— Кого вы ищете?

— Да вот, мы… — начал было Шимон, но дед его перебил:

— Мы ищем Иешуа, знатного лекаря и чудотворца, известного всей Галили! Голос старика был торжественен, хотя и так же склочен.

— А это я и есть, — престо ответил плотник; — Что стряслось, люди добрые?

Шимон, ничего не понимая, разглядывал простого трудягу с мозолистыми руками и явно старался увидеть в нем хоть какие-нибудь мелкие признаки чудотворца. Похоже, ему это не удавалось или он просто не знал, как выглядят чудотворцы. Может, так и выглядят: в стружках и с руками в мозолях от чудес.

Дед не отпускал инициативу из своих трясущихся — тоже, к слову, не без мозолей — рук. К вящему удивлению зилота, он бодро спрыгнул на землю, поправил тунику и, тяжко хлопнув Шимона по плечу, произнес:

— Вот, больного тебе привел, о могущественнейший из чудодеев. Вылечи, не откажи в милости.

— Этот? — с сомнением спросил плотник-лекарь, оглядывая откровенно богатырскую фигуру воина.

— Этот, этот, — закивал дед. — Очень нуждается в лечении.

— Дед, да ты что? — Шимона начинал злить весь этот фарс, да и старикан, оказывается, просто проехался на нем: ведь с ногами у него все в порядке — вон как бодро соскочил! — Ты чего, издеваешься надо мной?

Дед не слушал:

— Болен, болен. Очень болен! Кровью кашляет! Ну-ка покашляй.

Внезапно к горлу Шимона подступила знакомая боль — та, которую он так тщательно скрывал от друзей-зилотов, чтобы его не сочли больным и непригодным для военного дела. Они, конечно, все равно заметили, но Шимон старался не кашлять при них, чтобы они не видели, как он отплевывается какими-то кровавыми ошметками. А теперь боль была нестерпимо сильна, и Шимон, резко согнувшись, закашлял, окропляя землю красными брызгами.

— Вот, видишь? — отчего-то радостно закричал дед. — Он болен…

— Да, теперь вижу. — Плотник огорченно покивал головой. — Будем лечить. Проходи в дом.

Шимон попытался было возразить: мол, ждут его, не может он задерживаться тут, но новый приступ кашля заставил его замолчать и смириться с судьбой.

Шимона положили в доме на топчан, раздели, умыли и дали поесть. Сильный кашель не проходил. Поднялась температура, он впал в забытье и не видел, как заходил в комнату Иуда с командиром отряда зилотов, которые с удивлением и уже тревогой ждали пропавшего на площади возле источника. Командир посмотрел на бойца, с сожалением почмокал губами и приказал оставить его здесь до полного выздоровления, буде таковое наступит. Именно приказал: чего попусту церемониться. Затем он забрал Шимоново оружие, дал хозяйке несколько лепт на содержание больного и ушел. Вечером того же дня отряд покинул Назарет. То ли не дождались однополчан, или как их там, то ли решили объединиться с ними за пределами городка. Военная тактика — дело серьезное, простым крестьянам ее не понять.

А старичок пропал. Про него бойцы забыли в суматохе передислокации, а он о себе и не напоминал. Оно и понятно: ведь этот склочный дед-обманщик существовал только в воображении зилота Шимона и его братков по оружию. Петр, используя свои в общем-то, по его собственному мнению, слабоватые гипноспособности, предстал перед бойцами в образе дряхлого старичка, оставаясь при этом, естественно, высоким, здоровым, плечистым дядькой. Отнюдь не немощным. И Яаков, выглянув из мастерской и увидев, как их друга Кифу тащит на руках зилот в полной боевой выкладке, понятное дело, не смог сдержать смеха. Иешуа оказался в этом смысле крепче, себя не выдал, Кифу тоже. А заставить пациента кашлять целый вечер и ввести в глубокий сон было совсем нетрудно.

За ужином Петр в красках рассказывал о реакции зилотов на скандального деда. Что делает скука! Малейшее развлечение, вернее, отвлечение — и душа спокойна. Мало душе надобно. Вон Петра неподдельно радовала собственная придумка, которой он воспользовался, чтобы заманить Шимона. Буквально: придумано ради смеха. Чего проще было бы откуда-нибудь из-за угла послать мощный гипнотический импульс, и Шимон как миленький пришел бы сам, а его коллеги и не вспомнили бы о нем. Но так ведь неинтересно!

В общем, всем — смех, все довольны. Особенно Иешуа, получивший желаемое. Точнее, желаемого. Зачем ему именно Шимон — это уже вопрос не к Петру.

А наутро Щимон проснулся крайне удивленный и абсолютнс здоровый. По случаю субботы Иешуа не был занят в мастерской и целый день посвятил чтению проповедей зилоту, не забывая обрабатывать его на подсознательном уровне. Делал это он наедине с мнимым больным, никого в комнату не пускал, и к закату солнца у Машиаха появился еще один верный ученик.

В воскресенье поутру в Магдалу пошли втроем. Иешуа вел осла, а Иоанн и Петр шли позади, страхуя лодку, лежащую на повозке. Под тяжестью свежеотремонтированного судна повозка кряхтела и трещала, но Иешуа за нее был спокоен: всю свою жизнь ее помнит, не одна сотня лодок на ней уже перевезена, и еще столько же перевезено будет. Вот только кем? Это уже Петр размышлял о том, что со временем галилейские рыбаки лишатся своего спасителя-древодела, а весь остальной мир приобретет спасителя Христа. Со словом Божьим все будет в полном порядке. Но кто же тогда примется чинить лодки?..

То ли услыхав мысли Мастера, то ли по случайному совпадению, но Иешуа заговорил о том, что в Хоразине живет очень неплохой плотник, который составляет ему неслабую конкуренцию. Да и ближе Хоразин к Галилейскому морю, ближе значительно, нежели Нацрат. Этого человека обучал мастерству Иосиф, отец Иешуа, так что в качестве его работы сомневаться не приходится. Машиах рассуждал об этом без зависти, скорее — с озабоченностью. Видимо, ему тоже было не все равно, кто станет помогать галилейским рыбакам после…

А кстати, после чего?

Петр и Иоанн, конечно, могли бы, наглухо заблокировавшйсь, попробовать обсудить странное настроение Машиаха в мысленном диалоге — вдруг бы да не подслушал Иешуа! Да только делать этого совсем не хотелось. Чудесная погода, длинная, но нетрудная дорога в безлюдной гористой местности, легкий и теплый ветерок, пахнущий и горами и водой (такая вот смесь!), — все это вызывало удивительное чувство единения трех паранормов, трех людей, которые многое если не все! — знают друг о друге. Трех друзей, говоря коротко. И заспинные потаенные беседы неуместны. Сейчас можно обсудить любой вопрос, не шифруясь и не боясь оказаться непонятым.

Петр давно внимательно прислушивался к своим ощущениям, понимал, что этих двоих он, совершенно не колеблясь, может назвать своими друзьями. Братьями, если угодно. Вот ведь — в родном веке никого, кроме коллег и приятелей, не нажил, не сумел, не успел, а за две тыщи лет до собственного рождения пожалуйста, друзья нашлись… В этом времени ему ощущалось — именно так: не жилось, а ощущалось! — явно комфортнее, чем в своем. Спокойнее? Нет, не то, какое тут спокойствие! Скорее — надежнее…

Человек, заказавший Иешуа ремонт лодки, дома отсутствовал. Его сын объяснил, что отец, взяв лодку у соседа, ушел на промысел и, видимо, скоро вернется. А пока можно отдохнуть с дороги и слегка перекусить.

Молодой человек крикнул в сторону внутреннего двора дома:

— Мирьям! Принеси гостям вина и еды!

— Сейчас принесу, — отозвался издалека тонкий женский голосок.

Однако «сейчас» растянулось до четверти часа. В комнату вошла девушка с подносом в руках, нагруженным нежной рыбой, приготовленной на пару, зеленью, хлебом. Переставив все это с подноса на низенький стол, она встретилась взглядом с Иешуа, но не отвела глаза сразу, а пристально посмотрела, улыбнулась и медленно вышла из комнаты, не забыв оглянуться и еще раз подарить Машиаху очаровательную улыбку.

— Славная, — только и сказал Иешуа, принимаясь за еду. Странноватый комплимент, подумал Петр. Давно забытый в его времени, сохранившийся лишь в старых хороших книгах.

После трапезы «славная», убрав со стола, не исчезла, как полагалось бы, а села рядом с Иешуа и, совсем не стесняясь, взяла его за руку и стала расспрашивать о плотницкой работенке, будто бы ей и вправду это было любопытно. Петр и Иоанн, картинно извйнившись, покинули помещение, чтобы не мешать женщине охмурять Машиаха. Охмурять — так Петр подумал. Видно было невооруженным глазом, что плотник понравился незамужней девице, хотя, не исключено, и слава его — не плотницкая, вестимо! — тоже помогала симпатии. Сам же Иешуа, словно и не понимая, в чем дело, а то и не желая понимать, простодушно рассказывал о запахе стружек, о легкости и податливости дерева, о том, как на ощупь отличить тело дуба от тела оливы… Романтика, в общем.

