того, я неплохо стреляю, и прыгаю тоже,

- А сколько вы весите? Держу цари, что мы весим одинаково или я больше. Держу пари, что Джек Моррис побьет вас в стрельбе по птицам и по мишени с двадцати пяти шагов. Держу пари, что я прыгну дальше вас на ровной земле... вот здесь, на лужайке!

- Я не знаю, как стреляет мистер Моррис - ведь я никогда вас не видел, господа, - но я принимаю ваши пари по вашим ставкам, милорд! - воскликнул Гарри, который к этому времени совсем оживился от бургундского.

- По двадцать пять фунтов каждое! - объявил милорд.

- Идет! - воскликнули оба. Молодой виргинец считал, что ради чести родного края не должен отказываться ни от одного пари, которое ему предлагают.

- Последнее пари мы можем разыграть сейчас же, если вы еще твердо держитесь на ногах, - сказал милорд, вскочил со стула, потянулся и посмотрел на сухую пыльную траву. Он снял сапоги, сбросил сюртук и жилет и, швырнув их на землю, застегнул пояс потуже.

Гарри относился к своей одежде с гораздо большим уважением. На нем был его лучший костюм. Он снял свой бархатный кафтан и камзол, тщательно их сложил и, заметив, что все столики вокруг залиты вином, через открытую дверь вернулся в залу, намереваясь положить свою одежду на чистый стол.

Там уже обедал новый посетитель. Это был не кто иной, как мистер Вулф, перед которым стоял цыпленок с салатом и скромная пинта пива. Гарри был в превосходнейшем расположении духа. Он сообщил полковнику, что держит пари с лордом Марчем - не хочет ли полковник Вулф войти с ним в долю? Полковник Вулф ответил, что он слишком беден, чтобы держать пари. Но, может быть, он выйдет на лужайку и будет свидетелем? С большим удовольствием. И, поставив стакан, полковник Вулф вышел на лужайку вслед за своим юным другом.

- Что это за рыжий мужлан с постной физиономией? - осведомился Джек Моррис, который также испытывал живящее влияние бургундского.

Мистер Уорингтои сообщил, что это полковник двадцатого полка Вулф.

- Ваш покорный слуга, господа, - сказал полковник с сухим военным поклоном.

- Впервые в жизни вижу такую фигуру! - воскликнул Джек Моррис. - А вы, Марч?

- Прошу прощения, вы, кажется, сказали \"Марч\"? - спросил полковник с очень удивленным видом.

- Я граф Марч, к вашим услугам, полковник Вулф, - сказал молодой вельможа с поклоном. - Мой друг, мистер Моррис, так накоротке со мной, что после обеда мы делаемся точно братья.

\"Почему этого не слышит весь Танбридж-Уэлз!\" - подумал Моррис и пришел в такое восхищение, что воскликнул:

- Держу два против одного за милорда!

- Идет! - отозвался мистер Уорингтон, и восторженному Джеку пришлось повторить \"идет!\".

- Примите его пари, полковник, - шепнул Гарри своему другу.

Но полковник ответил, что его средства не позволяют ему проигрывать, а поэтому он не должен рассчитывать и на выигрыш.

- Я вижу, что вы уже выиграли одно из наших пари, мистер Уорингтон, заметил лорд Марч. - Я выше вас дюйма на два, но вы шире в плечах.

- Вздор, милейший Уилл! Готов держать с вами пари, что вы весите вдвое больше него, - воскликнул Джек Моррис.

- Идет, Джек! - со смехом ответил милорд. - Все пари по двадцать пять фунтов. Вы принимаете это его пари, мистер Уорингтон?

- Нет, мой милый... хватит и одного, - сказал Джек.

- Прекрасно, мой милый, - ответил милорд. - А сейчас мы займемся нашим последним пари.

Гарри, облаченный в лучшие свои шелковые чулки, черные атласные штаны и изящные гетры, в отличие от своего противника, не решился спять башмаки, впрочем, тяжелые сапоги со шпорами, которые были на том, меньше всего подходили для состязания в прыжках. Перед ними была ровная полоса дерна ярдов в тридцать в длину, так что места хватало и для разбега и для прыжка. Лужайку окаймляла усыпанная песком дорожка, за которой находилась ограда и ворота с вывеской - на лазурном поле между двумя кеглями ганноверский белый копь в прыжке, а вместо девиза фамилия хозяина и название вышеупомянутого животного.

