— В чем он ошибается, Люк?

Большая, удобная, уютная и, что всегда для меня очень важно, – чистая. Без вылизанности, без назойливого педантизма, без показухи – просто очень аккуратная, прибранная квартира. Это как раз то, за что я всегда боролся с Шурой Плоткиным!

— У нас никогда ничего не было, мы о таком даже не думали. Мы, конечно, были близки, но в другом смысле. Она скорее была для меня как сестра.

Нет, нет, лично Шура был на самой что ни есть высоте – поразительно чистоплотен. Но его тошнило от необходимости класть вещи на место; ему было проще купить новые чашки, чем вымыть старые. Даже при редком наличии у нас денег Шура забывал оплатить телефон и квартиру, а потом бегал со взмыленной задницей по всяким чиновникам… Сдать белье в стирку было для него равносильно подвигу. Забрать белье из прачечной – покорение Космоса. Он утверждал, что все это ограничивает его Свободу, а этого он вынести не в силах!

— Развод — тяжелое испытание.

— Ты мне это говоришь?!

А \"священный\" бардак на его письменном столе, к которому даже я не имел право притрагиваться?!.. До сих пор у меня в ушах его крики – сплошные матюги – при поисках какой-нибудь фантастически важной бумажки, которую он сознательно спрятал куда-то, в святой уверенности, что ЭТО место он запомнил на всю оставшуюся жизнь. Сколько раз я был вынужден помогать ему находить эти бумаги!..

— Диана тебя разорила.

— Вижу, сплетни не прекратились. И что? У меня возникли финансовые проблемы, и поэтому я решил похитить Рэйни? Скажи своему отцу, что у него паранойя. Да, я женился не на той женщине. Но это не значит, что я способен на преступление.

Господи Боже мой, где ты, Шурик?..

Кимберли подошла к нему и, опустившись на корточки, заглянула Люку в глаза. С близкого расстояния она увидела новые морщинки на его лице и нездоровую бледность — результат многих бессонных ночей. Перед ней был человек, который страдал, но по-прежнему держал голову высоко и не сгибал спину.

И словно отвечая мне на мой вопрос, в башке у меня вдруг что-то щелкнуло – будто включилось… Появился неясный шум в ушах, раздались странные писки, трески, шорохи, и мне неожиданно показалось, что я услышал слабенький-слабенький голос Шуры:

— Мне очень жаль, — негромко сказала она.

– Мартышечка, родной мой… Я слышу тебя… Слышу!..

Люк пожал плечами:

– Шури-и-икИ! – заверещал я по-Щелдрейсовски. – Где ты? Я тут с ума схожу!.. Где ты, Шурик?!.. Только скажи – где… Я сейчас приеду!.. То есть приду… Прибегу!!! Где ты, Шура?!!

— Нам всем жаль.

– Не знаю… – прошелестел Шура. – Прости меня…

— Люк, ты знал, что Рэйни пила?

Но тут у меня в мозгу вдруг раздался невероятный грохот, и слабый далекий голос

— Да, знал. — Люк вздохнул и отхлебнул кофе. — Я позвонил Куинси, когда ее арестовали за вождение в нетрезвом виде. Правда, я не сказал ему, что это был уже второй раз. О первом я умолчал — понадеялся, что она одумается. Она не одумалась… и тогда я сделал то, что должен был сделать. С тех пор она со мной не разговаривает.

Шуры потонул в железном лязге и скрежете. Звук был такой же, как на автобане под Мюнхеном, когда мы с Водилой таранили своим огромным грузовиком \"Вольво\" микроавтобусик \"Тойота\", за рулем которого сидел симпатичнейший паренек, очень похожий на отличника старшеклассника, Алик. Один из самых страшных наемных убийц в Европе. Исполнитель \"заказов\" экстра-класса!

— Люк…

Секунду мне казалось, что от невероятного удара металл разрывается прямо у меня над головой, внутри ее, а потом все вдруг стихло, и через мертвую паузу я понял, что это всего лишь негромкий скрежет ключа, открывающего входную дверь квартиры…

— Рэйни сильная. Она справится. По крайней мере мне хочется в это верить.

А может, я уже действительно того?..

— Ты не знаешь, что могло случиться в тот вечер? Кто мог ее похитить?

Еще Шура говорил: \"Талант – это аномалия, Мартын. То есть явление ненормальное. А ты поразительно талантливый Кот! И я, кажется, тоже… Говорят – талантливый. Так что, если нам с тобой не повезет, – у нас прямая дорога на \"Пряжку\"…\"

Он покачал головой:

Это у нас в Питере такая больница для чокнутых придурков.

— Я думал об этом с того самого момента, как мне позвонила Шелли Аткинс. Конечно, в округе есть парни, которые не прочь зашибить деньгу не совсем законным способом. Но похищение с целью выкупа… Это серьезное преступление. Нужно все продумать, подготовить место, проводить много времени лицом к лицу с жертвой… Если честно, все наши слишком ленивы для этого. Им проще выращивать травку или открыть у себя на ферме подпольный завод по производству спирта. А что касается любителей насилия — грустно об этом говорить, но на этот случай у них есть жены.

Дверь отворилась, и в квартиру пулей влетела Рут. Она бросила сумку в кресло, стоявшее в прихожей у зеркала, и, не снимая куртки, заметалась по всей квартире, приговаривая:

– Салют, компаньерос! Мар-ТЫН, привет… Отоспался? Я на секунду… За наплечной кобурой, черт бы ее побрал!

Люк поморщился. Кимберли догадалась, о чем он подумал. На свете полным-полно подонков — а он, в общем-то неплохой человек, пришел в этот мир как будто лишь затем, чтобы быть обманутым женой.