Сидя возле самой воды на перевернутой лодке, Петр подкалывал Иоанна:

— Не понимаю, что она в нем нашла? Взять хотя бы меня — высокий, красивый, в возрасте о пять же. Женщины любят мужиков в возрасте. Или вот ты…

Надо было что-то говорить. О чем-то серьезном — лень, не хотелось, обстановка явно мешала, расслабляла. А так — самое оно. Тем более что Иешуа, как ни странно, не был избалован вниманием женщин к нему — не как к Мессии, а как к обыкновенному мужику. Как к плотнику. А впрочем, что тут странного-то? Обычная история. Богу — Богово…

— Женщины… — только и ответил Иоанн, тяжело вздохнув.

Его Марфа была сейчас далеко, и неизвестно, когда еще он к ней попадет.

Петр услышал, о чем думает друг, и свернул тему, чтобы не бередить душу. Паранормальность, конечно, паранормальностыо, а как дело до любви доходит, так все сразу обычными людьми становятся.

Кстати. Мирьям. Мария из Магдалы. Мария Магдалина? Совпадение или так и случится?.. Было бы логично: интерес юной прелестницы к молодому красивому мужику — это куда житейски понятнее, нежели абсолютно необъяснимая синопсисами верность Марии Магдалины Иисусу Христу…

Вскоре вернулся с промысла заказчик. Худощавый жилистый мужчина по имени Алфей, абсолютно седой, хотя и не старый еще. Поприветствовав гостей, он сразу же устремился к своей лодке и начал пристрастно осматривать отремонтированную красавицу. Казалось — искал, к чему придраться. Не нашел: Иешуа хорошо потрудился. Потом прошли в дом, добавили вина, тут соседи-рыбаки подгребли, и началась обычная мужская посиделка-говорилка-выпивалка. Хозяин не отпускал Иешуа и его друзей, просил остаться на ночь, а утром обещал взять с собой на промысел, испытывать обновленную лодку.

Так и поступили, не стали спорить.

Поднявшись чуть свет, снарядили судно, взяли еды и питья и волоком оттащили лодку к воде. Петр, проникнувшись торжественностью момента, пристойно просвистел еще неизвестный в здешних палестинах туш, нисколько, впрочем, не удивив легкой музычкой окружающих рыбаков, Еще пять минут — и шестеро мужчин гости и хозяин с сыновьями Яаковом и Филиппом — отправились-в плаванье, держа курс на ущелье Гиппос, смутно похожее издали на голову лошади.

Лодка держалась молодцом. Точно пригнанные доски, заботливо вымоченные в хитром веществе, придуманном еще Иосифом для предотвращения течи, были изнутри абсолютно сухими. Алфей не уставал нахваливать мастерство Иешуа. Петру никогда не нравилась эта все-таки восточная манера — преувеличивать хвалу и хулу. Он по жизни не терпел лишних слов, особенно — громких и высокопарных, поэтому, кстати, тесно сошелся с Иешуа и Иоанном, так похожими на него и друг на друга в лаконичности, даже скупости проявления чувств. Сделал — спасибо. Пришел здравствуй. Уходишь — счастливо… Петру чудились в этих излишествах некие потаенные комплексы, он всегда испуганно бежал их. Но тут — что уж поделать! Отечество, как известно, не выбирают, а Галилея теперь была его Отечеством…

Расположившийся на корме Петр молча наблюдал за манипуляциями рыбаков, готовящих снасти и напевающих какую-то специальную рыбацкую песню. К его, Петра, изумлению, Иешуа тоже ее знал и слегка подпевал, помогая, кстати, очень сноровисто, разматывать сети. Долгое общение с рыбацким людом не прошло даром. Но самым удивительным было то, что за все время, что Иешуа находится здесь, в Магдале, никто не заикнулся о его просветительских — божественных! — деяниях. Редкий человек в Галилее не знал об Иешуа-лекаре, многие приходили на Фавор, слушали проповеди, но, видимо, людям казалось комфортнее лично общаться с Иешуа-древоделом. Что сам Машиах думает по этому поводу, было, конечно, тайной. Можно лишь строить предположения о том, что Иешуа не позволяет окружающим вспоминать о его паранормальных талантах. Видимо, имеется на то некая причина.

Лодка отплыла на положенное расстояние от берега, сеть была выброшена, на борту начались приготовления к подъему ожидаемого улова. Петр и Иоанн сразу почувствовали себя лишними, так как, куда бы они ни пересаживались, чтобы не мешать сосредоточенным рыбакам, сразу же именно это место требовалось освободить. Для шестерых лодка в общем-то маловата.

Подогнав сеть к мелкому месту и собрав ее в кольцо, начали поднимать. Иоанн предложил свою помощь, но Алфей вяло мотнул головой и расстроенно сказал;

— Да тут и вытаскивать-то нечего.

В самом деле, сеть оказалась почти пустой. Бились в ней какие-то рыбешки, посверкивали серебром, но такого улова и на обед недостаточно.

Немного посовещавшись, рыбаки решили уходить на другое место. Расправляя парус, Алфей ворчал, что сегодня день неудачный для промысла, что обновленная лодка теперь будет несчастливой, что рыба смеется над ними, и так далее.

В том месте, куда они пришли, их ждало такое же разочарование. Несколько мелких рыбин, запутавшихся в сети, издевательски смотрели на рыбаков и безмолвно разевали рты.

Третья и четвертая попытка тоже не принесли удачи.

Напряжение росло. Если бы Петр и Иоанн могли уйти, они бы ушли, чтобы еще сильнее не раздражать и без того обозленного Алфея.

Шесть часов безрезультатных блужданий по озеру Генесар под безжалостным галилейским солнцем заставили нервничать всех находящихся в лодке. Петр с Иоанном — не исключение. Все это могло бы так и закончиться ничем — неудача и в Галилее неудача, обычное дело, — не потеряй Алфей над собой контроль окончательно.

Пнув ногой борт лодки, он повернулся к Иешуа и зло сказал:

— Это ты во всем виноват, колдун!

Вопросительное выражение лица Иешуа было столь красноречиво, что Алфей счел возможным ответить на незаданный вопрос:

— Да, да, ты! Именно ты! Твой отец сделал мне эту лодку, и первый раз, когда я вышел на ней в море, у меня был огромный улов. После твоих рук она больше не приносит удачу!

Вот ведь милый рыбацкий люд — какое важное значение для них имеют приметы! Если нет улова во время первого рейса лодки, после ее постройки или ремонта, то удачи она не принесет.

— Алфей, я… — попытался мирно возразить Иешуа. Но Алфея несло.

— Ты заколдовал ее! Ты хочешь, чтобы моя семья голодала? Да? Зачем тебе это, скажи, нацеретянин? Твои колдовские штучки известны всей Галили! Так теперь ты захотел их применить против меня?

Он был готов к драке. Даже не драке — избиению обидчика. Вряд ли он, нерослый, но полный силы рыбак, мог предположить, что нечего ему со всеми его мышцами делать рядом с даже внешне отнюдь не хилым плотником. У него рыбацкий багор? Но багор легко ломается от короткого и резкого удара ребром ладони… Да и в стане рыбарей не было единства. Двое сыновей Алфея явно осуждающе смотрели на отца. Петр поймал мысль Яакова: остановить, не допустить драки, нельзя трогать Машиаха… Вот вам и легкое противоречие ранее обдуманному: отнюдь не для всех в Магдале Иешуа — плотник и сын плотника. Для двух молодых парней он именно Машиах, а что лодку славно отремонтировал, так это обычное дело. Машиах — он ведь тоже человек с руками-ногами. И руки, как у всякого человека, должны что-то уметь делать, и, как положено, профессионально уметь. Пророчества и чудотворство к рукам никакого отношения не имеют…

Нормальное крестьянское — или в данном случае рыбацкое — отношение к человеческим функциям. Машиаха должно почитать и даже обожествлять — уж кому как нравится. А хорошего древодела следует ценить и уважать за мастерство — это правило. И кстати, не давать в обиду. Никому. Даже отцу родному.

Петр отметил, что Иешуа не предпринимал никаких действий, чтобы успокоить не на шутку разошедшегося Алфея. Хотя ему ничего не стоило бы это сделать. И для Иоанна и для Петра такая работа — раз плюнуть, а для Машиаха уж и подавно. Но раз Иешуа ничего не предпринимает, то и Петр с Иоанном вмешиваться не станут. Принцип корпоративного невмешательства.

— Послушай, Алфей, — Иешуа заговорил, по обыкновению, спокойно, — я никому не хочу зла. Я не понимаю, о каком колдовстве ты говоришь. Сегодня просто неудачный день для рыбной ловли, вот и все. Не надо кипятиться.