Друг лорда Марча положил на землю платок, указывавший место, откуда соперники должны были прыгать, а мистер Вулф встал по другую сторону лужайки, чтобы отмечать длину их прыжков.

\"Милорд прыгал первым, - сообщил мистер Уорингтон в письме, адресованном миссис Маунтин, Каслвуд, Виргиния, которое сохранилось до наших дней. - Он хотел, чтобы начал я, но я вспомнил историю про сражение при Фантенуа, которую часто рассказывал мой любимый Джордж, и сказал: \"Monseigneur le Comte, tirez le premier, s\'il voua play {Господин граф, стреляйте первым, пожалуйста (франц.).}. И он прыгнул в одних чулках, а я в честь Старой Виргинии имел удавольстие побить его сиятельство больше, чем на два фута, и имено на два фута девять дюймов, потому, что я прыгнул на двадцать один фут три дюйма по мерке троктирщика, а его сиятельство только на восемнадцать футов шесть дюймов. Я уже до этого выиграл у него парри по поводу нашего веса (я ведь сразу увидел, что он весит меньше). Так что он и мистер Джек заплатили мне свои два проигрыша. Передай матушке мой самый почтительный поклон - она на меня не рассердится, потому что я держал парри ради чести Старого Доминиона, а мой противник был знатный вельможа; у него у самого есть два граффства, а после смерти отца он будет герцогом. Парри тут в большой моде, и все молодые арестакраты и светские люди держат парри с утра до вечера.

Я сказал им, - может быть, напрасно, - что у нас в Виргинии есть джентльмен, который прыгает дальше меня на добрый фут, а когда они спросили, кто это, и я ответил, что полковник Дж. Вашингтон, - это же правда, ты знаешь, и побить меня может он один и в своем граффстве и в моем, - то мистер Вулф стал меня без конца расспрашивать про полковника Дж. В. и сказал, что слышал о нем, и говорил про неудачную прошлогоднюю икспидицию так, словно знал там каждый дюйм земли, и еще он знал названия всех наших рек, только Потомак назвал \"Потамаком\", и мы все очень смеялись. Лорд Марч другой его титул лорд Раглен - совсем не агарчился из-за проигрыша, и он с его приятелем отдали мне деньги из своих кошельков, что пришлось очень кстати, потому что мой совсем опустел после того, как я одарил слуг кузена Каслвуда и купил лошадь в Окхерсте, и мне иначе пришлось бы снова обратиться за деньгами к лондонскому или бристольскому агенту моей досточтимой матушки\".

Когда состязание окончилось, четверо джентльменов вышли из сада \"Белого Коня\" на Променад, где к этому времени собралось немало гуляющих, по чьему адресу мистер Джек, человек непосредственный и откровенный и к тому же наделенный весьма громким голосом, принялся отпускать замечания, далеко не всегда лестные. Когда же шутил лорд Марч, - а его сиятельство на шутки не скупился, - мистер Джек гомерически хохотал.

- Ха-ха-ха! О, господи! Милейший граф, ваше сиятельство, дорогой мой, вы меня убьете!

\"Прямо казалось, будто он хочет, - писал проницательный Гарри миссис Маунтин, - чтобы все знали, что его друг и собеседник - графф!\"

Мимо них, надо сказать, дефилировало самое разнообразное общество. Мосье Польниц, одетый не более пышно, чем за обедом, улыбнулся им и взмахнул огромной шляпой, отделанной позументом и грязноватыми перьями. Затем молодым людям поклонился лорд Честерфилд в кафтане жемчужного цвета, при синей ленте и звезде.

- Готов поставить на старикана против всего королевства, да и Франции тоже, что в умении снимать шляпу с ним не сравнится никто! - заметил лорд Марч. - Он не менял ее фасона уже лет двадцать. Вон поглядите! Опять снята! А видите этого неуклюжего рябого мужлана с табачной физиономией, который в ответ только прикоснулся к своей касторовой шляпе? Черт бы побрал его наглость! Вы знаете, кто он?

- Нет, чтоб он провалился ко всем чертям! А кто это, Марч? - с проклятием осведомился Джек.

