— Да! Меня заменили экспертной системой! Пакет программ за тыщу долларов занял мое место! Шесть лет высшего образования на хер! Мне остается только правительственный лагерь повышения квалификации!

— Говорят, еда удалась на славу, — выдавила из себя Энн Мари.

Я кое-как встал на ноги. Семь ночевок на скамейках и паровых решетках не прошли даром.

— Плевать мне, что там подают, хоть фазана, блядь, фаршированного! Я намерен покончить с собой! Вы все меня слышите? Я намерен хорошенько спикировать! Покупайте билеты!

— Лорен, умоляю! Люди хотят вступить в новое тысячелетие в бодром настроении!

Из меня вышли все соки. Сказать, что я был как мешок с дерьмом, значит приукрасить действительность. Я чувствовал себя как пустой мешок, в котором когда-то было дерьмо.

— Ладно, Энн Мари, ваша взяла. Я буду примерным мальчиком. Пока не пробьет полночь. А потом я поступлю как изувеченный голубок.

И вновь Энн Мари проявила врожденный кретинизм.

— Вот и прекрасно, Лорен. Прежде чем ты успеешь совершить свой необдуманный поступок, тебя непременно что-нибудь отвлечет. Так, сейчас посмотрим. Во-первых, тебе надо немного выпить. Потом мы познакомим тебя с каким-нибудь интересным человеком. С кем бы ты хотел поговорить?

— Ни с кем.

— Слушай, кончай валять дурака! Знаю! Есть один классный персонаж, его Сэм привел. Парень считает себя греческим богом или кем-то в этом роде. Представляешь! С ним ты забудешь о своих дурацких проблемах.

— Он что, Харон? C Хароном, я бы, пожалуй, затусовался.

— Шарон? Я же сказала, что это парень! Давай, пошли.

Я позволил Энн Мари увести меня. На ближайший час у меня планов не было.

Веселье вокруг нас набирало скорость, как пианино, сброшенное с пентхауса, обещая столь же эффектный зубодробительный финал.

Пятеро оккупировали середину комнаты, играя в «бутылочку» на раздевание. В ход пошла, кажется, бутылка детского масла. Зрители, в числе трех человек, расположились на софе, игнорируя, похоже, тот факт, что одна из ее подушек подает признаки тления. В углу напротив меня наблюдалось скопление туловищ вокруг какой-то хреновины наподобие булькающего кальяна. Народ собрался перед плоскоэкранным телевизором, играя в застольную игру — каждый раз, когда великовозрастный Дик Кларк говорил: «Да здравствует миллениум», тот, кто не успевал прокричать «А мы провожаем девятьсот девяносто девятый!» должен был глотнуть из бутлика мятного ликера. То, что выглядело запеленатым в новогодний флаг младенцем, оказалось карандашным рисунком на стене. Приглядевшись, я понял, что это карлик, нарисованный в изысканно-непристойной манере. Из соседней комнаты доносился, заглушая звуки рвотных конвульсий, грохот магнитофона, и я чувствовал, как танцующие сотрясают пол. Все здание, в общем, ходуном ходило. Ничто, однако, не могло прервать сон мышеподобной женщины, заснувшей в шести футах над полом на узеньком книжном шкафу.

Никогда не врубался в вечеринки. Жара или дикий холод, оглушительный грохот или гробовая тишина, скука или перевозбуждение, перенаселенность или безлюдье, еды слишком много или слишком мало, пьяный угар или воздержание — вечеринки всегда заключают в себе ту или иную крайность. Мне не доводилось присутствовать на вечеринке просто приятной, без излишеств. Возможно, таких вообще не бывает. А уж безумство в квартире Энн Мари по поводу конца столетия таковым точно не было.

— Подумать только, — сказала Энн Мари, проводя меня мимо распластанного тела, завернутого, подобно пижонистому манекену в занавески, которыми гости, как я слышал, незадолго до этого воспользовались не по назначению. — Сейчас вот, наверное, миллиарды таких же вечеринок проходит по всему миру!

— Потрясающее наблюдение!

— Глупыш! Где же, черт возьми, этот грек? — Мы вошли в кухню, и нам чуть было не снесло головы цветастой летающей тарелкой, которая врезалась в стену и разбилась у самой двери.

— Ах ты, сука!

— Ублюдок!

Энн Мари встала между ними.