— Ты все прекрасно понимаешь! — перебил Алфей. — Скажи только, зачем тебе нужно, чтобы я мучился? Что я тебе плохого сделал? Почему ты заговорил лодку на неудачу?

Иешуа не отвечал. Он сидел на борту и смотрел в одну точку. Произнеси он одно неосторожное слово — и Алфей набросится-таки на Иешуа с багром. Смешно, конечно, но все-таки неприятно.

— Ты всерьез веришь, что я колдун? — Иешуа вскинул голову.

— Да об этом все знают! — расхохотался Алфей. — Колдун и есть. И выходит, что злой. А со злыми знаешь как поступают?..

Он резко вскинул багор и мгновенно был схвачен сыновьями, прямо-таки спеленут их мощными лапищами.

— Не надо, отец, — спокойно сказал Яаков.

Алфей вырвался из рук сыновей, злобно глянул на них: будет семейная разборка, как не быть. Но — потом, позже, не на людях.

Интересно, как доброе «чудотворец» по обстоятельствам быстро превращается в злое «колдун». Комфубуляция — выдавание желаемого за действительное. Петр с удовольствием вспомнил богатой словечко из лексикона психологов.

— Так вот тебе еще одно колдовство! — неожиданно произнес Иешуа. — Ты никогда не заболеешь, твоя семья тоже будет здорова, в вашем доме не переведется еда и вино, а сейчас ты закинешь сеть и получишь самый богатый улов в своей жизни!

Где логика? — подумал удивленный Мастер.

Видимо, то же самое, но в несколько упрощенном варианте возникло в голове Алфея. Он непонимающим взором глядел на Иешуа, который, произнеся все эти странные слова, вдруг начал перелезать через борт лодки, с явным намерением окунуться в теплое озеро Генесар.

— Что, утопиться решил, колдун? Это правильный поступок! — Рыбак хотел подтолкнуть Иешуа острым багром, но не успел: Машиах спрыгнул с борта.

А Яаков опять перехватил руку отца.

Логика по-прежнему отсутствовала. Видимо, в Галилее ей живется совсем некомфортно.

Ожидаемого плеска воды после прыжка Иешуа не последовало. Напротив, Машиах возвышался над бортом лодки, будто стоял возле нее прямо на воде.

— Все будет так, как я сказал, — тихо произнес Иешуа и начал Удаляться в сторону берега.

Пешком.

Он шел по воде, едва касаясь поверхности ступнями. Как по траве — там, на склоне Фавора. Какая ему разница — что под ногами! Шел обычной своей походкой, с ровной спиной, не размахивая руками. Не оглядываясь.

До берега идти километра три — машинально прикинул Петр, слегка запнувшись на обыденном «идти». Ну да, именно «идти». Он же не плывет, не летит, хотя это и было бы понятней, но он просто идет по спокойному озеру, как шел бы по любой дороге — неторопливо и в то же время целеустремленно.

— Колдун! — только и выдохнул Алфей.

Они провожали его взором до тех пор, пока солнечные блики, танцующие на поверхности воды, окончательно не замаскировали удаляющуюся фигурку, облаченную в светлую одежду.

— Надо бы домой, — нерешительно произнес один из рыбаков, нарушив созерцательное молчание.

— Да, — рассеянно согласился Алфей, — давайте собираться.

— Сделайте, что вам ведено! — Иоанн выпрямился во весь свой богатырский рост и теперь сурово смотрел на Алфея.

— Ты приспешник этого колдуна? — Алфей спросил без агрессии, скорее с испугом — впечатление, произведенное чудом Иешуа, возымело действие.

— Не важно, кто я. Он вам велел закинуть невод? Выполняйте!

Тон Иоанна не терпел возражений. Он был не на шутку рассержен пренебрежительным отношением к Машиаху со стороны неблагодарного магдальского рыбака.

Невод закинули, произвели все необходимые эволюции, и вот теперь уже потребовалась помощь Петра и Иоанна — втроем рыбаки были не в силах поднять тяжеленную сеть. Пророчество Иешуа сбылось: рыба пошла. Да в таких количествах, что буквально через час вся лодка была заполнена живым серебром до самых краев. Еще немного — и судно отправилось бы ко дну из-за перегруза, но, слава Богу, Алфею не отказало чувство меры, и он вовремя остановился. В Магдалу вернулись еще засветло.

Иешуа не стал дожидаться друзей на берегу, забрал повозку и пошел домой. Иоанн и Петр тоже сразу отправились в Назарет, даже не попрощавшись с рыбаками и гостеприимными — в отличие от самого хозяина — домочадцами Алфея.

Выйдя на дорогу, ведущую на запад, они услышали:

«Я жду вас у развилки. Хорошо бы попасть домой до полуночи». Через пару километров стали видны та самая развилка и дерево, под которым притулилась одинокая светлая фигурка. Рядом стоял задумчивый ослик, впряженный в знакомую повозку.

— Нет, вы видали, какой мнительный? Колдун я, видите ли! — Улыбаясь, Машиах показывал рукой в сторону Магдалы. — Лодку я ему заговорил, понимаешь! Без Машиаха даже рыбы поймать не может толком!

Нормально: Иешуа шутит — значит, все в порядке. Значит история с Алфеем не расстроила и не обозлила его, все им сделанное — незапланированный, но очень уместный акт.

Иоанн решил поддержать тон:

— Да! Еще и не заплатил за ремонт!

Машиах вмиг посерьезнел.

— Заплатит. Очень скоро. И очень дорого. Пойдемте, братья, уже поздно.

ДЕЙСТВИЕ — 3. ЭПИЗОД — 5

ГАЛИЛЕЯ, НАЗАРЕТ, 25 год от Р.Х., месяц Сиван

Плата, предсказанная Иешуа, не заставила себя ждать: она напомнила о себе уже на следующий день. Не очень складно: плата — не заставила ждать, напомнила… Но что делать, если плата эта выражалась не в лептах или динариях, а… в душах. В отличие от гоголевских — живых.

Ходившие ранним утром за водой Андрей и Мария, мать Иешуа, по возвращении встретили возле дома троих человек — двух молодых мужчин и одну девушку. Они сидели у ограды, не решаясь войти во двор, мужчины молча и безнадежно смотрели куда-то в пустоту, ничего, судя по всему, не видя, просто ждали и ждали. А девушка бесшумно плакала, причем, похоже, уже давно.

Мария, привыкшая, что к сыну часто приходят разные люди, в том числе и плачущие, без лишних предисловий обратилась к ожидающим:

— Вы к Иешуа? — и, не дожидаясь ответа: — Сейчас я позову его, а вы пока проходите.

Молодые люди поднялись, так же молча — кивками — поблагодарили женщину, прошли в дом, скромно сели у стены на толстый, плетенный из соломы коврик. Девушка плакать не перестала, слезы струились по щекам, будто кто-то просто забыл завернуть кран.

Через несколько минут к ним вышел Иешуа.

— Филипп? Яаков? Мирьям? — В его голосе не было даже намека на удивление. Казалось, он ждал всех троих, знал всех троих и лишь чуток удивился столь раннему их появлению в Назарете. А с другой стороны, как ему не знать вчерашних знакомцев — детей магдальского рыбака Алфея… — Рад видеть вас вновь. Что привело вас ко мне в это утро?

— Отец… мы… — Мария попыталась было ответить, но не выдержала и уже всерьез — в полный голос — разрыдалась. За нее ответил Яаков:

— Отец прогнал нас из дома. Обозвал Мирьям шлюхой сказал что она сошлась с колдуном, а мы… — Яаков кинул взор на красноречивый синяк под глазом старшего брата, — мы попытались защитить ее…

— Нам некуда было больше идти, Иешуа… — добавил Филипп.

— Вы правильно сделали, что пришли, — сказал Иешуа серьезно и тихо. И тут же сменил тон на приказной: — Мирьям, да не реви ты! Остановись, слушать тошно. Все в порядке; ты у друзей.

Погладил девушку по голове, легонько щелкнул по носу. Мария-Мирьям тут же просияла. Забавно: мокрое от слез лицо, красные глаза, и — счастливая улыбка. Женщины! Всего-то для счастья и нужно, что ласковый щелчок по носу… Однако, к вящей справедливости, следует оговориться: не просто щелчок — от щелчка по носу слезам впору смениться по-женски неистовым и неуправляемым гневом! — но щелчок как ласка, подаренная человеком, о котором думаешь…

«Любовь ее к тебе, брат, уже по всему дому разлилась! Я даже проснулся!» Петр через стенку послал Иешуа еще сонную мысль.

Нежно-розовое, с ванильным запахом, ощущение чужой любви… Давненько Мастер не диагностировал такое.

Иешуа не ответил. Видимо, счел себя выше подобных инсинуаций.

В течение следующего часа проснулись остальные постояльцы дома Иешуа и Марии, за завтраком познакомились с вновь прибывшими, не поленились гостеприимно рассказать им, что собрало в одном месте столь разных людей и почему они, эти разные люди, так нагло пользуются гостеприимством семьи плотника Иешуа, сына Иосифа.