- Некий Джонсон, составитель словаря, о котором лорд Честерфилд, когда этот лексикон должен был выйти, написал несколько превосходных заметок, - он покровительствовал этому невеже. Я знаю, что заметки были превосходные. Так говорит Хорри Уолпол, а он в таких вещах разбирается. Черт бы побрал этого наглого учителишку!

- Таких надо сажать в колодки и выставлять у позорного столба! загремел Джек.

- А толстяк, с которым он прогуливается, тоже один из этих писак печатник по фамилии Ричардсон, он написал \"Клариссу\".

- Боже великий! Неужели, милорд, это великий Ричардсон? Автор \"Клариссы\"? - в один голос воскликнули полковник Вулф и мистер Уорингтон.

Гарри бросился вперед, чтобы получше рассмотреть старика, который, переваливаясь, шел по аллее в сопровождении роя восхищенных дам.

- Ах, любезный сэр! - говорила одна из них. - Вы слишком велики и хороши для этого мира; но, конечно, вы были посланы наставить его в добродетели!

- О дражайшая мисс Мулсо! Но кто наставит наставника? - спросил добросердечный старый толстячок, поднимая к небу ласковое круглое лицо. - И у него есть свои недостатки и заблуждения. Даже возраст и опытность не мешают ему споты.... Боже мой, мистер Джонсон! Прошу прощения, я, кажется, наступил вам на мозоль!

- Совершенно верно, сударь: вы наступили мне на мозоль и получили прощение, - ответил мистер Джонсон и продолжал бормотать какие-то стихи, уставясь в землю, заложив руки за спину и раскачиваясь так, что по временам его внушительная трость оказывалась в опасной близости от честных кротких глаз его собрата по перу.

- Они видят не слишком хорошо, милейшая мисс Мулсо, - сказал тот, вновь обращаясь к молодой девице, - но все же я предпочту держать плеть моих ресниц подальше от обуха мистера Джонсона. Ваш слуга, сударь! - Тут он снял шляпу и отвесил низкий поклон мистеру Уорингтону, который, залившись румянцем, приветствовал прославленного писателя и поспешил скрыться в толпе. Прославленный писатель привык к поклонению. Еще никогда человеческое тщеславие не раздувалось столь нежным ветерком. Восхищенные старые девы осыпали его чаинками и кадили ему кофейниками. Матроны лобызали туфли, которые вышивали для него. Вокруг его ночного колпака сиял ореол добродетели. Было время, когда вся Европа волновалась, вздыхала, восторгалась, трепетала и лила слезы над страницами этого бессмертного, низенького, доброго человека с круглым животиком. Гарри вернулся к своим спутникам, весь сияя и полный гордости, потому что великий человек ответил на его приветствие.

- Ах! - сказал он. - Я очень рад, милорд, что увидел его.

- Увидели его? Да, черт побери, вы, наверное, можете его видеть хоть каждый день у него в печатне, - заметил Джек со смехом.

- Мой брат говорил, что он и мистер Фильдинг, если я не перепутал фамилию, - самые великие гении Англии, и часто повторял, что первое свое паломничество, когда мы приедем в Европу, он совершит к мистеру Ричардсону! - воскликнул Гарри, всегда готовый горячо встать на защиту мнения своего самого любимого друга.

- Ваш брат говорил, как подобает мужчине! - воскликнул и полковник Вулф, чье бледное лицо также вспыхнуло. - Я скорее предпочел бы стать гением, чем пэром королевства!

- У всякого свой вкус, полковник, - ответил милорд, которого все это чрезвычайно позабавило. - Ваша пылкость - я не хочу сказать ничего обидного! - так освежающа! Даю вам слово чести.

- Она освежила и меня, черт побери! Удивительно освежила! - подхватил Джек.

- Ну, вот видите - и Джека тоже. Она освежила и Джека. Послушай, Джек, кем ты предпочел бы стать - стариком-печатником, который написал историю про какую-то дуру и ее соблазнителя, или пэром с десятью тысячами дохода?

- Марч... милорд Марч, вы считаете меня болваном? - осведомился Джек плаксивым голосом. - Чем я заслужил от вас такое поношение?

- Я же предпочту честь почестям и талант - богатству. Я предпочту сам заслужить громкое имя, а не унаследовать его от отца, хотя, благодарение богу, мой отец носит честное, ничем не запятнанное имя, - ответил молодой полковник. - Но прошу извинить меня, господа! - И, поспешно им поклонившись, он бросился навстречу двум дамам - старой и молодой, которых сопровождал пожилой джентльмен.