Она ринулась в спальню, перерыла шкафы, рванулась к комоду и стала вытаскивать все ящики…

— Ты знаешь, где ее видели в последний раз? — спросил он.

– Ну вот, куда, куда я ее засунула?!.. У нас через час в тире учебные инспекционные стрельбы, а я… Дура старая! \"Пушка\" на работе, в сейфе, а кобуру я куда-то засунула еще до Нового года… А приказ строжайший – на стрельбах оружие должно доставаться из наплечной кабуры! Черти бы подрали этот Голливуд!.. Может быть, кому-то и нужны всякие эти ковбойские штучки, но мне-то с моими бухарскими евреями зачем это?!.. О, дьявол!.. Опаздываю!.. Куда, куда я ее запихала?!..

— Нет. Мы, конечно, пытаемся это выяснить.

– Погоди, Рут. Не мечись, – сказал я. – Чем может пахнуть эта штука?

– Потрясающий вопрос!.. Правда, а чем может пахнуть кобура для пистолета?!..

— Если в баре, то…

– Пистолетом? – неуверенно переспросил я.

— Тогда она могла повстречать кого угодно, в том числе и со стороны, — закончила Кимберли.

– Нет, фиалками! – саркастически бросила Рут, продолжая раскидывать вещи из ящиков.

— Вот именно. Конечно, Рэйни любила кататься на машине, особенно когда была расстроена. Может быть, она никуда конкретно не поехала. В таком случае…

Но я не обратил внимания на ее нервное остроумие. Я сказал:

– Если штука, которую ты ищешь, пахнет оружием, то иди за мной. Я покажу тебе, где она лежит!

— Мы снова вернулись к тому, что это мог быть кто угодно. — Кимберли встала и потянулась. — Но буду откровенна, Люк: я не думаю, что это случайное похищение.

Я потрюхал в прихожую, где стояли два низких обувных шкафчика: один – для обуви Рут, второй – для обувки Тимура.

– По-моему, эта штука здесь, – зевнул я и уселся напротив Тимурова шкафчика.

Люк нахмурился, тоже поднялся и с любопытством взглянул на нее:

Рут потянула на себя переднюю стенку шкафчика. Стенка откинулась, и между старыми, стоптанными кроссовками Тимура и его же роликовыми коньками на пластмассовых жестких ботинках валялась эта самая кобура со всеми своими наплечными ремнями.

– КЫ-ся! Гений!.. Эйнштейн!!! Карл Маркс, Эркюль Пуаро, Эдгар Гувер и президент Кулидж – все они, вместе взятые, – дерьмо по сравнению с тобой!!!

— Когда Шелли позвонила, я подумал… Она сказала, что записка была написана до того, как произошло похищение. Что преступник заранее планировал похитить женщину — еще до того, как ему попалась Рэйни.

Рут мгновенно сбросила куртку, напялила на себя эту штуку, снова надела куртку, подхватила меня на руки, подбросила вверх, поймала и поцеловала меня в нос!

Приятно было до офонарения… Я поспешно лизнул ее в щеку и спросил:

— Так все вначале и выглядело. Но с тех пор кое-что изменилось. Эн-Эс похитил еще одного человека…

– Рут, а нам с Тимуром нельзя зайти потом за тобой в тир?

— Кого?

Рут слегка отстранила меня от себя и, глядя мне прямо в глаза, очень внятно сказала:

— Дуги Джонса.

– Заходить туда не имеет смысла. Тим не переваривает пистолетной стрельбы. Это в нем отпечаталось очень четко. Так называемая \"посттравматическая идиосинкразия\". Во всем остальном он совершенно нормальный ребенок. Стопроцентный двенадцатилетний американский мальчишка! Это во-первых. А во-вторых, где я тебе, Кыся, найду противошумные наушники твоего размера? Не хочешь же ты оглохнуть от пальбы? Сделаем иначе: подскакивайте за мной к тиру в четыре и подождите меня в машине. У Тима есть ключи. А потом прошвырнемся, купим чего-нибудь вкусненького… О\'кей?

— Дуги Джонса?

– О\'кей, Рут, – сказал я. – Конечно о\'кей.

— Скажи, разве посторонний человек мог бы проследить эту связь? Вместе с письмом Эн-Эс оставил нечто очень символическое.

Рут опустила меня на пол, выскочила на лестницу, заперла меня и… я услышал, как она снова открывает дверь квартиры.

Кимберли заметила, как Люк напрягся — втянул живот, стиснул зубы, словно готовясь к удару. Если он и притворялся, то на редкость умело.

Но я уже знал, что сейчас она войдет и скажет:

Она сказала:

\"Знаешь, в Бронксе Шура Плоткин тоже не числится…\"

— Эн-Эс отрезал Рэйни волосы.

Дверь распахнулась, и Рут, не заходя в квартиру, прямо с лестничной площадки, сказала мне виновато:

— Нет!

– Совсем забыла… Прости, пожалуйста. На наш запрос Бронкс ответил, что твой Плоткин у них не числится ни под одним именем. Но ты не унывай… Самое главное – получить справку от Бруклина. Чао!

Кимберли кивнула.

Примчался из школы Тим, мгновенно сотворил себе сэндвич – на один кусок хлеба с маслом положил салатный лист, кусок ветчины, два куска сыра, сверху еще кусок ветчины и салатный лист, притиснул все это вторым куском хлеба с маслом и стал лопать все это сооружение, запивая моим молоком.

— Если бы этот тип всего лишь насмотрелся фильмов, он бы, наверное, отрезал ей палец или, может быть, ухо. Отрезать волосы — это слишком мягко. Если не считать того, что…

И взялся допрашивать меня, где я был этой ночью, – он, видите ли, вставал писать и не обнаружил меня – что я делал, и почему меня невозможно было разбудить утром?..