Говорил в основном Иоанн. Говорил много и весело, пересыпая рассказ забавными подробностями галилейского быта учеников Иешуа, заставляя неожиданных гостей потихоньку забывать о своем тоже неожиданном, но достаточно непривычном и нелегком положении: вдруг остаться без дома, без семьи, и все это, если уж по совести, — беспричинно, по злой прихоти какого-никакого, а все ж отца. В Галилее привыкли уважать родителей, любое их приказание — закон. Но и закон может вызывать горькое недоумение…

А Иоанн описывал ситуации, которые сопутствовали появлению в компании Иешуа каждого из учеников. И почти все они были тоже неожиданными для них. Не таясь, говорил о зилотском прошлом Иуды и Шимона, о неприглядной бывшей работке Левия. С молчаливого согласия главных персонажей, естественно: все прекрасно понимали, что вновь прибывших следует сначала накормить-напоить, а потом утешить вообще и утишить отчаяние и непонимание, в частности.

О себе Иоанн сказал скромно:

— Мы с Иешуа встретились однажды у реки Ярден… И все. Больше ни слова. О других подробностях встречи, об ее непростой предыстории не знал никто. Кроме, разумеется, Петра.

Частое употребление слова «ученики» без объяснения Иоанном его потаенной сути навело Филиппа, Яакова и Марию на мысль о том, что Иешуа всех этих людей учит плотницкому мастерству.

— Я бы, наверно, тоже мог быть учеником древодела, — вздохнул Яаков, чинил бы лодки рыбакам… И вообще…

В голосе его не слышалось такого уж страстного желания обрести плотницкое умение. Вежливость плюс здравый смысл: в чей дом явился, те правила и выполняй. Плотнику — плотницкое.

Присутствующие, включая Иешуа, рассмеялись.

— Оставайся, парень, я научу тебя всему, что знаю сам. — Ма-шиах улыбался. — Будешь чинить не только лодки рыбацкие, но и души людские.

— Души? — Яаков явно не понял, чему все смеются и как можно чинить то, что даже рукой не потрогать.

— Что ты имеешь в виду? — серьезно спросил у Иешуа Филипп.

— Скоро узнаете. Вот доедим, и объясню. — Иешуа оглядел возлежащих за трапезой людей и добавил: — Кстати, всем объясню. Пришло время в очередной раз поговорить всерьез…

Для объяснений он, как обычно, выбрал хорошо знакомый склон Фавора. Хоть и не рядом, но место стало традиционным и, вполне естественно, ритуальным.

Четырнадцать человек, включая Иешуа и Марию, дочь Алфея, разместились кружком на траве. Прозаично и буднично. Никаких тебе чудес, никаких полетов над землей, никаких внушений на расстоянии. Машиах не собирался изумлять публику. Те, кому следовало быть изумленными, уже таковыми сделались, а перед самыми близкими учениками Иешуа уже давно не показушничал.

— Хороший сегодня день, — Иешуа, сощурившись, взглянул на небо, — нежаркий и ясный. А небо-то какое чистое!.. Помните, братья, я говорил о Царствии Божьем или, если хотите, Небесном? Много говорил, часто. Помните?

Слушающие закивали: помним, мол, как не помнить о Царстве, все слышали, да вот только не все поняли…

Может, ничего такого кивающие не имели в виду, но Иешуа решил понять их именно так.

— Знаю, вам интересно, что же я называю Царством Божьим. Вроде слова понятные и смысл не темный, но — где, что, как, почему?.. Много вопросов, я знаю. Кое-кто из вас пытал меня, но я до поры таился, отвечал уклончиво. Так?

— Так, — подал голос Петр. Он тоже был этим «кое-кем».

— Так, — повторил Иешуа, — все так. Таился, потому что сам не ведал ответа. Точного ответа. Но, повторю, время пришло, и теперь я готов разъяснить все, что до сих пор было вам непонятно.

— А почему именно сегодня? — ни с того ни с сего решил подколоть Машиаха Мастер.

— А день сегодня хороший. И может, ты не услышал, Кифа, может, у тебя что-то с ушами, так я повторю: не знал я ответов до прихода этого хорошего дня. А пришел день — и знаю. Доволен? Не подкололся. Сам не преминул подколоть друга. Друг съел. Не введенные в курс дела новички — Филипп и Яаков Алфеевы шепотом поинтересовались у сидящего подле них Натана: о чем толкует древодел?

— Это не древодел, это Машиах, о котором говорили пророки! Вы что, в подземелье живете? Да о нем вся Галиль гудит, а вы — древодел, древодел… обиженно прошептал юноша в ответ.

— Отчего же это я не древодел? — От слуха Иешуа не ускользнули слова Натана. — Очень даже древодел. Ибо как еще меня называть?

— Машиах, — неуверенно произнес Яаков.

— Машиах… — Иешуа повторил слово, как продегустировал. Посмаковал. Нет, братья, Машиах — это не ремесло. Машиах семью не прокормит. Машиах — это судьба, но она не должна мешать плотницкому промыслу… — Понял, что переборщил. Добавил: — По крайней мере до поры….

Настроение у Иешуа было сегодня какое-то несерьезное, игривое. По лицу блуждает хитрая улыбка, в глазах искорки. Опять же разговоры эти кокетливые, и пустые: Машиах, не Машиах. А то он сомневается!.. Петр ждал: Иешуа что-то замыслил в очередной раз, но не торопится раскрывать замысел. Чудо все-таки? Или новая проповедь, опять крушащая каноны библейской философии?.. Что ж, подождем, чай не впервой…

— Так кто же я все-таки, по-вашему? — Вопрос был задан всем сразу.

— Машиах, — почти хором уверенно ответили ученики.

— Ну, раз так… — Иешуа сделал паузу, вроде бы даже задумался на минуточку, — …то я должен вас учить жизни, уму-разуму и вести за собой… Но вот куда вести-то?

Куда?.. Немой вопрос в глазах учеников. Ответа — даже немого — не наблюдается. Переглядываются, пожимают плечами, не решаются сказать: а вдруг ляпнешь что-то не то?

Но Петру-то терять нечего.

— В Царствие Божье, Машиах, куда ж еще! В то самое, в него, таинственное, о котором ты так много говорил, а дороги не указывал. Обидно, брат…

Прилежный ответ прилежного ученика. То, что надо учителю. А что до скрытой от посторонних иронии — так это ж Кифа, неуж-то Иешуа за двадцать лет не привык к нему? Привык. Изумился бы, бели б учитель вдруг да потерял склонность иронизировать по поводу и без оного.

— Ну наконец-то! Вот один отважный нашелся. Правильно! — громко согласился он.

— Садись, пять, — тихо, сам себе под нос пробормотал Петр. Никто нe услышал. А кто услышал, не подал виду.

— Последнее время я частенько сталкиваюсь с тем, что люди не умеют как следует хотеть. — Иешуа поднялся с травы, заходил туда-сюда — явный признак того, что он собирается порассуждать вслух. Значит, не чудо. Значит, проповедь. — Никто не подходит и не говорит: Иешуа, отведи меня в Царствие Божье, я так хочу туда попасть. Нет! Люди сидят и ждут, когда я сам их попрошу: проходите, пожалуйста, вот дверь… Стесняются? Боятся? Не уверены в себе? Не верят? Ну почему? Все же просто: хочешь — скажи: я хочу.

Иешуа развел руки, словно собирался обнять всех слушающих его. Помолчал, продолжил:

— Понятное дело, к древоделу с такой просьбой не обратишься. У него другие умения. Но я-то, по-вашему, — Машиах! Что же вы молчите? Чего ждете? Пока я не скажу «можно»? А если никогда не скажу? Так и будем сидеть в Нацрате, пасти овец и ждать неизвестно чего?.. Братья, я не могу, да и не хочу тянуть все в одиночку. Вы уже достаточно много видели, много поняли и много знаете, чтобы перестать быть просто учениками, но превратиться в помощников. Не бойтесь говорить, предлагать, придумывать. Не бойтесь… хотеть. Вы же помните: из желания вырастает вера.

Неожиданно встал Левий.

— Иешуа, я думаю, что сейчас буду говорить от имени всех здесь сидящих. Кроме, пожалуй… — он взглянул на Яакова, Филиппа и Марию, которые вообще не понимали, что происходит, но слушали очень внимательно, — да и от их имени тоже. Я хочу, чтобы ты знал: мы все вовсе не собираемся быть тебе обузой, не хотим, чтобы ты считал нас бесполезными и никчемными. Просто наша прошлая жизнь, полная зависти, обмана и прочих грехов, по-прежнему довлеет над нами. Словно напоминая: вот какими вы были. Будьте смиренны и благодарны Машиаху за то, что он сделал для вас. Ощущение собственной греховности — вот что заставляет нас слушать больше, чем говорить, думать больше, чем делать. А по сравнению с тобой, Машиах, мы так и останемся грешниками до самой смерти. Спасибо тебе и прости нас…

— Глупости, — сказал Иешуа коротко.