- Это красавица мисс Лоутер. Теперь я вспомнил! - сказал милорд. Глядите, он взял ее под руку! По слухам, они помолвлены.

- Неужто этот мужлан помолвлен с девицей из рода Лоутеров? - вскричал Джек. - Черт побери, к чему мы идем со всеми этими печатниками, отставными прапорщиками, учителишками и прочим сбродом!

В эту минуту автор лексикона, не выказавший никакого желания поклониться лорду Честерфилду, когда этот знаменитый вельможа учтиво его приветствовал, почтительно склонился почти до земли перед краснолицым толстяком в большой круглой шляпе и в мантии, который теперь появился на Променаде. Это был милорд епископ Солсбервйский, не без самодовольства выставлявший напоказ синюю ленту и звезду Подвязки, какового благородного ордена он был прелатом.

Доктор Джонсон держал шляпу в руках все время, пока беседовал с доктором Гилбертом, а тот наговорил много весьма лестных и похвальных слов мистеру Ричардсону, утверждая, что он - столп добродетели, проповедник истинной нравственности и оплот религии, в чем честный печатник и сам нимало не сомневался.

Пусть ни одна юная барышня, наслушавшись этих похвал, не торопится к книжному шкафу дедушки и опрометчиво не снимает с полки \"Клариссу\". Ей не доставят удовольствия эти тома, хотя сто лет назад над ними трепетали и плакали ее прелестные прабабушки, священники рекомендовали их с кафедр своим прихожанам и они вызывали восторг всей Европы. Хотел бы я знать, добродетельнее ли ваши женщины своих бабушек или просто чопорнее их? Если верно первое, то в этом случае мисс Смит из Нью-Йорка, несомненно, более скромна и благовоспитанна, чем мисс Смит из Лондона, ибо последняя еще же смущается, говоря, что у столов, роялей и жареной птицы есть ножки. О мой верный, добрый старый Сэмюел Ричардсон! Ведомо ли тебе в Аиде, что твои превосходные романы пылятся в дальних углах и нашим дочерям так же не дозволяется читать \"Клариссу\", как и \"Тома Джонса\"? Восстань, Сэмюел, и примирись со своим собратом, которого при жизни ты так горячо ненавидел. Кто знает, через сто лет, возможно, нынешние романы будут храниться под замком и вызывать краску на хорошеньких щечках юных девиц.

- А что это за странная особа в высоком головном уборе времен моей бабушки разговаривает сейчас с мистером Ричардсоном? - осведомился Гарри, когда вычурно одетая дама подошла к склонившемуся в поклоне печатнику и, сделав реверанс, сказала ему какой-то комплимент.

Джек Моррис тревожно ткнул Гарри в бок рукояткой своего хлыста. Лорд Марч засмеялся.

- Эта странная особа - моя досточтимая родственница Катарина герцогиня Дуврская, герцогиня Куинсберри, к вашим услугам, мистер Уорингтон. Когда-то она была знаменитой красавицей! С, тех пор она сильно изменилась, не правда ли? Настоящая дряхлая горгона! Она большая покровительница всяких писак, и когда эта карга была молода, они даже воспевали ее в стихах.

Граф оставил своих друзей и направился к старой герцогине, а Джек Моррис объяснил мистеру Уорингтону, что после смерти герцога лорд Марч и Рагяен унаследует титулы своего родственника.

- Наверное, - сказал Гарри простодушно, - его сиятельство приехал сюда, сопровождая свою родственницу?

Джек громко расхохотался.

- А, да! Вот именно! Без всяких сомнений! - сказал он. - Неужели, мой милый, вы ничего не слышали про малютку-танцовщицу из Оперы?

- Я совсем недавно приехал в Англию, мистер Моррис, - с улыбкой ответил Гарри. - А в Виргинии, признаюсь, мы редко получаем новости о малютках-танцовщицах из Оперы.

К счастью для нас, тайна малютки-танцовщицы так и не была раскрыта, ибо разговор молодых людей прервало появление дамы в алом плаще с капюшоном и в шляпе, весьма похожей на те очаровательные головные уборы, которые вновь вошли в моду сто лет спустя после описываемых нами событий. Дама эта сделала реверанс обоим джентльменам, и они поклонились в ответ. Подойдя к Гарри, она, к его удивлению, протянула ему руку.