— Что у Рэйни были самые красивые на свете волосы, — закончил Люк.

Я плел всякие небылицы, врал без продыху – дескать, задумался, увлекся, заблудился… Короче, черте что наворотил! А потом попросил его не устраивать панику, если он вдруг опять не обнаружит меня ночью в коробке с одеяльцем или не сможет добудиться до меня поутру. Дескать, я – взрослый Кот и сам отвечаю за свои поступки.

— Ее единственная гордость. Видимо, Эн-Эс об этом знал.

Потом я отказался лезть в рюкзак, заявив, что с удовольствием пройдусь до тира пешком. И мы ушли из дому.

— О Господи. — Люк снова сел на край стола. Кофе выплеснулся из кружки и забрызгал ему джинсы. Он, кажется, этого не заметил.

От нашей Шестьдесят пятой тир находился довольно далеко – за Хорейс Хардинг Экспрессуэй. Я даже слегка пожалел, что тащусь на своих четверых, а не еду в рюкзаке. Не потому, что я так уж устал, а потому, что это была не прогулка, а сплошная нервотрепка. Все время мимо шмыгали какие-то психованные Собаки на поводках и без. И все норовили гавкнуть на тебя или, того хуже, – цапнуть!..

— Значит, вы ищете мужчину — возможно, местного. Человека, который, судя по всему, не прочь быстро заработать…

Одному молодому ротвейлеру пришлось даже публично начистить рыло, а пожилого и полуслепого коккер-спаниеля, который вел на поводке старуху в норковой шубе, я был вынужден пугнуть так, что старый засранец сослепу шарахнулся от меня и чуть не опрокинул свою Хозяйку…

Тимур горевал, что оставил свою телескопическую дубинку дома, а я, наоборот, был рад этому. Нука, попробуй вытащи такую дубинку среди бела дня на оживленной улице – неприятности гарантированы.

А когда защищаешься Собственнолапно – это всегда можно расценить как \"необходимую самооборону\". Это я еще с Питера от Шуры знаю.

Машин около полицейского тира стояло великое множество. Там были и черно-белые со всякими примочками на крыше и словами на дверцах, с гербом Нью-Йорка. Было полно машин снаружи – частных, а внутри – целиком полицейские. Были машины и вроде нашего \"Плимута\". Они принадлежали полицейским, которым служебный автомобиль не положен.

Все это мне, конечно, объяснил Тимур, когда мы отыскивали наш старенький \"Плимут\". Тим своим ключом открыл его, мы залезли внутрь, и Тимур стал показывать мне, что даже в их собственной машине есть сирена, рация, телефон и полицейская мигалка на магнитной подушке. Вот она – под сиденьем валяется. Опускаешь стекло, ставишь такой фонарь на крышу, врубаешь сирену, и частная машина в секунду становится полицейским автомобилем!

Я не могу сказать, что мне все это было жутко интересно, но я и виду не подал. Я понимал, что Тимур хвастает не машиной, а матерью, Рут Истлейк.

Через полчаса, когда мы уже основательно продрогли, слава Богу, пришла Рут и завела мотор, от которого спустя минуту внутрь машины потекло спасительное тепло.

Наверное, я все-таки недоспал, потому как не проявил никакого любопытства и интереса к нашей дальнейшей поездке по Квинсу.

Я улегся на широченном заднем сиденье \"Плимута\" и, подремывая, думал обо всякой всячине. А потом и вовсе заснул. И приснился мне отвратительный сон…

Будто бегаю я с дымящимся своим Котенородным органом, хочу трахнуть хоть какую-нибудь Кошку, а они все от меня шарахаются, уворачиваются – и ни в какую!.. Не дают, сволочи, и все! А вокруг сидит шайка грязных Котов и издевательски ржет надо мной во все свои жлобские хриплые глотки. Я же чувствую себя оплеванным и униженным, от горя этот самый Орган у меня уже и не стоит – хоть плачь… А я все мечусь среди Кошек – те хихикают, – а я все пытаюсь кому-то что-то доказать!..

Тьфу!.. Приснится же такая дрянь несусветная!..

Открыл глаза – стоим неподалеку от нашего дома, у русского продуктового магазина на Девяносто девятой стрит. То, что магазин русский, – я знаю точно. Там все по-русски написано. Я хоть и не умею читать, но знаю русские буквы, которых нет в других языках. Например: \"Ы\", \"И\", \"Ц\", \"Щ\" и \"Ж\". Если в словах такие буквы есть, – значит, написано по-русски. Вот верьте, не верьте, мне этого никто не объяснял! Путем наблюдательности и логических умозаключений я до этого сам допер.

Жду Тимура и Рут. Вижу их сквозь стекло машины и витрину магазина. Чего-то покупают там, с кемто болтают…

А у входа в магазин стоит такой долговязый парень и пристально разглядывает сквозь витрину чтото там внутри магазина. Иногда косится на нашу машину.

— Не обязательно. Куинси думает, выкуп — не главное. Похитителю важен не результат, не получение денег, а сам процесс — ощущение власти над Рэйни и полицией.

Стоит себе, и хрен с ним, думаю. Может, жену ждет или старенькую маму. Хотя мог бы, раздолбай, зайти в магазин и помочь женщине…

Люк закрыл глаза, тяжело вздохнул, и Кимберли показалось, что он сразу постарел на много лет.

Тут на улицу вываливаются Рут и Тимурчик. У Рут сумка через плечо, в руках два бумажных пакета полнехоньких, у Тимура – один. Тоже огромный, бумажный. И оттуда разная зеленуха торчит – лук, цветная капуста, петрушка – все, что я не ем.

— Куинси упускает очевидное.