Он слушал Левия, терпеливо стоя на одном месте, а теперь снова привычно заходил туда-сюда, меряя поляну длинными быстрыми шагами.

— Очень легко высечь себя, чтобы оправдаться перед толпой. Смотрите: я виноват! Что с меня взять? Куда труднее с осознанием своих, как ты говоришь, грехов смело смотреть в глаза людям и искупать эти грехи делами, но не словами.

Машиах поворошил ногой траву, будто нашел что-то. Ничего. Просто жук. Сверкая на солнце, потревоженное насекомое улетело в сторону Назарета с обиженным басовитым гудением.

— И потом, почему вы считаете меня святым? — Иешуа вопросительно вскинул брови. — Я такой же человек, как и вы. Те же руки, те же ноги. И грешны мы с вами одинаково! И безгрешны поровну! Ибо грех — это то, о чем ты думаешь, что это грех. Почему говорят: человек грешен изначально? Почему говорят: человек рожден в грехе?

Опять риторические вопросы. Опять смущение на лицах учеников. Пардон, помощников.

— Только что рожденный ребенок — в чем грех его? В том, что он криком возвестил о своем существовании на этом свете? Но Господь сказал Ною: «Вы же плодитесь и размножайтесь, и распространяйтесь по земле, и умножайтесь на ней». Что же, выходит, он хотел, чтобы люди творили грех? Нет, он всего лишь хотел, чтобы они плодились и размножались…

Последние слова были произнесены с нажимом. Петру показалось, что Иешуа сейчас опять начнет ораторски закипать, взвинчивать голос, но Машиах, напротив, сложил руки на груди и брюзгливым тоном университетского профессора продолжил:

— Меня всегда удивляли фарисеи, которые вкладывают в слова Закона тот смысл, которого там нет и не было. Если Господь наказал человеку — в данном случае Ною, — чтобы он плодился и размножался, значит, он не считает рождение нового человека грехом, Наоборот, явление человека на свет Божий — это чудо великое. Это единственное чудо, которое не приедается, к которому нельзя привыкнуть, ибо все люди разные и каждый ребенок всегда — новое чудо. А грехи приходят потом, позже: «помышление сердца человеческого — зло от юности его», так в Законе. Вот слова Господа:

«Если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ним». Это — ключ. Делай добро и властвуй над своими порывами. Нет человека, который бы не согрешил хоть невольно. Что же, казнить его за каждый грех? Пусть покается и больше не поступает так. Если он господствует над лежащим у дверей грехом, он не повторит его… — Все-таки не выдержал профессорского тона, сорвался, говорил страстно и ярко: тема вела…

Низко, прямо над головами неожиданно пронеслась Стая ласточек, заставив вскрикнуть увлеченную речью Иешуа Марию. Машиах улыбнулся коротко, но тут же сосредоточился так, будто потерял мысль. Нет. Нашел.

— Другое дело, что человек может совершить новый грех. Вся жизнь человека — это цепочка содеянных грехов и всякий раз обретаемого умения господствовать над ними. Но бессмысленно каяться, не веря в то, что Господь может услышать и простить. Он ведь сказал: «Когда он возопиет ко Мне, Я услышу, ибо Я милосерд». Вот вам второй ключ: Господь милосерд. Тот, кто слушает меня сейчас, может подумать: легко совершить грех и покаяться, и снова совершить, и снова покаяться, ибо покаяние — дело несложное: исповедался перед Богом в поступке своем, а тот простил, поскольку сам назвал себя милосердным. — Иешуа отрицательно покачал головой. — Он ошибается: нет более сложного дела, чем истинное покаяние, ибо, чтобы Господь проявил милосердие, он должен не только услышать кающегося, но и поверить, что тот сможет теперь господствовать над грехом своим. Не считайте Бога милосердным по определению, это вздор. Он очень конкретно милосерден. Поэтому вы, ученики мои, знайте: к вам пойдут люди и станут просить вас быть посредниками между ними и Господом. Они будут думать: Бог далеко, он не услышит, а я расскажу о поступке своем святому человеку, и он походатайствует за меня перед Ним. И страшно будет, если кто-то из вас, ученики мои, или из учеников ваших, станет пользоваться слепым доверием людей и сам впадать в грех властолюбия или корыстолюбия. Как легко сказать: положи динарий в чашку у алтаря Бога нашего, а я замолвлю за тебя словечко. Но Бог не прощает за деньги. Бог жестоко карает продавца имени и милосердия Его…

Вот тебе, пожалуйста: то помощники, то ученики… Петр мысленно одернул сам себя — негоже цепляться к словам. Дельные вещи, между прочим, говорит Иешуа. Дельные и вневременные. Крамольные для первого века, они остаются, по мнению Петра, столь же крамольными, а значит, революционными и для века двадцать; второго. Двадцать два века догмы — косной, неподвижной, запрещенной к любому пересмотру. А выходит — ее и не было! Был живой, живо и легко мыслящий пророк, мысль которого своевременно заловили, запихнули в клетку, пообрывали перья: сиди и не летай…

А Иешуа продолжал:

— Бог не прощает за вещественное, но — только за духовное. Чиста душа твоя — тебе не нужны посредники для разговора с Богом. Я говорил: Бог везде. В дереве, в цветке, в капле росы и капле дождя. Кто рискнет стать посредником между человеком и каплей росы? Пусть беды падут на его голову, он не ученик мне! Где бы вы ни были, скажите грешнику: повернись лицом в ту сторону, откуда начался мир наш, и попроси Господа. Если ты понял грех свой и осознал, что господствуешь над ним, Он услышит и простит, ибо Он вправду милосерд. Но боюсь и тех, кто в каждом человеке видит грешника и требует от него: покайся, покайся. А тот спросит: в чем мне каяться? Подскажи, если знаешь… И начнут эти лжесвятые подсказывать человеку неведающему: ты наверняка делал то-то, и поступал так-то, и говорил это, и отрицал то. А человек ответит: не помню, учитель, не было того, о чем ты говоришь. Неужели ты после таких слов станешь настаивать на утверждении, о коем только предполагаешь, но не знаешь точно? Тогда ты сам согрешишь, ибо грех — обвинять человека в том, что он не понимает. Я бы сказал, что это — огульный грех или грех огула, то есть обвинение без оснований на то.

Иешуа перевел дыхание. Подустал маленько, уж больно эмоциональная проповедь получается.

— Все грешны, да, но не ждите к себе грешника, если он не почувствовал грех свой. Я жду тех людей, которые верят и хотят войти в Царство Божье, а тех, кто не хочет, — зачем их ждать? Они идут прямиком в глубокую пропасть, идут по собственной воле и по собственному неверию… Но коли ты однажды понял и закричал: верую, Господи! — с того момента поверяй каждый поступок свой самой высшей мерой, как будто Бог смотрит только на тебя, и видит только тебя, и слышит постоянно. Говори с Ним, но помни: Он прощает лишь господствующих над чувствами и поступками своими, а не впустую болтающих о них. Ведь слова — это просто колебания воздуха. Ветер. Говори с Богом сердцем…

Ветер. Зашумел, оживил траву и деревья, запутался у людей в волосах, разогнал тепло, щедро подаренное Фавору белым галилей-ским солнцем. Внезапно пропал, унеся с собой сказанные слова, подтверждая тем их тщетность. Машиах посмотрел — куда-то вдаль, словно провожая его взглядом.

— Еще раз повторю: «помышление сердце человеческого — зло от юности его». Я бы добавил: и от зрелости тоже. А вот старость мудра и безгрешна, потому что старый человек все больше и боль-ше смотрит на мир глазами малого дитяти, пока не придет к мигу, совпадающему, как близнец, с тем, что был много лет назад при его рождении на свет Божий. Рождение и смерть — два великих момента безгрешия на долгом пути земном. А вы — пастухи на этом пути. И не стегать вы должны стадо свое, но мудро и спокойно вести его. И не дай вам Бог впасть в роли своей пастушеской в гордыню всезнания и всепонимания. Вы — такие же, как и овцы ваши, только с большею верой. А большая вера — неизмеримо более тяжкая ноша. Пророчествую: многие из вас не вынесут ее, сломаются и — вот парадокс! — впадут в грехи многие. Тогда лучше уйти в сторону, и не пасти, и не учить. Ибо много званых, но мало избранных. И все беды нашей Веры начнутся тогда, когда просто званые заставят людей поверить, что именно они и есть избранные, и станут служить Богу, а вернее — делать вид, что служат. И многие тогда отшатнутся от Веры и уйдут в безверие или, того хуже, придумают для себя свою маленькую ложь и назовут ее Большой Верой. Товда не вините их — вините только себя. Идите в дорогу, которую я положил вам, и помните; все в руках Господа, но слово Его — в устах Ваших. Как аукнется, так и откликнется.

Затянувшаяся пауза указывала на то, что проповедь завершена. Иешуа расслабился, уселся на траву, оглядел серьезных слушателей, усмехнулся чему-то своему.