— Жюль и Мелисса, как мне жаль! Это была тарелка из фарфорового сервиза.

— Прошу прощения, Энн Мари. Так ему и надо. Я застала его с этой блядью Уной в ванной!

— Говорю тебе, она только попросила меня застегнуть ей платье…

— А как оно, интересно, оказалось расстегнутым?

— Ну, ну, ну, — сказала Энн Мари. — Я думаю, вам надо поцеловаться и заключить мир. Не хотите же вы начинать новое тысячелетие с глупейшей склоки, правда?

Уверившись в том, что для примирения сделано все возможное, Энн Мари оставила истеричную парочку в покое. Заметив на стойке бутылку — «Смирнофф», она тут же ее схватила. Поставила свой стакан рядом с неизвестно чьим, вымазанным помадой, и плеснула водки — себе и мне.

— На вот тебе! Так что если… — а, вон он! — она потащила меня к человеку сидевшему в одиночестве на стойке.

Если соединить Кита Ричардса в апогее наркотической зависимости и Чарльза Буковски на шестом месяце попойки, скрещенного с нашпигованным морфием телом Майлза Дэвиса на пороге смерти, и остановить трансформацию в точке полураспада, то у вас получится некое подобие того типа. Он был в сандалиях, в одеянии, напоминающем голубую атласную пижаму, и с вялым пренебрежением ел гроздьями виноград. «Рассеянный» — самое приличное слово, словарную статью, о котором он мог бы проиллюстрировать.

Энн Мари поздоровалась с ним.

— При-вет. Хочу тебя кое с кем познакомить. Это Лорен. Лорен — познакомься — ой, забыла, как тебя зовут.

С ленивой тщательностью пережевывая виноград, он сказал:

— Бахус.

Я почти слышал, как ветерок, поднятый этой репликой, пронесся в голове Энн Мари.

— Ну, хорошо, мистер Бакус, вы с Лореном мило пообщаетесь. Я пошла к народу.

Энн Мари ушла. Тишина будто сомкнулась вокруг нас, как водоем, странным образом отделив от всех остальных. Я стал думать, что надо говорить, и зачем это надо делать. Трудно изжить привычку к общению. В итоге избрал интонацию легкого сарказма:

— Что ж это с твоей фигурой, чувак? Тебе ведь, кажется, покрупней положено быть? А как же венок из плюща? К цветочнику не успел забежать? Погоди, дай подумать. Клуб анонимных алкоголиков, «Уорлд Джим», я Ральф Лорен, а ты — новичок.

Я выпил, созерцая его и исподтишка, ожидая реакции на мои издевки. Бахус прекратил жевать и смотрел на меня без особой враждебности, но не то чтоб и дружелюбно. Впитав вкус ягод до последнего атома, он заговорил.

— Ты чё, бля, из Диснея или как?

Я понял не сразу. А когда понял, то прыснул со смеху.

— Во-во, — продолжал Бахус. — Я их засудить собирался, когда этот ебаный мультик вышел. Хер знает что из меня сделали. Милейший ослик, простофиля, перепугавшийся молний! Ради Геры, как будто мы с Зевсом не в той же связи состоим, в какой ты — с промежностью своей мамочки. Но потом я понял, что мы можем и без суда сговориться. До сих пор получаю тридцать процентов с каждой проданной кассеты.

— Это круто, — сказал я, потом сорвал у него виноградину и запустил ее через всю комнату. Чтобы поддержать тонус. Водка прошла по пустому пищеводу и ударила в голову. Показалось вдруг, что для воплощения моего замысла быть пьяным это даже лучше. Я двинулся в сторону «Смирнофф», решив добавить, но Бахус остановил меня.

— Погоди, дай я.

Я подставил стакан, не зная, чего ожидать, и он накрыл его правой ладонью. Из нее хлынуло вино — как из винного стигмата.

Я сделал вид, что нисколько не удивлен.

— Уберешь шланг?

Бахус пожал плечами.

— Как хочешь.

Я попробовал вино. Прохладный ветерок на зеленых холмах, брызги океана и солнцепек, тенистый ручей под древней дубовой рощей. Вино — высший сорт.

Голова стала легкая, как вордсвортовское облачко. Голос Бахуса, казалось, доносился из соседней галактики.