Я смотрю, в Нью-Йорке все в бумажные пакеты пихается. Никаких пластиковых сумок, как в Германии. Мужики даже пиво на улицах лакают из банок, засунутых в бумажные пакеты!..

— Очевидное?

Гляжу, этот Долговязый у магазина уже внутрь не смотрит, а искоса наблюдает, как Рут и Тимур открывают багажник. Крышка багажника поднимается, и я перестаю их видеть.

— Вы ищете человека, который знает Рэйни. Человека, у которого есть личные счеты с ней и всей полицией Бейкерсвилла.

Значит, ситуация такая: Рут и Тимур, видимо, укладывают пакеты в багажник,

— Полицией Бейкерсвилла?

Долговязый стоит через тротуар у витрины и давит косяка на моих, а я наблюдаю за этим типом, и шерсть у меня сама собой на загривке встает дыбом. И меня начинает мелко трясти от ярости и нервного напряжения. Хотя, заметьте, пока что ничего не произошло. И неизвестно, произойдет ли…

— Да. Вы изучаете, что произошло в последнее время в жизни Рэйни, и самое очевидное здесь то, что она снова начала пить. Это отвлекло ваше внимание, вы принялись обыскивать бары и допрашивать подвыпивших незнакомцев. Но каково было еще одно, главное, изменение в ее жизни? Рэйни и Куинси перебрались в Бейкерсвилл. Рэйни вернулась домой — и попала в беду.

Затем захлопывается крышка багажника, мой обзор увеличивается, я вижу, как Рут и Тимур с разных сторон идут к дверцам нашего \"Плимута\", одновременно распахивают их и садятся в машину. Тимур успевает захлопнуть свою дверь, а Рут слегка завозилась, доставая ключ от машины…

Кимберли покачала головой:

Долговязый оглядывается по сторонам, делает два быстрых шага к нашей машине, и дальше все происходит точно так же, как в хреновом американском телевизионном сериале. Я и в России, и в Германии пересмотрел их по телику жуткое количество!..

Воспользовавшись открытой дверцей со стороны Рут, Долговязый сует голову в машину, своим тощим вонючим телом мешает Рут захлопнуть дверцу и, будто обнимая ее за плечи, буквально в полуметре от моего носа приставляет ей к шее, чуть ниже затылка, узкий и длинный нож. И, улыбаясь, негромко говорит:

— Я пока не могу понять…

– Только пикни, сучка черножопая… Сумку давай!..

Это поразительно, но наши действия с Рут совпали до мельчайшей доли секунды!!! Только у нее они были осознанные, а у меня – инстинктивные…

— Она никогда не рассказывала тебе, что убила человека? — спокойно спросил Люк.

Уже на последнем его слове \"…давай!\" я прыгнул вперед и вверх и моментально прокусил долговязому кисть руки, в которой был нож. Прокусил до кости, – под клыками почувствовал!.. Когтями передних лап я постарался разорвать ему запястье, а задними располосовал и рукав, и руку до самого локтя…

— Нет…

Нож у него выпал сразу же, как только мои клыки вошли в его пальцы, да верхними клыками я еще рванул посильнее и, наверное, что-то там у него совсем разорвал, потому что этот засранец обгадил нам своей кровищей чуть не полмашины!

Одновременно с моим ИНСТИНКТИВНЫМ прыжком Рут произвела два ОСОЗНАННЫХ ДЕЙСТВИЯ – она тут же сунула Долговязому в морду ствол пистолета одной рукой, а второй пристегнула его здоровую руку к рулю \"Плимута\" неизвестно откуда появившимися наручниками…

— Лукас Бенсон пятнадцать лет числился пропавшим без вести. Всего лишь восемь лет назад Рэйни призналась, что, когда ей было шестнадцать, она убила его и закопала труп. Дело было передано в суд, но ее оправдали из-за смягчающих обстоятельств. Лукас изнасиловал Рэйни и убил ее мать, когда та попыталась вмешаться. Естественно, в следующий раз, когда Рэйни увидела, как Лукас бродит возле дома, она выстрелила первой.

Это я сейчас такой умный и могу так стройно и последовательно рассказать о попытке Долговязого нас ограбить. А в тот момент все произошло с такой скоростью, что Тимур даже испугаться не успел. То есть он, может, и испугался, но не успел этого показать. Очень, очень храбрый пацан!

Я тут же прошмыгнул мимо ног Долговязого и вспрыгнул на теплый капот нашего \"Плимута\", чтобы в случае чего было удобнее вцепиться ему в рожу.

— Я слышала эту историю. Ей до сих пор трудно об этом говорить.

Рут тоже выскочила из машины, треснула пистолетом в спину Долговязого и поставила его в классическую позу из эпизода \"Задержание преступника\" тысяча первого телевизионного полицейского сериала: лицом к машине, руки на крышу (в данном случае одну руку, вторая была уже пристегнута к рулю), ноги – на ширине плеч, но по возможности дальше от автомобиля.

— Суть в том, что Рэйни созналась, показала, где зарыла тело, и уехала из города.

Классика жанра нарушалась лишь тем, что в целях безопасности левая рука Долговязого была уже пристегнута к рулю \"Плимута\" наручниками.

— Ты думаешь, теперь, когда она вернулась, Лукас восстал из мертвых?

Долговязый так верещал, будто это мы с Рут и Тимуром совершили на него нападение! Он так орал на всю Девяносто девятую, что из бухарской аптеки, ресторана \"Регистан\" и русского магазина повыскакивал народ, и пока Рут по рации вызывала оперативно-патрульную группу, собравшиеся вокруг нашей машины наслушались о себе черт знает чего!

