Пеле-король футбола

Предисловие

к советскому изданию

Как рождаются великие спортсмены? Как найти в нашем мире, где, кажется, никого и ничем не удивишь, путь к сердцу своих современников, к сердцу миллионов поклонников спорта? Что надо делать для того, чтобы наша игра, наше мастерство, результаты наших выступлений были созвучны другим замечательным делам советских людей?

Несомненно, вопросы индивидуального мастерства, исполнительской виртуозности, доведение техники владения мячом до уровня искусства приобретают при этом большое значение. И не только теоретическое, но и конкретное, практическое.

Кроме того, в Мексике с новой силой, громче и безапелляционнее, чем когда- либо, был пропет гимн таланту, исполнительскому мастерству футболистов, доведенному до совершенства. «Нет футбола без звезд» — эта аксиома утверждена сегодня в своей незыблемой правоте. Вот почему сейчас много говорят, пишут и спорят о том, что нужно сделать, чтобы и наш, советский, футбол стал интереснее, богаче, чтобы и его палитра засверкала всеми цветами радуги. При этом называют такие понятия, как увеличение нагрузок, упорядочение учебно-тренировочной работы, совершенствование общефизической подготовки.



Все это, безусловно, правильно. И все-таки, на мой взгляд, это далеко не первоопределяющее условие. Самое главное — великая любовь к футболу. Любовь, рождающаяся в детском сердце и остающаяся в нем на всю жизнь. Но она не приходит сама по себе, не возникает на пустом месте. Ее нужно зажечь, и лучше всего — ярким примером.

Хорошо знаю это по собственному опыту. Не могу утверждать, что с самого раннего детского возраста я знал свою «судьбу» и точно определил свой путь в спорте. Но совершенно очевидно одно: у меня был свой любимый герой, своя мечта в образе бессмертного вратаря Республики— Антона Кандидова. Были и живые герои, которые увлекали, рождали в душе желание подражать им, желание пойти такой же дорогой. Алексей Хомич, Владимир Никаноров, Леонид Иванов — сколько раз с замирающим сердцем, с нескрываемым восхищением и завистью следил я за ними с высоты трибун стадиона «Динамо»!

У мальчишек семидесятых годов есть также немалый выбор спортивных героев. При современной технике они имеют возможность посмотреть по телевизору и оценить игру зарубежных мастеров футбола: Бенкса, Альбертози, Мазуркевича, Карлоса Альберто, Бобби Мура, Шнеллингера, Герсона, Ривелино, Беккенбауэра, Оверата, Жаирзиньо, Гарринчи, Эйсебио, Мюллера, Ривы…

В этом блистательном списке, несомненно, на первом месте был и остается несравненный Эдсон Арантес до Нассименто, известный во всем мире как просто Пеле.

И вот перед нами книжка об этом кудеснике кожаного мяча, о чародее зеленого поля, который довел свое футбольное мастерство до уровня высшего искусства и показал нам неисчерпаемые возможности древней и в то же время вечно молодой игры.

Книга о человеке, реально действующем, знакомом нам, всегда интересна. Этот интерес еще больше проявляется, когда речь идет о спортсмене, которым восхищается весь мир. И, наконец, она трижды интересна, поскольку принадлежит перу журналиста, знающего футбол и своего героя до тонкостей.

Имя автора книги — Алена Фонтана хорошо известно нашему читателю по его неоднократным выступлениям на страницах советского еженедельника «Футбол — хоккей». Специальный корреспондент популярной французской спортивной газеты «Экип» в Бразилии, проживший в этой стране долгие годы, Ален не просто знает бразильский футбол и его героев — он сроднился с ним, стал его частицей. Долгие годы он находился рядом с Пеле, был одним из тех, кто «открывал» этот несравненный талант, став впоследствии его большим другом. Это позволит читателю отнестись с полным доверием ко всему, что написано в книге.

Перед нами проходит большая, яркая и трудная жизнь знаменитого футболиста. С позиции человека, для которого и тяжелейшая, изнурительная жизнь бедняков в бывших африканских колониях, и жесточайшие законы профессионального спорта являются не чем иным, как само собой разумеющимися, Ален Фонтан, хочет того или нет, приоткрывает нам теневые стороны капиталистической эксплуатации человека.