Он ждет. Петр точно знал — он ждет, чтобы его попросили показать ту самую дорогу, о которой только что шла речь. Вот еще несколько секунд выдержки, как бы на обдумывание сказанного, и…

— Машиах…

— Да, Кифа. — Хитрый заинтересованный взгляд.

— Покажи нам нашу дорогу, по которой мы поведем людей. Объясни, как пройти в Царство Божье…

— Это просто, Кифа. Всякий истинно верующий сможет узнать эту дорогу. Она всегда — рядом. Верующий да замечает… Смотри и поверь…

Машиах опять встал, вытянул руки по швам. Спросил:

— Все меня видят?

Естественно, его видели все. Тринадцать утвердительных кивков головами, тринадцать раз произнесенное «да».

— Следите внимательно!

Иешуа поднял правую руку, отвел ее в сторону и сделал два маленьких шажка вправо…

И опять, в который раз, Петр нарушил свой обет ничему не удивляться. Иешуа, медленно и плавно двигаясь боком, постепенно, медленно и плавно исчезал. Растворялся в воздухе. Сначала пальцы вытянутой руки слились с небом, пропали в нем, растворились, затем сама рука, плечо, и вот уже половина туловища Иешуа словно размыта голубой акварелью… Когда Машиах исчез ровно наполовину, так что только левая часть лица улыбалась ошарашенным ученикам, Петр аккуратно встал и, не веря своим глазам, протянул руку туда, где по всем законам должно находиться тело Иешуа. Возникшая было у Мастера бредовая, не подтвержденная ничьим опытом паранормальных способностей гипотеза о том, что Машиах научился становиться невидимым и делает это постепенно, рухнула в тот самый момент, когда Петр ничего не нащупал. Правая половина тела человека, стоящего перед ним, не была невидимой, она просто отсутствовала! Мастер помахал в воздухе рукой, отдернул, ее, будто ошпарился, обернулся на сидящих позади людей. Воплощенное удивление. Неподдельное. Даже у Петра, исповедующего пифагорейское: «Nil admirari» — ничему не удивляйся. Не вышло — ничему… Андрей — тот вообще рот открыл.

— Это… что? — Петр спросил тихо, в горле застрял какой-то ком, проглотить который Мастер забыл. Или не мог.

— Это то, что вы так хотели увидеть, — ответила половина лица Иешуа.

— А… где… где остальное? Где рука? Где туловище?

— Там. — Голова Машиаха на мгновение пропала: это он кивнул вправо.

Петр, впоследствии думая об этом моменте, с гордостью вспоминал свое хладнокровие, с которым он встретил сие абсолютно паранормальное действо. Повторим; не подтвержденное известным Петру опытом коллег или предшественников, но именно паранормальное. Какое ж еще?.. Сверх всяких норм…

— Машиах, — сказал он спокойно, — ты знаешь все вопросы, которые у нас сейчас возникли. Ответь на них нам, пожалуйста, не заставляя их задавать. К чему пустое сотрясение воздуха?

— Ты прав, Кифа, ни к чему. — Иешуа сделал резкий шаг влево, и все недостающее в нем мгновенно материализовалось.

Он опять уселся на траву и пригласительным жестом указал Петру на место возле себя:

— Садись. Петр сел.

— Как это выглядело со стороны, братья? — Иешуа откровенно веселился.

— Машиах! Ты пропал наполовину! Растворился! — с круглыми то ли от ужаса, то ли от удивления глазами тучный Фома залепетал, размахивая руками, что для него никогда характерно не было. Обычно степенный человек сейчас принялся вести себя как герой немого кино — все движения ускорены, все жесты резки. А мало ли что для кого характерно… Вон для Иешуа тоже нехарактерно раньше было исчезать частями.

— Интересно, — задумчиво произнес Машиах, — вот бы посмотреть.

Поймал пристальный, ожидающий взгляд Петра, откашлялся, заговорил:

— Там есть мир. Очень похожий на наш. Почти такой же. Одно различие — там нет людей. Я, во всяком случае, не видел. Пусто. Абсолютно. А если нет людей, то, значит, нет и врагов, нет друзей, нет правителей, нет первосвященников. Никого! Да, в этот мир можно зайти и пройти дальше, дальше, так далеко, как хватит сил и желания, но вот можно ли оттуда вернуться — не знаю. Не пробовал. Пока не пробовал. Если честно — не решался. Сердцем чувствую: не пришло еще время… Но ведь всякий истинно верующий, — а таковым нетрудно стать после моей демонстрации, верно? — сможет проникнуть туда, забрав с собой всех, кого пожелает. Открыть им дверь… Единственное, что нельзя туда пронести, так это неживые предметы. Приходящий в тот мир оказывается нагим, будто рожден заново. Если мы научим людей верить так сильно, чтобы они сумели сами, без моей помощи, преодолеть порог между двумя мирами, то мы сможем построить там новую жизнь. Жизнь, которая будет подчинена не фарисейским правилам, а Божьим Законам. Начав жить заново, мы попытаемся не совершить тех ошибок, что совершали наши отцы. Мы будем там свободны от прошлого. Свободны от всего! Мы будем там просто свободны…

В тот день Иешуа еще долго рассказывал обо все-таки, на взгляд Петра, теоретических возможностях параллельного мира, в который он научился проникать. Именно проникать — не входить хозяином. Сам сказал: не время… Ученики внимали его речам и искренне верили в то, что каждый из них когда-нибудь сможет повторить шаг Машиаха отсюда-туда.

Поздно ночью, сидя на любимом камне перед крыльцом дома Иешуа, Петр думал о первом (а может, и не первом, кто считает…) грандиозном заблуждении, постигшем Машиаха: он думает, что любой увидевший, понявший, поверивший сумеет вслед за ним проникнуть в этот иллюзорный — или все же реальный? — параллельный мир. Конечно реальный! Никто пока не нашел пути в параллельные миры, но теория их существования, когда-то придуманная фантастами, в дни жизни Петра уже существует на уровне фундаментально разработанной гипотезы. Пока гипотезы… Иешуа опять все совершил не в нужное время и не в нужном месте… Хотя место-то при чем? Место как раз самое правильное!.. Ошибка Иешуа в ином. Когда-то обыкновенный парнишка из Назарета, чья психоматрица совершила последний из представляемых простым разумом рывков, теперь требует чуда от обычных людей. Это ж не людское чудо, но техническое, чудо матрицы! Да и это ее нежданное качество в голову никому прийти не могло! Лечить — да. Левитиро-вать бесспорно. Гипноз и телекинез — легко. Но видеть параллельный мир… Да что там видеть — суметь в него проникнуть, просто, без усилий! Что будет дальше? Может, перемещения во времени без дополнительных устройств? Или телепортация на большие расстояния? В голову больше ничего не идет. Все, фантазия кончилась. Пока что матрица покорила себе только физическое пространство, но если она сумеет покорить еще и время… Лучше не думать об этом. Лучше пойти спать…

Тихий всхлип донесся из-за угла дома. Спрыгнув с камня, Петр пошел выяснить, кто там спрятался, уже предполагая ответ.

Так и есть.

— Мирьям, ты что здесь делаешь? Почему не идешь спать?

Плечи девушки тряслись мелко и часто. Она рыдала, стараясь не выдавать себя звуками. Получалось не очень. То и дело всхлипы вырывались на волю, отчетливо давая понять, что происходит.

Петр присел перед ней на корточки, мучительно соображая, что ему сейчас делать. Ну почему в Службе учат всему на свете кроме простых вещей? Например, что говорить плачущей женщине и говорить ли ей что-либо вообще? Можно, конечно, метнуть в нее мощный успокаивающий гипноимпульс, но ведь есть наверняка и другой метод. Человеческий, а не Мастерский. Петру надоели до зла горя все эти паранормальные штучки, сильно, впрочем, облегчающие жизнь. Облегчающие — да, но и делающие из Петра какого-то монстра рядом с обыкновенными людьми. Близкими. Родными. Ведь живут же они без умения гипнотизировать все и вся и прекрасно себя чувствуют!

Мария сама разрешила проблему. Она подняла на Петра мокрые глаза, утерла рукавом слезы, сказала:

— Я плачу, потому что чувствую, что не вернусь домой больше никогда.

— А… это хорошо или плохо?

— Не знаю пока. Поэтому и плачу.

Интересно, когда и какая матрица — или что это там будет! — научит человека, мужика, рыцаря понимать женщину? Петр всерьез полагал, что сам он не доживет до подобного изобретения. И слава Богу, что не доживет! Должна же в жизни остаться хоть одна тайна.

ДЕЙСТВИЕ — 4. ЭПИЗОД — 1

ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 26 год от Р. X., месяц Тишри

Стоял теплый и разноцветный, радостный месяц Тишри, только что отшумел веселый праздник Кущей, суккот, осенний праздник сбора созревших плодов, отговорили горячие молитвы о грядущих зимних дождях, которые, даст Бог, позволят следующему году стать не менее плодородным, чем нынешний, а нынешний в общем-то выдался неплохим, сытным, и праздник оттого промелькнул ярко, и даже Иисус, утверждают, воскликнул по сему славному поводу в момент святого изливания воды: «Кто жаждет, иди ко Мне и пей; кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой».