— Видишь ли, называть это можно как угодно. Вечеринки, пирушки, карнавалы, оргии, сатурналии, Марди грас — Гадес! Можно называть это вакханалией, ведь я же в свою собственную дуду дую. Но у всех празднеств есть определенная логика. Книгу ебаную мог бы написать — про движущие силы тусовки. И одна из глав была бы посвящена случаям вроде твоего.

Я глотнул еще чудесного вина.

— И кто же я именно?

— Призрак на торжестве. Самоубийство. Висельник и дуралей.

Я попытался унять дрожь.

— Ну и что с того? Ты что, отговорить меня собрался?

Бахус поднял вверх руки, показав мне ладони. Что до трубочек или дырок, то ничего похожего я там не заметил.

— Ни в коем случае. Я лишь предлагаю свой олимпийский взгляд на вещи, не более того.

Я вдруг устал разговаривать. Устал жить. До полуночи оставалось пятнадцать минут, и мне хотелось лишь скорее развязаться.

— Тебе что, больше пойти некуда?

Бахус засмеялся.

— А я и так везде.

Я собрался было уйти, но это меня остановило.

— Что-что?

Заговорщически наклонившись ко мне, незнакомец произнес:

— Все вечеринки, которые были, есть или будут, взаимосвязаны. Как и все войны, и все совокупления. Так, по крайней мере, говорят Венера и Марс. Ты должен лишь знать, как попадать с одной на другую.

— А как ты это делаешь?

— А меня просто всюду одновременно приглашают. Боги, они такие. Видишь ли, я самый настоящий дух тусовки, повсеместный фронт волны, который воплощается в физическое тело, как только позволяют условия. Но если ты хочешь попробовать, то нужны некоторые приспособления.

— Приспособления?

Бахус откинул правый рукав. Вены у него на руках были не голубые, а роскошно-алые, а под одеждой у него тоже определенно не имелось никаких трубок. Он поднял пустой рукав, приняв манерную позу мага. Я не отводил глаз, а он, как-то странно передернувшись, призвал некий предмет. Это был праздничный рожок, сделанный из пластмассы и бумаги, с его раструба свисали целлофановые вымпелы.

— Дунешь в него один раз, и сразу куда-нибудь перенесешься, беспорядочно смешиваясь с веществом вечеринки.

— Беспорядочно?

Он снова пожал плечами.

— Вот упрямый. Один поддатый ученый по фамилии Гейзенберг как-то пытался мне это объяснить, но я не въехал. Стохастический, пробалистический, хаотический — в Сократе и то смысла больше. Ах, да, и вот еще что… Где бы ты не оказался, ты заключен в психологические рамки тусовки. На каком бы сборище ты не возник, ты не можешь просто взять и попасть из него, скажем, в Нью-Йорк на День Перемирия.

— Как это?

— За пределами особого пространства тусовки, ты будешь чужаком по отношению к пространству-времени. Твое сверхъестественное присутствие вызовет немедленное превращение всей твоей массы в энергию. Хиросима по сравнению с этим — искра в камине.

— Неважно, — говорю. — Плевать.

Бахус сунул мне рог в карман пиджака.

— Не зарекайся.

Слышу — я опять что-то говорю, причем сам того не желая:

— Ты упомянул какие-то приспособления, во множественном числе…

Бахус ухмыльнулся, и снова задергал рукой. Возникла треугольная карнавальная шляпа в горошек. Не успел я опомниться, а он уже нацепил ее мне на голову, свирепо протянув резинку под подбородок.

— Дает возможность разговаривать и понимать на всех языках. И вот еще что, — он материализовал сумку на молнии, набитую разноцветными конфетти. — Посыпь немного на кого хочешь, и они присоединятся к тебе — после того, как ты дунешь в горн.

Он опустил конфетти мне в другой карман.

— Шел бы ты уже. Вот-вот полночь.

Засим Бахус раскрутил меня и двинул ногой в крестец. Я упал на колени. А когда поднялся, его как не бывало.

Однако праздничная шляпа была на мне, а прочие «реквизиты» я также нащупал в карманах.

Что за херня! Ничего в моей жалкой жизни не изменилось. Я двинулся к дверце патио.

Ни один из гостей Энн Мари меня не остановил — то ли они были так заняты болтовней, то ли им было все равно, а самой Энн Мари поблизости не оказалось.