Он вопил, что истекает кровью, что умирает по вине всяких там черномазых, латинос и жидов, по вине паршивых и грязных эмигрантов, переполнивших Америку, из-за которых совершенно не стало житья чистокровно белому человеку!!! А всякие вонючие цветные сучки возят в своих машинах диких хищников, чтобы специально натравливать их на стопроцентных американских налогоплательщиков!.. И что он сейчас вот-вот окочурится из-за вот этой черножопой проститутки!..

Он как-то странно посмотрел на нее:

Как Рут успела перехватить Тимура, ринувшегося после этих слов на Долговязого, – уму непостижимо!

— Не Лукас, конечно. Разве Рэйни тебе не сказала? У Лукаса был сын.

Она в последний миг отшвырнула Тимура в сторону и крикнула:

– Назад, сынок!

Глава 24

Кровь из запястья Долговязого действительно хлестала будь здоров! Однако, когда хозяйка русского магазина по просьбе Рут стала перетягивать Долговязому руку выше локтя какой-то веревкой, он попытался даже лягнуть ее ногой, а уж сказал такое, что его разорвать следовало!

Вторник, 20.26

Хорошо, что Рут вовремя ткнула его стволом пистолета чуть повыше его тощей жопы, в самый низ спины. Он чуть не захлебнулся от боли!

Шелли Аткинс ненавидела кофе. В этом она была не одинока. Утомительные бдения, долгие ночи, ранние подъемы — горький, отвратительный кофе был в таких случаях оптимальным вариантом. Но честное слово, весь мир меняется, когда берешь пакетик травяного чая.

И вот тут он стал орать – никогда не поверите! – примерно то же самое, о чем мне как-то говорил в Грюнвальде один из умнейших и интеллигентнейших Людей, которых я когда-либо в жизни встречал, – Фридрих фон Тифенбах. Это было, когда он рассказывал мне об Америке и своем вашингтонском приятеле-конгрессмене. Конечно, другими словами! И ни разу не упомянув о евреях – Фридрих вообще считал эту тему для Германии больной и неприкасаемой. Но говорил он примерно то же самое, о чем с дикой руганью сейчас орал Долговязый…

Шелли не могла позволить себе отличаться от остальных. Женщина, облеченная властью, — в мире, где власть в основном принадлежит мужчинам. По крайней мере она некрасива — это и хорошо, и плохо. У нее широкие плечи, мускулистые руки, сильные ноги. Она могла вспахать поле, взбить целую бочку масла и поднять теленка. В здешних краях эти качества очень ценились.

А Долговязый жуткими словами стал облаивать Президента и его правительство, что они пресмыкаются перед черными из боязни, что их обвинят в расизме!.. Что скоро вторым и главным языком в Америке станет испанский!.. Что на любую работу, от говночиста до сенатора, сначала принимают разных черномазых идиотов, а умные белые остаются за бортом! Сраная демократия и ебаный либерализм искалечили страну, перевернули мозги… Что жиды управляют Америкой от Восточного до Западного побережья, и прав был Гитлер, когда…

Как бы то ни было, она не создана для брака. А может, не встретила нужного человека. Кто знает? Шелли всю юность провела на ферме, но зрелые годы приберегла для себя.

Ну, и так далее. Как говорят немцы – унд зо вайтер…

Она вышла из командного центра и спустилась в холл. В этот час здание уже обезлюдело, двери закрылись для посетителей, сотрудники департамента закончили работу. Шелли направилась в угол, украшенный великолепными оленьими рогами, вытащила из нагрудного кармана пакетик ромашкового чая и опустила в стакан с кипятком. Накрыла стакан крышкой, оторвала от пакетика болтающуюся нитку — никто ничего не заподозрит.

После того как ему перетянули кровоточащую руку, он уже окрепшим голосом пообещал всем стоящим вокруг, что при первой возможности он всех перережет, перестреляет, а все эмигрантские лавки сожжет и всех в рот выебет!

– Заткнись, болван, – спокойно сказала ему Рут. – Я очень жалею, что не могу пристрелить тебя. Но каждое слово, произнесенное тобой, будет использовано против тебя в суде.

У всех есть свои маленькие секреты, сухо подумала она и вдруг погрустнела: ее секрет как раз ей под стать. Шелли было почти пятьдесят. Иногда она собиралась съездить в Париж и переспать там с каким-нибудь художником — просто чтобы было о чем вспомнить в старости. Может, в Париже ее сочтут экзотичной. Тамошние женщины такие бледные и бесплотные. Конечно, где-нибудь найдется художник, который будет в восторге, если ему представится возможность написать портрет последнего представителя вымирающего племени — типичную американскую фермершу. Она будет позировать ему за плугом. Обнаженной.

С жутким воем с двух сторон Девяносто девятой подлетели две полицейские машины с мигающими хреновинами на крышах, лихо развернулись поперек улицы так, чтобы запереть наш \"Плимут\". Все, как в кино! Из машин стремительно выскочили четверо: трое – в форме, один – хиповый паренек в курточке и вельветовых брючках.

По крайней мере ей будет о чем вспомнить во время грядущих бессонных ночей. «Я, Шелли Аткинс, однажды пригубила чашу жизни. Я, Шелли Аткинс, хоть на секунду почувствовала себя красавицей».

Увидев стоящего враскорячку Долговязого, а за его спиной Рут с пистолетом в руке, полицейские резко сбавили темп.

— О чем вы думаете?

Один достал из своей машины аптечку и ловко перебинтовал Долговязого, а второй отстегнул его от нашего руля, завел Долговязому руки за спину и замкнул наручники уже на двух руках.

Голос Куинси раздался словно из ниоткуда.