Вот маленькая, скромно названная главка — «Тысяча крузейро». Речь идет о первом гонораре, полученном Пеле за выступление в составе, отныне знаменитого «Сантоса». Он отправляет его своим родным. Вроде бы безобидная, даже сентиментальная картинка. Но всмотритесь внимательно, и вы увидите в ней нечто иное. Там, в царстве капитала, в стране, названной Меккой современного футбола, спортсмен вынужден продавать свой талант, свое искусство, свое мастерство во имя того, чтобы вырваться самому и вырвать своих близких из зловещих объятий нищеты.

Еще один заголовок, весьма выразительный, — «Каторжные работы». Опять со спокойствием невозмутимого фиксатора фактов А. Фонтан описывает, как после тяжелейшего чемпионата мира в Чили, окончившегося выдающейся победой сборной Бразилии, после выигрыша чемпионата Сан-Паулу и Межконтинентального кубка Пеле и его товарищей по команде послали в длительную гастрольную поездку.

Автор, лишь перечисляет факты: бессонные ночи, трудные перелеты, серьезные травмы, которые некогда залечить… Он не делает выводов. Но сделали их мы: перед нами картина откровенной, бессовестной, не знающей меры капиталистической эксплуатации.

Но, конечно, главное, чему посвятил свой труд автор, — образ Пеле, который предстает перед нами во всем своем неповторимом многообразии.

Советский читатель не может, конечно, пожаловаться на то, что его не знакомили с личностью знаменитого футболиста. «Пеле… Пеле… Пеле…» — это имя, сдобренное самыми громкими и цветастыми эпитетами, не раз мелькало в газетных статьях и журнальных отчетах. Что касается автора этих строк, то ему доводилось не раз видеть великого бомбардира в деле и, увы, испытать на себе разящую, неотразимую силу его ударов. Казалось бы, что может быть ближе такого знакомства!

И все-таки я лично принял повествование Алена Фонтана как откровение и благодарен этой книге, которая помогла мне глубже узнать и по-новому увидеть хорошо знакомого человека.

Перед нами этапы сложного и яркого пути Пеле, от первого матча, сыгранного им в основном составе «Сантоса», до вершин великолепия и величия на мексиканском чемпионате. Ален Фонтан с добросовестностью и точностью историографа воспроизводит все сражения, в которых принимал участие Пеле. Но он отнюдь не удовлетворяется только регистрацией фактов. С большим вкусом и знанием дела корреспондент «Экип» обобщает накопленные сведения и рисует нам портрет выдающегося мастера футбола, в котором зримо и ясно просматриваются основные черты его необыкновенного дарования. Вот одна из характеристик:

«Пеле всегда отказывался посылать мяч наудачу, на авось. Его кредо — точность удара. Сегодня он достиг уже совершенства… Однажды в Марселе против «Реймса» он притворился, что бьет головой, и уложил колонну игроков на траву, а сам спокойно принял мяч на грудь и вошел с ним в ворота… Его умение состоит в том, чтобы не дать мячу отскочить, а заставить его нежно скатиться по телу к ноге».

Одним словом, перед нами умная, серьезная книга, и, мне думается, издательство «Физкультура и спорт» делает хороший подарок любителям футбола, всем поклонникам спорта.

Но, перед тем как отправить вас в упоительное путешествие по ее страницам, вот о чем бы я хотел сказать. Это относится в первую очередь к самым молодым читателям.



Бесспорно, после прочтения вы еще больше полюбите чудесного Пеле. Еще более искренним, горячим станет ваше желание приблизиться к высотам его мастерства или подражать тем из игроков, которых вы помните или которых видите сегодня на стадионах. И вот уже, смотришь, идет юная смена футбольных мечтателей. Ее ждут зрители. И больше всего ее ждем мы, те, кому довелось сделать хоть что-то во имя утверждения традиций советского футбола и кто страстно хочет, чтобы эти традиции крепли и умножались.

Вот почему лично я радуюсь каждому случаю, который может послужить нашему общему делу воспитания ярких «звезд» современного футбола. Вот почему я радуюсь появлению этой книги, слова и призывы которой бьют точно в нужную нам цель.