Как и следовало ожидать, принимая во внимание мороз и сумерки, маленький балкончик был пуст. Я закрыл за собой стеклянную дверь, отделившей меня от тепла и людского шума.

Ощутив руками прохладу узких гладких перил, я забрался на них ногами. Город раскинулся подо мной как витрина магазина Тиффани. Ветер задувал в рукава, манил за собой. Глаза начали слезиться.

Я перегнулся вперед, потом заколебался. Неужели это и вправду единственный выход? Кто-то подтолкнул меня сзади.

— Увидимся! — раздался крик Бахуса.

Пролетев этажей двенадцать, я достал рог и поднес его к губам. Закрыл глаза и заиграл как заправский трубач, выдувая злобное протяжное ВУУУУ!

Чудовищный ледяной ветер, овевавший мое пикирующее тело, утих. Ощущение падения ушло. Я, вроде бы, сидел на большом, мягком и удобном кресле. До меня донесся грохот пляшущей на столе посуды. Кто-то пыхтел и фукал. Еще кто-то хрюкал. Третий пищал. Потом тот, кто хрюкал, заговорил. Вернее, закричал — высоким нечеловеческим голосом.

— Обмажьте-ка ему уши маслом!

Я открыл глаза. Над нарядным чайным столиком раскинулось, простирая изумрудную тень, огромное дерево. Пахло свежей травой и теплыми лепешками. Безумный Шляпник держал Соню за щиколотки, а Мартовский Заяц давил на крохотные плечики грызуна, проталкивая ее в сахарницу. Алиса, разумеется, только что ушла.

Оставив попытки, Безумный Шляпник поставил Соню лапками на стол, а голова ее так и осталась в сахарнице. Писк ее постепенно затихал, превращаясь в храп.

Безумный Шляпник снял цилиндр и потер свой покрытый жиденькой порослью скальп. Вокруг ленты на его шляпе я заметил темную влажную полоску. «Обмажьте-ка ей уши маслом». Зачем, с какой стати? Мы же собираемся ее есть, правда же?

Мартовский Заяц брезгливо поморщил нос, подергал бакенбардами.

— Дурень! Ну, конечно, нет. Соню можно есть только в те месяцы, которые заканчиваются на «О», например, в мае!

Положив шляпу на стол, Безумный Шляпник сказал:

— Насколько я припоминаю, именно вы посоветовали мне когда-то добавить масла в часовой механизм, и всем нам известно, что из этого вышло. Почему же на этот раз должно быть иначе?

— Вы же не будете спорить, что время, которое показывают ваши часы, когда в их механизм добавлено масло, сильно разнится со временем, которое они показывали прежде.

Безумный Шляпник достал часы из кармана и скорбно посмотрел на них, после чего опустил их в чашку с чаем.

— Да, именно так. Хотя они теперь правильны только два раза в сутки, зато дни кажутся гораздо длиннее!

— На этот раз я предложил только масло, — напомнил Мартовский Заяц, клюя носом.

— Вы сказали «уши», а не «глаз». Уши Сони необходимо намазать маслом, утверждали вы. Я помню это вполне отчетливо, ибо это повергло меня в такое замешательство, какого я никогда не испытывал, и, надеюсь, никогда не испытаю.

Мартовский Заяц обиделся.

— Никогда я такого не говорил! Я всего лишь утверждал, что у нашего сомнамбулического приятеля в ушах масло, и его нужно вытереть.

— Это вранье!

— Это правда!

— Нет, вранье!

— Нет, правда!

Из чайника раздался сдавленный голос.

— Почему бы не попросить джентльмена в колпаке урегулировать разногласия?

Мартовский Заяц и Безумный Шляпник повернулись ко мне.

Я попытался вжаться в кресло, но бутылочки с надписью «Выпей меня» под рукой не оказалось. Господи Иисусе, зачем я ввязался в эту историю? Проклятый Бахус!

— Глубочайшая мысль! — вскричал Безумный Шляпник. — Кто может быть более беспристрастен, чем тот, кто не имеет ни малейшего представления о происходящем!

Сощурив на меня один глаз, Мартовский Заяц сказал:

— Сомневаюсь, что он подойдет. Он как будто что-то ищет. Разве может нам помочь тот, у кого есть миссия?

— Мы уже пытались привлечь мисс из миссии, но она оказалась ни на что не годной.