Впрочем, ничего такого Петр от Иисуса не слыхал, хотя все семь дней праздника и восьмой, тоже святой, день собрания они провели вместе, и Иоанн был рядом и тоже ничего подобного слышать не должен был, посему цитата из Евангелия от — sic! — Иоанна будет, похоже, в свое время присочинена к месту.

Петр давно махнул рукой на явно бессмысленную необходимость блюсти по жизни слова и дела хотя бы приблизительно похоже на тексты священных писаний. Великая Литература, Книгой Книг продравшаяся сквозь тысячелетия, здесь, в ее реальных истоках, все более подтверждала критическую истину о несоответствии придуманного любым писателем и бывшего на самом деле, как бы тот писатель ни клялся в строгой документальности. Коли совпало что — ликуй. Это — к Петру, поначалу весьма страдавшему от разных несоответствий. Впрочем, его привычно утешительное: «Евангелисты подправят» — уже и не произносилось им по поводу и без оного: сколько «небиблейского» он сам наворотил, сколько другие, а сколько еще будет наворочено!.. Пустое, господа, нет повода для волнений, евангелисты подправят. Или, точнее, напишут, как надо.

Праздник отгуляли в Галилее, после чего Петр отбыл в Иерусалим, туманно объяснив поход срочной надобностью. Да Иешуа не особо интересовался самостоятельными передвижениями Петра, его в последние недели весьма занимали полутайные-полуявные разговоры с то и дело возникавшими на горизонте зилотами друзьями Иуды и Симона, да много времени и сил отняла подготовка собственного «синедриона».

Петр махнул в Иерусалим, как обычно — через Службу Времени, а Иоанн, который был ему нужен в столице Иудеи, шел сам по себе — с заходом в Вифанию, к Лазарю. Забавно, но Петр полагал, что спокойному и могучему аскету весьма по душе пришлись тихие беседы с милейшей юной Марфой, которые велись ими вдвоем но наедине! — по вечерам под старой смоковницей, когда Иешуа с учениками останавливался в Вифании или, точнее, в Бейт-Ханании. Но это — так, к слову…

Петр сидел в своем доме в Нижнем городе, в котором в общем-то прижился за минувшие годы, хотя никогда подолгу здесь не оставался: день-второй, не дольше… Он потягивал из хорошего стеклянного цветного бокала хорошее прошлогоднее вино из виноделен с Голанских склонов и невесело думал о том невеселом деле, что предстояло начать и, как бы кто тому ни противился, завершить. Года полтора назад, когда Иешуа впервые понесло в Иерусалим с мимолетной разрушительной миссией, которая, к счастью, закончилась всего лишь мирной покупкой белого голубя в торговых рядах Царской Базилики, а потом произвольным размножением оного до девяти персон в голубом небе пригорода, в тот самый момент Петр, уже плюнувший на необходимость реальных объяснений каждого чуда, совершаемого Иешуа, успокоил себя привычной мыслишкой, что, мол, не так уж долго терпеть осталось все эти незапланированные и необъяснимые чудеса, все полегоньку идет к четырежды описанной в вышеназванной Книге Книг развязке. Наивный — он тогда верил, что уж развязка-то произойдет точно по Канону: арест, распятие, воскресение, вознесение и — дальше со всеми положенными остановками типа крестовых походов, крещения Руси, инквизиции etc. Сегодня он не поставил бы и затертой лепты против новенького динария за то, что Иешуа позволит кому-либо когда-либо планировать события помимо него. Он просто не заметит ни планирующего, ни его планов, а пойдет так и туда, как и куда решит пойти сам — заранее ли, спонтанно ли. Другое дело, смех смехом, но события в общем-то не сильно отклонялись от некоего жесткого стержня, на который их потом нанижут (или давно нанизали, если быть точным…) евангелисты канонические и апокрифические. От совсем голого стержня. Да, они, события; не слишком походили на описанные в подробностях, но Петр, повторим, давно не заботился о подробностях. А заботило его этакое милое и простенькое несоответствие именно стержню: Иешуа совсем не собирался подвергать свою персону аресту, распятию и прочим евангелическим радостям. Он, напротив, собирался жить и действовать — причем весьма активно и вопреки мрачному несогласию Петра с этими действиями. Считал: не согласен — не участвуй, никто тебя не заставляет, у тебя, дорогой Кифа, и так дел по горло, а с зилотами я и сам разберусь…

Зилоты в Канон не вписывались. Они вообще никуда не вписывались — дикие, невежественные, агрессивные и заряженные вздорной ненавистью ко всем, кто не с ними. Обыкновенные бандиты — по ментальности, лишь вольно взявшие на вооружение нехитрую антиримскую идеологию, скорее даже — прикрывающие ею обычный разбой. Если честно, считал Петр, они использовали Иешуа, его бешеную в Галилее популярность, а он, напротив, был уверен, что сам использует их. Когда будет надо, тогда и использует.

Иоанн, к слову, был согласен с Иешуа — но в том лишь, что тот работает с зилотами втемную, вертит ими, как хочет. Иоанну совсем не нравилась сама идея активной борьбы. Он утверждал, что любая действенная активность, любая собранная в крепкий, но небольшой кулак сила достаточно быстро будет подавлена куда большей силой, которую и собирать-то не надо, она сама по себе существует и весьма соскучилась по живому делу. В крепости Антония, например, существует. Не говоря уж о Кесарии. И уж совсем не говоря о недалекой Сирии… А когда сила, запальчиво и неразумно собранная зилотами под флагом мирного, по сути, галилейского Машиаха, будет подавлена, неизбежно умрет и дух, который как раз медленно, но очень верно овладел едва ли не половиной земли Израильской и вживается дальше, дальше — в души, в головы, в мысли. В землю эту нищую вживается, корни пустил, ростками пробился. И сам всерьез становится силой. Которую не сломать и не уничтожить — она, в отличие от силы оружия, невидна, — нематериальна.

Сила эта — вера, которую дал людям Иешуа. И он отлично знает, что она сила, извините за невольную тавтологию, но почему-то хочет разбавить ее теми, для кого слово «вера» — пустой и невнятный звук. Зачем? Для каких таких высших целей?.. Нет ничего выше веры, вздор, вздор!..

— Пора спасать Иешуа, — сказал Иоанн однажды. Был Назарет, был поздний вечер, был злой спор между Иешуа и двенадцатью. — Пора спасать веру. Пора спасать дело наше.

— Пора, — согласился Петр.

Похоже, они разное вкладывали в понятие «спасать», но дело стало общим. За этим Петр и ждал Иоанна в Нижнем городе. Иоанн вошел без стука, неслышно ступая по камню мягкими кожаными подошвами.

— Я не опоздал? — спросил, не здороваясь.

— У нас пока есть время, — сказал Петр. — Кайафа ждет меня только вечером.

— Кайафа? Первосвященник? Тебя?!

— Нет, конечно. Он ждет тайного визита эллинского посланника, о приезде которого ему сообщили на той неделе.

— Кто сообщил?

— Было кому, — привычно ушел от ответа Петр, и Иоанн неожиданно обозлился:

— Послушай, Кифа, я трое суток иду к тебе в этот странный дом из Нацрата, я даже не захожу к Лазарю в Бейт-Хананию, чтобы повидать Марфу. Ты сказал в тот вечер, когда мы поссорились с Иешуа, — прийти, и я пошел не спрашивая — как всегда, как обычно. И вот я здесь, я устал, как последний верблюд в караване, я день и ночь не держал во рту даже гнилой смоквы, а ты — вместо того чтобы объяснить, что происходит, вместо того чтобы дать мне д хотя бы кусок хлеба, ты смеешься надо мной… Какой Кайафа? Какие эллины? Что за бред?..

Петр встал с кушетки, сходил в соседнюю комнату и вынес оттуда поднос с холодным бараньим мясом, зеленью, хлебом. Поставил на стол перед Иоанном, долил тому вина из узкогорлого египетского кувшина. Равнодушный по жизни ко всякого рода роскоши, он почему-то время от времени покупал в этот дом дорогие вещи, словно не он сам, а именно дом того требовал для себя, ибо изначально, от первого хозяина, был добротным и небедным. Разбитая дешевая глиняная кружка, которую сто лет назад двигал по столу — по этому самому, кстати, мраморному, дорогому, — двенадцатилетний Иешуа, обучавшийся телекинезу, сегодня в доме и не нашлась бы…

— Извини меня, — сказал Петр. — Поешь, конечно, сначала. Я не подумал… Что Марфу не повидал — ну, не беда, она привыкла ждать, она хорошая девочка. На обратном пути вместе зайдем, я с Лазарем как раз побеседую… А сейчас давай выпьем за то, чтобы все у нас получилось… — Он поднял кубок с вином.