А третий – в вельветовых брючках – достал из-за спинки переднего водительского сиденья нож Долговязого и, аккуратно держа нож за лезвие, чтобы не прикасаться к рукоятке, положил его в прозрачный полиэтиленовый мешочек.

— Черт подери! — воскликнула Шелли. Она успела отстранить от себя стакан с горячим чаем, так что содержимое, слава Богу, выплеснулось на пол. Сердце у нее заколотилось, ей пришлось несколько раз глубоко вздохнуть, прежде чем руки перестали дрожать.

Он прижал к себе трясущегося Тимура, потом погладил меня, сидящего на теплом капоте \"Плимута\", и спросил у Рут:

— Прошу прощения, — сокрушенно сказал Куинси. Теперь он находился в поле ее зрения, и Шелли поняла, что он последовал за ней из конференц-зала. Сейчас он выглядел лучше, чем час назад. Собранный, прямой, на щеках снова появился румянец. Черт возьми, Куинси был откровенно красив — и Шелли одернула себя: сейчас как раз не стоит об этом думать.

– Все в порядке, сержант?

Она знала о Куинси больше, чем ему бы хотелось. Шелли была слегка помешана на расследованиях, и когда услышала, что в ее владениях, по слухам, появился настоящий агент ФБР, то разузнала об этом человеке все, что только смогла. Невероятные истории, жуткие преступления. Последние несколько недель она все пыталась набраться смелости и пообщаться с ним. Ей бы хотелось узнать о его работе, навести на разговор о самых сложных случаях. Шелли не знала, с чего начать, чтобы не показаться навязчивой.

– Да, – ответила Рут и спрятала свой пистолет в наплечную кобуру под куртку. – Если не считать испачканной машины.

Если честно, Шелли не так уж сильно хотелось поехать в Париж. Но она продала бы свою бессмертную душу, чтобы поступить в полицейскую академию в Квонтико. Если бы только Бейкерсвилл располагал такими средствами…

– О\'кей, – улыбнулся ей хипарь в вельветках и сказал Долговязому: – Вот теперь, говнюк, ты у нас сядешь надолго.

Шелли тяжело вздохнула. У нее нет никакой надежды, и в доме престарелых ей не о чем будет рассказывать.

Он указал на Тимура и Рут Истлейк и добавил:

— Как вы себя чувствуете? — неловко спросила она.

– Этого мы тебе никогда не простим, сволочь.

Куинси уже стоял рядом с ней. Высокий, худощавый, элегантный, с серебристыми прядками в темных волосах. От него пахло дождем и хвоей — он словно сошел с рекламного туристического плаката. Хотелось бы ей ничего этого не замечать…



— Видимо, не слишком хорошо, если меня все время об этом спрашивают, — сухо отозвался Куинси.

— Вы заставили нас поволноваться. Я никогда не видела, чтобы человека так скрутило.

* * *

— Когда вы приехали?

— Как раз в тот момент, когда вы схватили стул и попытались убить Кинкейда.



— Это был нервный срыв. Я мечтал убить сержанта Кинкейда с того момента, как он решил не выполнять требование похитителя. Потом я чуть не спятил от горя — и тут у меня появился шанс.

— А этот парнишка оказался очень проворным.

Вечером у нас были гости…

— Мак? Славный малый.

— И давно он встречается с вашей дочерью?

О том, что они придут, я узнал из разговора Тимура и Рут. И тут же попросил их самым настойчивым образом – ни словом, ни взглядом не выдать, что все мы втроем состоим в Шелдрейсовском Телепатическом Контакте.

— Пару лет.

— Думаете, у них это серьезно?

Объяснил я это очень просто и доходчиво, а уж на правду было похоже – не отличить! Я сказал, что любое, даже незначительное, вхождение в Контакт для меня чрезвычайно утомительно, и когда я разговариваю с двумя, близкими мне Людьми – это, в психическом отношении, проходит почти бесследно. Но когда мне приходится вступать в Контакт с Человеком мне незнакомым, напряжение мое возрастает во много раз и у меня может вполне \"поехать крыша\".

— Не знаю. Кимберли редко обсуждает со мной свои чувства. — Куинси задумчиво склонил голову. — Но я бы не возражал. Каждый отец думает, что ни один мужчина не достоин его дочери, но в этом случае…

— Похоже, он сумеет с ней совладать, — договорила Шелли.

— Что-то вроде того.

Последнего выражения Рут не поняла, и Тимур поспешил ей его объяснить, отыскав в русско-английском переводе еще кучу синонимов этому выражению, из которых Рут наконец уяснила, что я могу просто-напросто сбрендить.

— Она красивая. Вы должны ею гордиться.

— Кимберли красивая, умная и очень упрямая. Я невероятно горд. А как обстоят дела у вас?

Естественно, это было не так! Тут я малость слукавил. Тяжелым для меня мог оказаться только Контакт на очень большом расстоянии. Предположим, из одной страны – в другую…

— Мне нечем гордиться. Ни мужа, ни детей. — Шелли кивком указала в сторону конференц-зала. — Я занята только тем, что строю этих балбесов. Так что материнских забот мне хватает.

— Отлично сказано.

А законтачить с мало-мальски мыслящим Человеком, находящимся со мной в одном и том же помещении, для меня было – раз плюнуть!

Шелли пригубила чай. Из-под крышечки вырвался пар, и Куинси вдохнул аромат.

— Ромашка, — определил он.

— Дам пятьдесят баксов, если не разболтаете.

Но это была святая ложь. Честно говоря, я хотел ограничить возможность длительных посиделок с трепотней, так как отчетливо помнил, что сам вчера назначил окрестным Котам и Кошкам на сегодня ночной сходняк с собственным докладом о прошедших переговорах с Крысами и с отбором наиболее толковых предложений по переориентации и устройству нашей дальнейшей Кото-Кошачьей жизни. Ну и, само собой разумеется, жутко хотелось успеть еще разок оттрахать ту беленькую пушистую Потаскушку!..