Мартовский Заяц захлопал в лапы.

— Все понятно! Он ищет Алису!

Соня, схватив одной лапой носик чайника, а другой — ручку, ухитрилась стащить его со своей головы.

— Не думаю. Девчонку какую-нибудь ищет, вот и все.

— Ну, хорошо, на этот случай имеется Королева.

— Или Герцогиня, — добавил Мартовский Заяц. — Обе не замужем.

— А как же Король?

— Королю нечего делать с Герцогиней. Это грязные сплетни, распускаемые Валетом.

— Так что ж, король не станет возражать, если этот тип захочет жениться на Королеве?

— А чего ему возражать? Муж должен поступать так, как угодно жене, тем более, если он так всемогущ, как Король.

— Что ж, значит решено? Наш друг с сахарной головой сегодня женится на Королеве?

— Непременно.

— Великолепно!

Заяц и Шляпник, взявшись за руки, принялись танцевать и петь.

Плясать и веселиться

На свадьбу мы идем —

Жених башки лишится

Когда-нибудь потом

Соня между тем прошлась по столу и шагнула мне на колени. Я невольно отпрянул от этого мохнатого комочка. Однако сдержался, позволил ей свернуться клубком и заснуть.

Я не осмеливался что-либо предпринимать внутри этой галлюцинации. Я не врубался, как ее воспринимать. В любом случае, я был вполне готов к тому, чтобы в любой момент грохнуться на тротуар под окнами Энн Мари, когда завершится этот амброзбирсианский период маниакальной мозговой активности.

Прекратив паясничать, два странных существа обступили меня с разных сторон.

— Вина выпьете? — спросил Мартовский Заяц.

— Спасибо, мне уже хватит. Вы не могли бы ответить на один вопрос?

— Если только вы его зададите.

— Допустим все, что сказал мне Бахус, было правдой, тогда как же я оказался на фиктивной вечеринке вместо настоящей?

— Фиктивной? Кто сказал, что мы фиктивные? Это вам кто-то небылиц наплел! Вот это, по-вашему, фиктивно? — Мартовский Заяц наклонил голову и дал мне потрогать свое длинное плюшевое ухо.

— Нет, — вынужден был признать я. — Отнюдь…

— А несчастная Соня? Если бы мы были фиктивны, как вы фиктивно утверждаете, разве смогла бы она есть конфетти в вашем кармане, чем она сейчас увлеченно и занимается.

Забеспокоившись, я посмотрел вниз. Хотя глаза ее были закрыты, Соня каким-то образом залезла ко мне в карман, прогрызла дыру в сумке-хранилище конфетти, и теперь набила ими пасть.

— Эй! — я вскочил на ноги, скинув Соню на землю. Она лежала на спине, апатично двигая челюстями. Вдруг Безумный Шляпник со страшной силой выкрутил мне руки.

— Нельзя так обращаться с тем, кого вы только что отравили!

— Отрубить ему голову!

Появилась Королева со своим двором. Меня почему-то порадовало, что у их карточных фигурок имелось слегка выступающее третье измерение. Это придавало происходящему некоторую благовидность.

Палач в маске двинулся в мою сторону. В руке он держал не топор, а нож для масла, взятый со стола.

— Мне так жаль, что мы сейчас не сможем пожениться, — сказала Королева. — Но я не могу выйти за убийцу, пока он не заплатит за свои преступления смертью.

Я почувствовал, как сталь ножа коснулась моего горла. Резко дернувшись вперед, я взгромоздил Безумного Шляпника себе на плечи. Он летал между карточных фигур, внося сумятицу в их ряды. Я достал рог Бахуса и поднес его к губам. Слышу — Мартовский Заяц кричит:

— Великолепно! Фанфары по случаю собственного обезглавливания…

А потом я исчез.

В неровном свете двух развеивающих сумерки факелов я увидел вывеску над дверью мраморного особняка, гласившую:

если раб, без приказания господского выйдет за ворота, то получит сто ударов

— А, латынь, — послышался сонный голос с моих колен. — Как же мне хочется читать на этом прекрасном языке! К несчастью, в школьные годы у меня развилась привычка засыпать, как только Учитель начинал декламировать Цезаря. И до сих пор, какая-нибудь Крошка Вилли Винки немедленно погружает меня в сонное царство.