- Неужели вы уже успели забыть меня, мистер Уорингтон? - спросила она.

И шляпа Гарри тотчас слетела с его головы. Он вздрогнул, покраснел и воскликнул \"боже великий!\" так, словно силы небесные сотворили какое-то чудо. Это была леди Мария, которая вышла прогуляться. А он совсем забыл про нее! Она, сказать по правде, настолько полно изгладилась из памяти молодого джентльмена, что ее внезапное возвращение туда и появление перед ним во плоти совсем ошеломило мистера Уорингтона и вызвало на его щеках виноватую краску.

Да. Он совсем про нее не вспоминал! Неделю назад - год, сто лет назад, как казалось ему теперь, - он не удивлялся, где бы ее ни встречал. Тогда она возникала из-за темной купы кустов, проходила по зеленым лужайкам, медлила на лестницах и в коридорах, реяла в его снах - и днем и ночью, и наяву и в грезах он привык постоянно видеть ее. Неделю назад его сердце билось при мысли о ней. Неделю назад он не успевал проснуться, как ему уже улыбался ее образ. Его любовь была безжалостно убита всего лишь в прошлый вторник, а он не только перестал ее оплакивать, но и совсем о ней забыл!

- Может быть, вы немного пройдетесь со мной? - спросила леди Мария. Или вы предпочтете слушать музыку? Наверное, музыка вам будет приятнее.

- Вы знаете, - сказал Гарри, - что я не очень люблю музыку и она мне нравится, только когда... (он вспомнил вечерний псалом)... когда играете вы.

При этих словах он опять багрово покраснел, чувствуя, что гнусно лжет.

Бедная леди Мария сама взволновалась, заметив трепет и волнение своего юного собеседника. Боже милостивый! Неужели эта робость, это смущение означают, что она ошиблась и юноша по-прежнему ей верен?

- Дайте я обопрусь о вашу руку, и погуляем, - сказала она, делая реверанс его спутникам. - Тетушка после обеда уснула.

Гарри оставалось только предложить ей руку и прижать к сердцу ручку, легко коснувшуюся его локтя. Мария сделала еще один реверанс спутникам Гарри, склонившимся в поклоне, и удалилась со своим призом. И в горе, и в бешенстве, и в страдании, и в ревнивых муках женщина, даже безжалостно покинутая, не забывает улыбаться, делать реверансы, любезничать, притворяться. С какой решимостью соблюдают они правила хорошего тона - у них всегда найдется приветливое слово, кивок, ласковый вопрос или ответ для случайного знакомого, который, ни о чем не подозревая, врывается в самый разгар трагедии, роняет одно-два тонких замечания (счастливый самодовольный бездельник!) и идет дальше своей дорогой. Он идет своей дорогой и думает, что его слова доставили ей большое удовольствие. \"А моя шутка была на редкость удачна. Право же, леди Мария посматривает на меня очень благосклонно, а она чертовски недурна, чертовски!\" О, воплощенное самодовольство! Именно так обстояло дело с Джеком Моррисом, и именно это думал он, пока шел под руку со своим благородным другом, воображая, будто все светское общество Танбриджа не сводит с него глаз. Он отпустил несколько блистательных замечаний о том, какой редчайшей сдачей был отмечен карточный вечер леди Тузингтон накануне, а леди Мария ответила очень любезно и впопад, и посему Джек удалился чрезвычайно довольный.