— Ваши помощники против чая с ромашкой?

Шелли нахмурилась:



— Мужчины… вы-то знаете, что это такое.

* * *

Куинси улыбнулся. Его лицо просветлело, вокруг глаз обозначились морщинки. У Шелли что-то сжалось в груди, и она почувствовала себя дурой.



— Да уж, — ответил Куинси.

Шелли отвернулась. Она рассматривала оленьи рога, обрубок дерева, пыль, скопившуюся в углах витрины. Черт возьми, это не для нее, такие вещи совсем не для нее. В этом и крылась истинная причина того, что Шелли была одинока: она умела говорить только о делах.

Первым пришел бывший напарник покойного Фреда – квадратненький детектив Джек Пински, с которым я познакомился вчера в полицейском участке.

— Я разыскала информацию о Натане Леопольде, — сказала она.

— И?..

Он принес цветочки для Рут, тортик для меня и Тимура и бутылку виски для себя и всех остальных, кроме Тимура и меня.

— То же, что и остальные. Знаменитый похититель двадцатых годов. Богатый юнец, который возомнил себя преступным гением. Он подговорил своего дружка Ричарда Лойба, такого же богатого и испорченного, похитить и убить четырнадцатилетнего мальчика — «для пробы». Они написали записку с требованием выкупа, но, как и в других случаях, не собирались возвращать пленника живым. Когда полиция нашла труп, Леопольд сам включился в расследование. Впрочем, на то, чтобы обнаружить преступника, ушло не так уж много времени. Начать с того, что гениальный Натан оставил очки рядом с телом убитого. Выяснилось, что в Соединенных Штатах было выпущено только три подобных оправы. Старое доброе время до начала массового производства линз.

Джек уже знал обо всем, что сегодня произошло на Девяносто девятой у Русского магазина, и тут же предложил мне пойти работать к ним в полицейский участок. У них две недели тому назад в метро Рузвельт-авеню и Джексон Хейтс застрелили одного парня, и его место пока свободно.

— Убийство с целью устрашения, — негромко заметил Куинси. — Значит, у Леопольда был сообщник?

— Да, но вдохновителем и главным действующим лицом был Леопольд, здесь нет никаких сомнений. Все имена, которыми подписывается наш Эн-Эс, объединяет то, что это были печально знаменитые преступники и никто из них изначально не собирался возвращать заложника живым. — В последнюю секунду Шелли сообразила, как жестоки ее слова. — Прошу прощения, — неловко пробормотала она и торопливо отхлебнула чай.

Я чуть было не ответил ему, но вовремя взял себя в лапы. Тем более что ничего остроумного для ответа в голову мне все равно не пришло. А так как Джек был, наверное, по природе своей не очень разговорчив, то молчать с ним было очень удобно.

— Не нужно извиняться.

— Просто… это ведь ваша жена. Я даже представить себе не могу, как это тяжело.

Зато когда пришел второй гость – сосед Истлейков по лестничной площадке, старый русский, живущий в Нью-Йорке уже лет двадцать пять, – мистер Могилевский, которого все почему-то называли \"БОРИС\", с ударением на букву \"О\", тут я, признаться, даже вспотел!

— Это всегда непросто.

— Может, вам поехать домой и поспать? Мы управимся.

Этот Борис был такой КОНТАКТНЫЙ, такой КОНТАКТНЫЙ, что удержаться от трепотни с ним – мне стоило больших усилий! Тем более что он мне очень понравился.

— Если бы вы поехали домой, шериф…

— Шелли, зовите меня Шелли.

— Если бы вы поехали домой, Шелли, вы бы уснули?

Он был одет в такие потрясающие шмотки, которые я не видел ни у кого из знакомых мне мужиков. Даже у мужа дочери Фридриха фон Тифенбаха – Гельмута Хартманна, которого я взорвал вместе с тем подонком Францем Мозером в Рождественскую ночь в Грюнвальде. А уж на что Гельмут Хартман казался пижоном! Чтоб им икалось на том свете…

— Наверное, нет.

— Быть здесь — легче. Легче даже рассуждать о том, что за псих похитил мою жену. По крайней мере я хоть чем-то занят. Может быть, если я буду все время заниматься делом, то не сойду с ума от мыслей о том, что мне следовало предпринять раньше. Признаки, которыми я пренебрегал, разговоры, от которых уклонялся, симптомы, которых не замечал… Все то, из-за чего я, возможно, потерял жену.

С Рут и Джеком Борис говорил по-английски, а со мной и Тимуром по-русски. Что меня в нем еще подкупило – он не вставлял английские слова в русскую речь, что делает большинство эмигрантов, назойливо демонстрируя окружающим свою круглосуточную местечковую \"западность\".

— Если бы да кабы… — пробормотала Шелли.

— Рэйни пьет, — коротко сказал Куинси. — Хотя за все то время, что я ее знаю, она так и не вступила в общество анонимных алкоголиков. Если ее спрашивали об этом, она обычно отвечала: «Раньше я пила». Это звучало очень искренне, честно, но…

Тимур прошептал мне, что дяде Боре уже шестьдесят семь лет, – вот никогда бы не подумал!.. – что у него в сердце вшит какой-то стимулятор, чтобы еще хоть немного пожить, – ничего себе уха?!.. – и все свои пенсионные гроши и очень редкие заработки он тратит на модные шмотки в дни распродаж и на жутко дорогую горнолыжную экипировку – ну, потрясный тип!.. – так как дядя Боря до сих пор мотается в горы и там сигает на лыжах наравне со своими взрослыми сыновьями. Я в Германии таких по телевизору видел – обалдеть и сдохнуть!..