— Что получилось? — уже невнятно, уже с набитым ртом — видно, и впрямь проголодался мощно, — спросил Иоанн, подымая в ответ свой кубок и чокаясь с Петром, что вообще-то не принято было в этом мире, но что ненавязчиво насадил Петр — по крайней мере в их компании.

— Ты ешь, ешь, а я стану рассказывать.

Как начать, думал Петр, с чего начать? Как сказать одному из самых близких Иешуа людей, что тот должен погибнуть? И не просто умереть, но — мученической, страшной смертью. Да, ради веры! Да, ради собственного Воскресения! Но это-то, кстати, как объяснить? И еще кстати — как сделать, чтобы Иешуа не умер на кресте?.. Впрочем, не здесь сложность, это как раз проще простого, даже не чудо — так, прихоти физиологии. А вот что насчет Вознесения?..

Не одному Иешуа, выходит, творить чудеса…

Но до сотворения чудес еще пахать и пахать. Вот, в частности, род пахоты: объяснить Иоанну задуманное. Или пока — не задуманное, а лишь вчерне намечаемое. Впрочем, причины Иоанн понимает сам, вот выводы из них — это даже Петру, к ним пришедшему, пока до конца понять, вернее, принять — сложновато…

— Понимаешь, Йоханан, — занудно начал Петр и вдруг сам на себя обозлился: чего он резину тянет?

Иоанн с ним — двадцать с лишним лет, едва ли не день в день, особенно — в последние годы, и уже нельзя однозначно сказать, кто из них в кого больше вложил за эти бесконечные два десятилетия — Петр в Иоанна или наоборот. Высокопарно выражаясь, они — сообщающиеся сосуды, и, кстати, без добавления всякой технической мистики вроде пресловутой матрицы — что было, что имелось в наличии, то и вложено, а что вложено, то и выросло. Близнецы-братья, кто более матери-истории ценен? Время покажет — кто более. А пока его вовсе нет, особенно — на дурацкие политесы.

— Сиди и не падай, — сказал Петр. — Мы говорили в Нацрате, тогда, ночью, что веру и дело пора спасать. Пора — не то слово. Иешуа по-прежнему радеет о Царстве Божьем, здесь, полагаю, ни у тебя, ни у меня к нему нет претензий. Но не слишком ли конкретно и приземленно начал он понимать этот термин?.. Царство Божье на земле — так. Царь — он сам, допустим, я не против. Но для меня, Йоханан, Царство Божье — это царство духа, в первую и главную очередь. Так считали у вас в Кумране, так всегда считал сам Иешуа. Это царство истинной и непоколебимой веры, для которой состояние материи — дело двадцать пятое, а если веру надо подкреплять физическими действиями — я не имею в виду чудеса, которые творит Машиах, я имею в виду вполне реальную силу, на которой он хочет выстроить Царство, — то грош цена такой вере. Мы вон ее имеем в избытке… — Он кивнул в сторону двери, за которой — где-то не слишком далеко, — стоял Храм. Бесконечные жертвоприношения, деньги, воровство… «Всесожжения ваши неугодны и жертвы ваши неприятны мне» — помнишь, в книге пророка Ермиягу?.. А если еще оружие?..

— Тебя беспокоит его постоянное общение с зилотами? — спросил Иоанн. — С Вараввой?

— Да какая разница — Варавва или кто-то еще? Спешка — вот что меня пугает. Спешка и, как следствие, выбор неверных путей. Капля камень точит, и это правильно, она неуклонно ищет свою в нем дорожку, а Иешуа хочет его — одним ударом.

— Он хочет все сделать сам. Зилоты — это так, на всякий случай…

— На какой случай? Если у самого — не получится?.. Скольких за это время он вылечил? Сотни! Но ведь кого-то, ты помнишь, не смог сразу… Я не знаю, обратил ли ты на это внимание, но он всегда — раньше или позже, но находил невылеченного и помогал ему, когда вырастала его собственная сила и вера в него болящего. Он не спешил и добивался результата — всегда. Так зачем он спешит сейчас?

— Что ты хочешь, Кифа? — тихо-тихо спросил Иоанн.

— Я хочу спасти веру и дело, — повторил Петр, но Иоанн не принял повторения, а сам повторил:

— Что ты хочешь, Кифа?

Петр встал и прошелся по комнате. Он-то знал, что хотел. Но как бесконечно трудно было всего лишь сформулировать желание — сформулировать для человека, который был Петру жизненно необходим и который мог просто не понять Петра.

— Я хочу, чтобы Иешуа умер, — тяжело проговорил Петр. И ничего не произошло. Небосвод не рухнул. Земля не разверзлась. Иоанн как сидел на кушетке, так и остался сидеть — не потрясло его страшное признание Петра. Или сказать иначе — предательство, потому что во все времена ученики — а кем Петр должен был официально считать себя? — однажды предавали учителя, оправдывая всякий раз предательство единственно высокой целью — спасением Идеи, которую учитель либо слишком жестко консервировал, либо начинал развивать не в ту сторону — по мнению учеников. Второй случай — как раз их.

— Просто умер? — абсолютно спокойно, без каких-либо оттенков в голосе спросил Иоанн.

— Совсем не просто! — яростно выдохнул Петр. Оперся руками о края стола, приблизил лицо к лицу Иоанна. — Вера держится на чуде. Вера всегда держалась на чуде. Вспомни историю Авраама, Ицхака, Яакова, вспомни жертвенник в пустыне, вспомни руку Авраама, которую отвел Бог от сына его. Вспомни борьбу Яакова с незнакомцем, который оказался Богом, и имя Израиль, полученное им от Бога. Вспомни Моше, сорок лет в пустыне, десять казней земли Мицраима, обретение Ковчега Завета. Я могу перечислять бесконечно, список чудес огромен и прекрасен. Вспомни слова всех пророков о явлении Машиаха… Вся наша великая вера выстроена на ожидании чуда и на непременном обретении его. Сегодня мы свидетели и современники, наверно, самого главного чуда в истории нашей веры. Это главное обретенное чудо — сам Иешуа. Почти два года он непрерывно творит маленькие и великие чудеса, словно разбрасывает горячие искры от самого себя. И искры зажигают множество огоньков — вера растет, ширится, крепнет. Я уже говорил это, прости, повторяюсь… Но не может обыкновенный человек — а кругом нас обыкновенные люди, и мы тоже обыкновенные, ну, ладно, мы с тобой не очень обыкновенные… — не может крестьянин, рыбарь, плотник, дажезилот, которому вообще на все наплевать, не может он верить в одно и то же чудо год, два, десять лет. Приедается. Скучно. Если завтра… где?.. ну, на горе Сион, например, зажжется столб пламени и станет гореть днем и ночью — чудо?

Иоанн кивнул.

— А если этот столб не погаснет много лет чудо?

Иоанн опять кивнул.

— Согласен, да, чудо. Только куда большим чудом для обыкновенного человека будет тот миг, когда пламя погаснет, потому что к чуду горения он давно привык. Ежедневное чудо, Йоханан, — не чудо. Чудо, ставшее привычным, теряет привлекательность. Наша вера каждый раз дарила нам все новые и новые чудеса, и они вспыхивали, как пламя на горе, и исчезали, оставив память и дела, чтобы пришло другое чудо. Ты думаешь, почему Иешуа мечется, не может найти себе места?.. Да потому что он отлично понимает, что стал привычным. Кто-то заболел? Придет Машиах и вылечит. Кто-то умер? Надо верить, и Машиах оживит умершего. Река грозит потопом? Надо верить всем вместе очень сильно, и Машиах остановит потоп… Он есть, он здесь, он ручной — это очень страшно для Иешуа, и поэтому он все время ищет способа многократно увеличить энергию веры в самого себя, взорвать ситуацию, как река в половодье ищет выхода, нового русла для большой воды…

— Он сровняет Храм с землей и возведет новый…

— Даже если так — зачем ему зилоты? Чтобы убивать тех, кто ме захочет потерять старый Храм? Плоха та вера, которая строится на убийстве… Да ладно, пустое! Главное — в другом. Ну выстроит он Храм — великий, чистый, светлый. А что скажет Рим, которому не Храм в Иудее нужен, а покой и смирение? Как сам Иешуа сказал в Храме, помнишь: кесарю — кесарево… У них, у римлян, — другая вера, чужая… Так что же, война?

— Да, скорее всего…

— Смерть, кровь, голод… Это чудо?

— Что ты говоришь, Кифа…

— Слишком много и долго я думал обо всем этом, Йоханан. Я согласен с Иешуа, что нужен взрыв, который продвинет веру на новый рубеж, может быть даже так высоко, как мы не ждем, как мы и представить себе не можем. Да, требуется чудо. Но не то, которое ищет Иешуа, то окажется слишком дорогим для нашей веры, не дай, Бог — смертельным. Оно похоронит веру под ее же обломками. Нужно другое. Которое, повторяю, вознесет ее…