Глупец! Я утверждаю, что мы ничего ни о ком не знаем (впрочем, вот это я знаю, и с каждым днем все тверже). Вы с улыбкой являетесь навестить вашу новую знакомую миссис А. и ее очаровательное семейство? Вы расшаркиваетесь в изящной гостиной мистера и миссис Б.? Знайте же, что, бредя по пути жизни, вы то и дело попираете грубой, неуклюжей ногой безмолвные невидимые раны кровоточащих трагедий. Быть может, все чуланы в доме миссис Б. набиты скелетами. Загляните-ка под подушку софы. Точно ли это куколка младшей дочки или рука задушенного Амура? Как по-вашему, что за пепел остывает в камине? Весьма возможно, что перед вашим приходом тут свершился обряд сати: верное сердце было предано огню на бесчувственном трупе, и вы смотрите сейчас на cineri doloso {Пепел, скрывающий в себе огонь (лат.).}. Вы видите, как Б. и его супруга встречают гостей, приглашенных к обеду. Всеблагие силы! А вы знаете, что букетик, приколотый к ее платью, - это знак капитану В. и его ждет записка под бронзовым Шекспиром на каминной полке в кабинете? И вот тут вы подходите и говорите миссис Б. необыкновенно удачную фразу (как кажется вам) о нынешней погоде (ах, умница!), или о последнем званом вечере леди Д. (ах, светский лев!), или о милых детках в их спаленке (ах, вкрадчивый плут!). Во имя неба и земли, дорогой сэр! Откуда вы знаете, что Б. не собирается в этот же вечер вышвырнуть всех деток в окно их спаленки или что его супруга не решила навсегда покинуть их и бежать с капитаном? Откуда вы знаете, что эти лакеи - не переодетые судебные приставы? Что тот внушительный дворецкий (подлинный скелет) - не служащий закладчика? И что на блюдах под крышками не покоятся вареные и жареные скелеты? Посмотрите-ка, из-под скатерти торчат их ноги. Осторожней ставьте ваши прелестные туфельки, сударыня, не то вы сломаете ребро-другое. Обратите внимание на бабочку \"мертвая голова\", которая порхает над цветами. Взгляните на белесые саваны в мерцании восковых свечей! Я знаю, это древняя история, а нынешний проповедник уже пятьсот раз до этого кричал о суете сует. Но я не могу не возвращаться к этой теме и не вопиять в тоске - и особенно удрученно, когда я вижу мертвую любовь, прикованную к любви живой. Ха! Я поднимаю голову от письменного стола и гляжу на улицу - вон мистер и миссис Г. возвращаются с прогулки по Кенсингтонскому саду. Как нежно она опирается на его руку, какой веселый и счастливый у него вид, как радостно резвятся вокруг них дети! Мой бедный, милый, одураченный мистер Г. - в мире есть не только Кенсингтонский сад, но и Риджент-парк. Входи же, ласковая обманщица! С улыбкой ставь перед ним за обедом его любимые кушанья. Показывай ему прописи детей и отзывы их наставников. Иди со старшей дочкой к роялю, разыгрывайте в четыре руки свои бесхитростные пиесы и воображайте себя счастливыми!

Вон Гарри и Мария совершают вечернюю прогулку по лугу, за пределами городка, который теперь очнулся от послеобеденного сна: улицы наполняются ЛЮДБМИ, играет музыка. Мария знает, что госпожа Бернштейн пробуждается, когда раздается музыка, и, прежде чем зажгутся свечи, она должна поспешить к чайному столику и картам. Но пусть! Эта минута - ее минута. Быть может, моя любовь умерла, но настал миг склонить колени на ее могиле и помолиться. Он, несомненно, совсем забыл про нее - он вздрогнул и даже не узнал ее. Он смеялся и болтал с Джеком Моррисом и лордом Марчем. Он на двадцать лет моложе ее. Но пусть! Сегодня - это сегодня, и в нем мы все равны. Этот миг принадлежит нам. Так погуляем же по лугу, Гарри. Она идет, хотя и полна мертвящей уверенности: сейчас он скажет ей, что между ними все кончено и что он любит темноволосую девушку, которую она видела в Окхерете.

^TГлава XXVII^U

Plenum opus aleae {Труд, полный риска (лат.).}

- Расскажите мне, дитя, об этих детках, которые резвились в доме, куда вас внесли, бедный мальчик, после вашего ужасного падения, - начала Мария, когда они вышли на луг. - О, это падение, Гарри! Я думала, что умру, когда увидела, что случилось! Не нужно так прижимать мой локоть. Вы ведь знаете, что я для вас ничего не значу.

- Это самые лучшие, самые добрые, самые милые люди на свете! воскликнул мистер Уорингтон. - Миссис Ламберт была подругой моей матери, когда она училась в Европе. Полковник Ламберт благороднейший джентльмен, и где только он не служил! Он воевал в Шотландии под командой его высочества, и во Фландрии, и на Минорке. Родные отец и мать не могли бы нежнее обо мне заботиться. Как мне выразить им мою благодарность? Я хотел бы сделать им подарок. Я должен сделать им подарок! - объявил Гарри, сунув руку в карман, где покоились хрустящие трофеи, отобранные у Морриса и Марча.