Соня, стоявшая на задних лапках, начала облизывать ладонь и водить ей по круглому, не намазанному маслом ушку.

Я не верил своим глазам.

— Что вы здесь делаете?

— Как что, привожу себя в порядок. Меня определенно мазали сырыми чайными листьями! Прошу прощения, если я вас смущаю. А что, там, откуда вы пришли, считается неучтивым прихорашиваться на публике?

Волшебное конфетти Бахуса определенно работало, как и было обещано. Я надеялся, что все связанное с Безумным Чаепитием осталось далеко позади. Было понятно, однако, что с Соней мы связаны теперь навечно.

— А где латынь-то? — спросил я.

— Как где, на вывеске, где ж еще?

— Это английский.

— Прошу прощения. Я англичанка, и мне хочется думать, что я признала бы соотечественника, встретив его. Нет, это латынь, или я не отношусь к подотряду сонь.

Я оттянул завязку и приподнял шляпу, не снимая ее. Надпись была на латыни. Я снова надел шляпу. Надпись была на английском.

— Ах, черт побери…

Моя плачевная участь предстала вдруг передо мной во всем своем великолепии. Затянувшийся хмель перегорел в моих венах быстрее пороха, и я ощутил неимоверную тяжесть, приклонившую меня к земле.

Я был проклят.

Я больше никогда не попаду в свою родную эру, разве что мимоходом. Это подтверждает вьющаяся во времени и пространстве стезя моих перевоплощений с помощью рога. И преходящая сущность вечеринок, в которые я вынужден был вживаться, уверяла в том, что эти беспорядочные перемещения я буду совершать постоянно. Сколько в среднем длится пирушка? Восемь часов? Ну, положим, день. Мне пришло в голову, что засиживаться до конца вечеринки для меня теперь так же убийственно, как и пытаться покинуть ее пределы в самом разгаре. Нет, как только вечеринка начинает закругляться, при первом же «уже поздно, нам пора, было очень весело» я должен затрубить в трубу и исчезнуть.

Терпеть не могу тусовки! А теперь я был обречен провести за посещением тусовок весь остаток своего чудовищного существования. Летучий Голландец в светском круговороте. Я предпочел быструю и относительно безболезненную — хотя и грязную смерть — жизни среди канапе и коктейлей, крошечных, утыканных зубочистками хот-догов и пустопорожней болтовни, вульгарных студенческих склок и скучных трапез в Белом Доме, между открытиями галерей и празднованиями бармицвы.

Я развернулся и побежал прочь. Насколько может быть тягостна вечная участь новой звезды!

Услышав приближающиеся голоса, я остановился. Я забыл о том, что существуют другие люди. Моя кровавая смерть непременно унесла бы тысячи невинных. Я-то был вполне согласен уйти, а вот становиться орудием массового уничтожения не хотелось.

Проклятый Бахус!

— Ой, — зевнула Соня, — эта латынь хороша как ромовый пунш, которым вымываешь из глаз песчинки.

Уже привычная близость Сони почему-то принесла вдруг успокоение в виду надвигающихся незнакомцев, и я попытался разбудить ее.

— Нет, не спите, не спите!

— Боюсь… что это… не в моих…. силах…

Свернувшись в клубок, Соня наполнила воздух своим грызуньим храпом. Я быстренько схватил ее и вновь шагнул в полумрак, моля бога, чтобы не пересечь невидимую границу тусовки.

Хорошо это или плохо, но взрыва не произошло.

Шумные визитеры поднялись на широкое крыльцо с колоннами перед дверью особняка. На всех были роскошные цветные подпоясанные тоги, кроме рабов, одетых более грубо и единообразно. Граждане же, явно пьянствовавшие уже какое-то время, напоминали паруса триер под порывом ветра.

Великан, похожий на Зеро Мостела, громко сказал:

— О, Тримальхион! Ты богатый невежа, выбившийся из рабов, манеры у тебя не лучше, чем у камелеопарда, и все же мы выпьем твоего «фалернского»!

— Молчи, Гликон, а то хозяин услышит! — посоветовала пожилая женщина с вопиюще густым для любой эпохи макияжем.

— А мне какое дело? Я ему прямо в его сифозную морду скажу!

— Тише, ради меня…

— Ну ладно, ладно!

Теперь заговорила молодая женщина, явившаяся, кажется, без сопровождающих.