— Она говорила в прошедшем времени.

— Как будто она волшебным образом исцелилась, как будто в ее жизни больше не было проблем. Но…

— Конечно, это было своего рода отрицание очевидного.

Выяснилось, что мы оба с ним – ленинградцы. Он сказал мне, что когда-то жил на Васильевском острове. Я чуть не ляпнул по-Шелдрейсовски, что прекрасно знаю этот район… Слава Богу, что вовремя удержался! Этот Борис со своим сердечным стимулятором сразу бы откликнулся на КОНТАКТ… Это было видно, как говорил Шура, \"невооруженным глазом\".

— Я ни к чему ее не принуждал. Никогда не расспрашивал. Рэйни всегда обвиняла меня в том, что я пытаюсь ею руководить. Я, конечно, начинал спорить — возможно, с моей стороны это тоже было отрицанием очевидного. Потому что я не мог признать, что один раз она и вправду оступилась, но теперь все в порядке. Человеческая душа — сложная вещь. И привычки — тоже.

Шелли не знала, что сказать. Она сделала еще один глоток.

— Простите, — вдруг произнес Куинси.

Странная штука… За свое, прямо скажем, очень недолгое пребывание в Америке я заметил, что здесь мне легче вступать в Шелдрейсовский Телепатический Контакт с кем бы то ни было – с Котами, Крысами, с Людьми.

— За что? — Шелли в искреннем замешательстве посмотрела на него.

— За то, что я много болтаю. Я не собирался пускаться в разговоры. Мне жаль. Вы… вы очень терпеливый слушатель.

В России, кроме Шуры Плоткина, мне никто и нужен-то не был. Механизм общения с другими Людьми у меня работал по принципу \"Я тебя вижу, а ты меня – нет\". То есть я все слышу, понимаю, оцениваю, предугадываю, а ты, Сударь мой, как говорил Шура, уже сам шевели мозгой. Не получается – твои проблемы. Зато с Животными, как здесь, так и там, я всегда поддерживал двухстороннюю связь. Но на то мы и Животные.

Шелли пожала плечами. Да, это ее судьба — быть терпеливым слушателем.

Необходимость вступать в Телепатический Контакт с посторонними Людьми у меня появилась только лишь в Германии, когда я остался один, без Шуры.

— Должен сообщить вам, что сержант Кинкейд назначил совещание на девять часов, — сказал Куинси. — Пожалуйста, будьте готовы.

Ах, как мне трудно было заставить Водилу понимать себя! Как тяжело шла ломка его сознания… Вернее, перестройка сознания Человека, привыкшего (в отношении к Животным) мыслить стереотипами! Но тогда на карту была поставлена Жизнь, и на долгое воспитание Водилы у меня просто не было времени. Процесс пришлось форсировать, и, слава Господу, мои старания упали на благодатную почву.

— Что нам обсуждать? — фыркнула Шелли. — Что мои помощники все еще не нашли Дуги Джонса? Что мы по-прежнему не знаем, кто похитил вашу жену? Черт возьми, хотела бы я, чтобы мне было что сказать!

— Вряд ли сержант собирается перечислять то, что не сделано.

С остальными Людьми – с Таней Кох, с Эриком Шредером – было уже проще. С Фридрихом фон Тифенбахом – случай вообще уникальный! Мы оказались настроенными на одну волну общения (как, впрочем, и с Капитаном-Александр-Ивановичем-КэпМастером!..) с первой же секунды нашего знакомства.

— Надеюсь!

— Полагаю, он хочет обсудить то, что может произойти в будущем.

Иногда я даже боялся признаться самому себе, что Контакт с Фридрихом у меня был четче и яснее, чем с Шурой…

— Что?

— Передача выкупа состоится в десять утра. Больше никаких фокусов. Мы уже попытались следовать советам Кинкейда. Теперь пусть распоряжается похититель.

Контакт с Шурой у меня был несколько размыт той безграничной любовью к нему, которую я больше никогда не испытывал ни к кому. Даже к Водиле, даже к Тане Кох, даже к Фридриху. Все они были для меня Люди-Друзья – прекрасные, мужественные, умные, верные. Такие, какими сейчас, кажется, становятся Рут и Тим Истлейк… А Шура был Родной. Мой ближайший и единственный Родной Человек-Родственник! Можно так сказать? Не очень неграмотно?

— Черт, — устало произнесла Шелли.

— Фраза дня.

Но вот здесь, в Нью-Йорке, я неожиданно почувствовал себя настолько раскованно, что при желании (моем, естественно!) я мог бы вступить в Телепатический Контакт с любым Человеком на улице. Если, конечно, он не полный мудак…

Шелли взяла себя в руки и с запозданием подумала, что это муж заложницы и что он ждет от местного шерифа чего-то большего, нежели сквернословие.

— Мы стараемся изо всех сил, — поспешно сказала она. — Мы найдем ее. У нас все получится.

Куинси снова улыбнулся.

Вот что это такое? Особенности страны? Общий настрой?.. Ведь в Германии или в России мне это и в голову не приходило! Или мое постоянное нервное состояние от исчезновения Шуры усиливает мою способность к Контактированию, а как только я отыщу своего Плоткина, эта способность сразу же исчезнет? Да нет, пожалуй…

— Первое правило в нашем деле, Шелли, — негромко ответил он. — Не давайте обещаний, которых не сможете выполнить.

С Тимуром происходит примерно то же самое. Вот даже Рут говорит, что всего за три года он стал совершенно американским пацаном! Я не уверен, что американский мальчик за три года жизни в России смог бы стать абсолютно русским… А ведь это тоже своего рода Контакт.