- Мы можем зайти в игрушечную лавку и купить две куклы для детей, сказала леди Мария. - Вы обидите родителей, если предложите им плату за их доброту.

- Куклы для Тео и Эстер! Неужели вам все женщины моложе сорока лет кажутся маленькими девочками, Мария? (Локоть под рукой Гарри, быть может, дрогнул - чуть-чуть). Поверьте, мисс Эстер совеем не считает себя ребенком, а мисс Тео старше сестры. Они знают множество языков. И они прочли уж не знаю сколько книг - целые груды. Они играют на клавесине и прелестно поют, а Тео сочиняет и поет собственные песни.

- Неужели! Но я их почти не видела. Они мне показались совсем девочками. У них очень детский вид. Мне и в голову не пришло, что они наделены всеми этими совершенствами, - поистине новое чудо света.

- Ну вот, вы, женщины, всегда так! Дома, если мне или Джорджу случалось похвалить какую-нибудь женщину, миссис Эсмонд, да и Маунтин тоже, непременно начинали выискивать в ней недостатки! - воскликнул Гарри.

- Право, я не способна находить недостатки в тех, кто был добр к вам, мистер Уорингтон, - вздохнула Мария. - Но ведь вы не будете сердиться на меня, если я и питала к ним зависть потому, что они могли ухаживать за вами, когда вы были ранены и больны, а я... я должна была покинуть вас?

- Дражайшая, добрейшая Мария!

- Нет, Гарри! Я не дражайшая и не добрейшая. И вам незачем, сэр, оказывать мне столь пылкие знаки внимания. Взгляните! Вон идет ваш негр с дюжиной других ливрейных бестий. Мерзкие создания напьются в чайном павильоне по образу и подобию своих господ. Этот ужасный мистер Моррис был совсем пьян, когда я подошла к вам и так вас напугала.

- Я только что выиграл у них обоих большие пари. Что вам подарить, дорогая кузина?

И Гарри рассказал о своих недавних славных победах. Он был в превосходном настроении, он смеялся и немножко хвастал.

- Ради чести Виргинии я решил им показать, что такое настоящие прыжки, - сказал он. - Мне бы только поупражняться, и я смогу прыгнуть еще фута на два дальше.

Мария была довольна победами своего молодого рыцаря.

- Но берегитесь карточной игры, дитя! - сказала она. - Вы ведь знаете, что карты погубили нашу семью. Мой брат Каслвуд, Уилл, наш бедный отец, наша тетушка, даже леди Каслвуд - все они стали жертвами азарта. А лорд Марч ужасный игрок и самый удачливый среди всех молодых аристократов.

- Ну, я не побоюсь его, да и его приятеля, мистера Джека Морриса, тоже, - ответил Гарри, вновь нащупывая восхитительные банкноты. - А во что играют у тетушки Бернштейн? Криббедж, бостон, штосе, вист, пикет, кадриль? Меня не пугает ни одна из этих игр! Часы бьют... Уже семь!

- Вам не терпится скорее сесть за игру, - сказала печальная Мария. - Вы скучаете, гуляя с вашей бедной кузиной! А еще недавно вам это нравилось.

- Молодость - это молодость, кузина! - воскликнул мистер Гарри, (вскидывая голову. - Молодому человеку надо повеселиться! - И он гордо зашагал рядом со своей спутницей, уверенный в себе, счастливый, полный предвкушения всяческих удовольствий.

Еще недавно ему действительно нравилось гулять с ней. Только вчера ему нравилось общество Тео, Эстер и доброй миссис Ламберт, но его манили также удовольствия, жизнь, веселье, желание блистать и покорять, и он, подобно многим другим юношам, жадно подносил к Губам чашу, не заботясь, какой головной болью придется ему расплачиваться за это поутру. Пока они с леди Марией беседовали, на открытой оркестровой эстраде у Променада повизгивали и пели скрипки, настраиваемые перед обычным вечерним концертом. Мария знала, что тетушка уже проснулась и ей пора возвращаться под иго рабства. Гарри не расспрашивал ее про это рабство, хотя мог бы про него догадаться, потрудись он хоть немного задуматься. Он нисколько не жалел свою кузину. Он просто о ней не думал. А ведь когда с ним приключилась беда, она страдала гораздо более жестоко, чем он. И она все время о нем думала, хотя и скрывала это за лицемерными улыбками, как в обычае у ее пола. Я полагаю, дражайшая миссис Гранди, вы считаете ее старой дурой? Неужели же вы думаете, что волосы под дурацким колпаком обязательно должны быть черными или каштановыми, а не седыми? Будьте снисходительнее к fredaines {Юношеским проказам (франц.).} наших зрелых лет, о вы, Минерва среди женщин! Но, может быть, вы так добродетельны и мудры, что вовсе не читаете романов. А я знаю одно: пора безумств наступает не только весной, но иногда и осенью, и я убедился (из наблюдений над собой и ближними), что цветы страсти продолжают заманчиво цвести до самых последних дней года.