— Все остальные тоже могут войти. Мне еще надо кое о чем позаботиться.

Гликон захохотал.

— Бьюсь об заклад, поставить новый пессарий на твою сладенькую пизденку! У жриц Приапа всегда по горло работы!

Даже жертва грубости Гликона присоединилась к хриплому смеху, хотя в ее хихиканьи сквозило некоторое раздражение. Она огрела его пуком растений, который держала в руках и сказала:

— Квартилла прощает твою гнусную выходку, Гликон. Но я не уверена, что мой Бог настолько же милостив. Приапу очень не нравятся подобные оскорбления.

Гликон побледнел.

— Умоляю, Квартилла, я не хотел тебя оскорбить! Может быть, я смогу загладить вину, пожертвовал сто сестерциев храму?

— Две сотни сестерциев быстрее загладят гнев олимпийца.

— Отлично, — пробурчал Гликон. — Я пришлю утром раба.

Громадный человек с мечом начал колотить в дверь. Он был мерзкий, как сточные воды и испещрен рубцами, как дряхлое дерево в переулке, где живет твоя возлюбленная. Алкоголь обратил то, что мне казалось природной воинственностью в бурлящую злобу.

— Открывайте, ради Ахилла! Эрмерос, здесь бурлит тусовка!

Дверь распахнулась, и гость набросился на иссохшего привратника в зеленой ливрее.

— Не нужно кричать, граждане, трапеза только что началась. Проходите же скорее, пока ночной воздух не принес мне гибель. Сперва правой ногой, будьте внимательны! — бражники вошли, аккуратно, надлежащим образом переступая порог.

Квартилла, покинутая на крыльце, внимательно огляделась, как будто за ней кто-то следил. Приглушая храп Сони на своей груди, я задержал дыхание, боясь, что она меня заметит. В свете факелов, она, казалось, сошла с полотна Алма-Тадема — богиня прерафаэлитов с иссиня-черными волосами, в шелковом одеянии. Пока я созерцал ее хрупкую красоту, она зажгла свой букет от факела, наполнив воздух благоуханным дымом. Бросив горящие травы на камни, задрала юбки и села на корточки над костром. Плеск струйки мочи, заливающей огонь, наполнил воздух.

— Именем Приапа, Митры и Эйлетии, я приказываю демону тотчас явиться!

Странный порыв заставил меня шагнуть вперед.

Квартилла завизжала и, потеряв равновесие, откинулась назад, ее юбки задрались до бедер. В одной руке у меня почивала Соня, другую я протянул ей. Она пожала ее, несколько боязливо. Когда она поднялась, я сказал:

— Я здесь. Что вам угодно?

Глаза жрицы широко раскрылись от благоговения.

— Не могу поверить, это как сон наяву! Надо же было знать, что это случиться в ночь перед моим последним испытанием! Хотя уже я давным-давно пытаюсь демона вызвать… Но, как бы то ни было, вот он, ты, собственной персоной, знакомый и настоящий. Странно, что ни дыма, ни грома не было.

— Там, откуда я пришел, дым и гром не в моде, разве что когда воздают высшее возмездие, хотя в этом случае мы все равно используем зеркало.

— Нет, пойми меня правильно, я вовсе не жалуюсь. Ты и без этого неотразим, у тебя такой наряд странный и вообще. А что это за веревка висельника у тебя на шее? Не волнуйся, если стесняешься, можешь не отвечать. Я только вот что хочу сказать — мне и в голову не приходило, что демонам нужно бриться как простым смертным.

— Мне сейчас туго приходится. От меня ушла жена.

Квартилла сверкнула глазами.

— Ну да, конечно. Каждый инкуб должен совокупиться с суккубом.

— Да, она из них, — согласился я.

Квартилла снова схватила меня за руку.

— Ты должен пойти со мной в храм! Если тебя увидит Альбуция, верховная жрица, тогда меня точно ждет повышение! Маменька с папенькой будут так гордиться!

Она попыталась свести меня с крыльца, но я быстро высвободился.

— Боюсь, не получится, жрица. Мне нужно быть на этой вечеринке. Или еще на какой.

Квартилла приложила большой палец к изящному подбородку, а указательный — к уголку рта. Она была совершенно очаровательна.

— Я все поняла, ты пьян.

— Да. Это все Бахус, черт бы его побрал.