Подобно светским родителям, торопящимся отослать на покой непоседливого ребенка, чтобы поскорее отбыть на званый вечер, госпожа Бернштейн и ее присные уложили солнце в постель еще засветло, задернули занавески и занялись своими картами и свечами, своим чаем, негусом и прочими напитками и закусками. Один портшез за другим доставлял к дверям баронессы более или менее накрашенных дам в мушках и парче. Туда же являлись джентльмены в парадных одеяниях. Звезда мистера Польница была самой большой, а его кафтан - самым раззолоченным. В гостиной баронессы лорд Марч и Раглен был совсем не похож на того молодого человека, с которым Гарри познакомился в \"Белом Коне\". Гладкий каштановый паричок уступил место напудренному серой пудрой пышному парику с кошельком, а жокейская куртка и кожаные штаны - щегольскому французскому костюму. Мистер Джек Моррис явился в точно таком же парике и в платье из той же материв и почти того же покроя, что у его сиятельства. Мистер Вулф также был здесь, ибо он сопровождал красавицу мисс Лоутер и ее тетушку, большую любительницу карт. Когда в гостиную вошла леди Мария Эсмонд, ее облик решительно опровергал то, что говорила о ней госпожа Бернштейн. Формы ее были прелестны, и платье отнюдь этого не скрывало. Ее шейка, от природы чрезвычайно белая, казалась совсем белоснежной от обвивавшей ее черной гофрированной ленты с драгоценной застежкой. Румянец на ее щеках был не ярче, чем у всех остальных дам, чьи розы совершенно открыто покупались в парфюмерных лавках. Одна-две искусно посаженных мушки должны были еще усилить ее чары. Обруч ее юбки нисколько не превосходил шириной железные приспособления, которыми обвешиваются дамы наших дней, и мы должны сказать, что ее наряд, хотя и нелепый кое в чем, в целом был очень приятен для глаза. Предположим, что наши дамы начнут носить браслеты на щиколотках и кольца в носу. Думаю, мы станем посмеиваться над этими украшениями, вовсе их не осуждая, а влюбленные будут спокойно приподнимать кольцо, чтобы открыть себе доступ к розовым губкам под ним.

Что до баронессы Бернштейн, то в парадном туалете она являла собой зрелище еще прекрасное и величественное, но в то же время грустное и даже страшное. Есть старые лица, в которых читается их прошлое, в то время как другие говорят лишь о безмятежности и покорности судьбе. Когда вокруг некоторых глаз начинают лучиться морщинки, огонь в них угасает навсегда, и они уже более не сверкают презрением, гневом или любовью; они глядят - и никто не тает под их сапфировыми взорами; они раскрываются - и никто не ослеплен. Моя прелестная юная читательница, если вы не столь совершенная красавица, как несравненная Линдамира, царица бала, если, вернувшись домой и опустившись на ложе сна, вы грустно вспоминаете, как вас приглашали два-три кавалера, а Линдамиру весь вечер окружала толпа вздыхателей, то утешьтесь мыслью о том, что у вас и в пятьдесят лет будет такое же милое и приятное лицо, как теперь, в восемнадцать. Вам не придется расстаться с вашей колесницей красоты, уступить ее другой, а самой до конца своих дней ходить пешком. Вам не придется отвыкать от фимиама, вы не будете с горечью наблюдать, как утрачивают цену ваши улыбки. Вы не узнаете предательства света, пыльная и мрачная паутина не затянет ваши некогда столь великолепные апартаменты, и в ваших печальных, пустых и заброшенных окнах не появится записочка: \"Сдается внаем\". Пусть величие не выпало на вашу долю, но зато вы не узнаете и боли утраты. Вам не дано будет сорить миллионами, но зато вас минует и банкротство.