— А, этот! Это не мудро — пренебрегать заветами скопца Энарха. Советую тебе во всем ему повиноваться.

— Можно подумать, у меня есть выбор.

— Слушай, а может, после вечеринки? После сможешь прийти?

Мне страшно не хотелось ее разочаровывать.

— Посмотрим.

Она загорелась как греческий огонь.

— Чудесно! Я всю ночь ни на шаг от тебя не отойду! А чтобы никто не распознал, кто ты есть, я выдам тебя за одного из своих провожатых — этакий незваный гость, следующий по пятам за хозяином!

Перспектива сопровождать Квартиллу на вечеринке меня, в общем, устраивала, так что я согласно кивнул.

— Как мне тебя называть? Демоном, конечно же, не стоит…

— Лорен.

— Грубоватое имя. Может, Лаврентиус?

— Сойдет.

Удовлетворенная моим новым прозвищем, Квартилла ловким движением разгладила юбку и постучала в дверь огромного особняка Тримальхиона. Тут же появился морщинистый привратник и впустил нас.

Сорока в золотой клетке, висевшей недалеко от входа, приветствовала нас стрекотом. Перед нами открылась длинная колоннада, отделанная цветными фресками.

— Видишь злобного плешивого старика, который изображен в каждой сцене? Это портреты хозяина.

— Он, правда, участвовал в Троянской войне и посещал Элизиум вместе с Меркурием?

Квартилла обворожительно повела плечами.

— Когда ты достаточно богат, то можешь воплотить в живописи самую приятную из своих фантазий.

Привратник удалился в свою каморку рядом с дверью и принялся лущить горох в серебристую чашу. Затем перед нами появилось существо среднего рода.

— Евнух отведет вас на празднество, — сказал привратник. — Кстати, этот зверь знает, что не должно гадить на роскошные ковры моего хозяина?

Я совсем забыл, что со мной еще дремлющая Соня.

— Он вполне учтив, хотя чай порой проливает.

— Ну, так смотрите, чтоб на парчу не пролил.

Мы последовали за евнухом по коридору, и вскоре вступили — правой ногой вперед — в роскошную столовую. Огромная, битком набитая комната была освещена несколькими масляными светильниками, свисавшими с потолка. Вокруг главного стола были расставлены полукольцом три больших ложа, а повсюду было множество маленьких стульчиков и кресел. Люди слонялись туда-сюда, смеялись, болтали, пили и поглощали изящные миниатюрные закуски.

Не успели мы войти, как нас окружили слуги. Проворные мальчуганы — одни обмывали нам руки ледяной водой, другие держали золотые кувшины, куда она стекала. Потом нам тщательно вытерли руки. (Соню пришлось посадить на плечо).

Я почувствовал, что с меня стаскивают обувь.

— Эй!

Слуги снимали сандалии и с Квартиллы.

— Они только педикюр сделают, Лаврентий. А что, в царстве Гадеса педикюр не носят?

— На вечеринках — нет.

Как изголодавшаяся приблудная кошка, взятая в особняк Рокфеллеров, Квартилла блаженствовала от уделяемого ей внимания.

— Это неотъемлемый элемент цивилизации. Ах, я, наверное, уже лет пять не была на хорошей вечеринке!

Я решил не мешкать.

— Пошли, пойдем познакомимся с хозяином.

Оба босые, мы прошли по устланной коврами комнате. Квартилла была явно недовольна тем, что ей не дали как следует сделать педикюр.

— А что, демоны все такие прыткие и нетерпеливые?

— Только те, у которых отняли жен, работу, дом и помешали совершить самоубийство.

— Вот оно что.

Мы оказались около Верхнего Ложа, как назвала его Квартилла. С одного краю возлежал Тримальхион, завернувшись в красный шерстяной шарф — у него, очевидно, был насморк. На фресках его скудные достоинства были явно преувеличены. Рядом с откупщиком лежал Эрмерос: его тога была изгажена ошметками поглощаемых им креветок, а в волосатой лапе он сжимал гигантский кувшин вина. Мы остановились, а он громозвучно рыгнул, затем обвел Квартиллу наэлектризованным до предела взглядом.

— О, моя любимая жрица, — залепетал Тримальхион, — как прекрасно, что ты соблаговолила прийти. Надеюсь, твоя госпожа Альбуция в добром здравии?