В герое предложенной вам книги счастливо сочетаются все качества художника-футболиста. Перечислять их нет смысла, вы о них узнаете сами. Скажу лишь одно: ни одного футболиста в мире не «опекали» более плотно, более внимательно, а иногда, чего греха таить, и более жестоко, чем Пеле. Но для него не существовало никаких преград и заслонов, никаких опасностей в его яром и неудержимом стремлении атаковать, принести пользу своей команде. И этой неуемности, неистребимой жажде гола нужно не только завидовать, но и учиться. Большой мастер должен быть мыслителем на поле, правильно оценивать тактическую обстановку, делать, подобно шахматным гроссмейстерам, самые правильные ходы. Примитивность тактического мышления может свести на нет многие другие достоинства. Великая сила Пеле как раз и состоит в его удивительном умении видеть игру и понимать футбол в высшем значении этого слова.

И наконец еще одно. Я видел Пеле не раз, начиная с его дебюта в Швеции. Но каждый раз я не переставал восхищаться им. В Мехико он поразил меня особенно. Он показал пример того, как должен относиться к своему искусству выдающийся мастер — ни на минуту не останавливаться в своем творчестве. И если в Стокгольме это был беспечный мальчик, весело забивающий голы, если в Чили он взял на себя огромный труд лидера атак, если в Лондоне он казался поверженным гигантом, то в Мехико мы увидели его в роли мудрого и вдохновенного дирижера.

В вечном стремлении вперед, в умении не обольщаться достигнутым и в минуту самого большого успеха прийти за помощью к самокритике и самоанализу и состоит истинное призвание спортсмена. На заветные вершины поднимается лишь тот, кто умеет трудиться изо дня в день, кто обладает счастливым даром посвятить всего себя достижению избранной цели.

Лев Яшин, заслуженный мастер спорта

Предисловие

К французскому изданию

Взгляните на десятилетнего мальчишку, гоняющего мяч на импровизированных маленьких стадионах во все времена года. Он счастлив от сознания жизни, и ему больше ничего не нужно. Но что это — удар или случай? Мальчик вдруг забивает гол и взрывается, кричит, прыгает, обнимает товарищей по команде. Его счастье ни с чем не сравнимо. Он мечтательно говорит: «Я — Пеле». И это так. Он — Пеле мгновения.

Вы их видели на экранах телевизоров во время чемпионата мира 1970 года. Пеле и его партнеры обладают большим вкусом к игре. Но они остаются прежде всего и большими детьми. Не ищите глубокой причины их сияющего превосходства…

Ален Фонтан видел рождение чудес Пеле. Он единственный европеец — свидетель его жизни и спортивных подвигов на всех стадионах мира. Он его друг, которому доверяется все.

Предлагаемая вам книга значительно больше, чем рассказ об исключительной карьере. Это искрящийся роман, если хотите — легкая прогулка по — стране, которая поет и танцует во славу круглого мяча, где футбол — вторая натура. Эта история человека без маски, без прикрас.

Однако раздались три удара. Место — Королю Пеле и его трижды мировой короне. Пеле, после которого, по словам Нильтона Сантоса, «футбол больше не будет таким».

Вместо пролога

Говорить, рассказывать о Пеле, казалось бы, задача нелегкая: ему уже столько раз пели дифирамбы на многих языках мира! Но при всей его знаменитости как игрока он остается малоизвестен как Человек. Присмотритесь к нему: ни слава, ни деньги не изменили его. Он как бы высечен из мрамора.

Кто он, Пеле? Что за дар уравновешенности, рассудительности живет в нем, делая из чемпиона исключительную личность, явление. Вот его слова: «Чтобы считаться лучшим игроком мира, — говорит Пеле, — мне нужно было бы стать номером «один» на любом месте в команде». В этом его скромность. Но он действительно может сыграть на любом месте. Каждый знает, что это физически очень трудно.

Никогда ему так сильно не хотелось называться просто Эдсон Арантес до Нассименто, быть средним бразильцем, как в часы славы. Возможно, поэтому он так любит свою жизнь отца семейства, жизнь человека, одновременно дикого и симпатичного, вчера еще бедного, сегодня богатого, который сражается, как и в первые дни своего профессионального контракта.

Он возродил атакующий стиль. Он играет сто матчей в год, чтобы довести этот стиль до совершенства. Пеле не обманывает ни других, ни себя. Но он стоит на своем, в нем объединены воля, инстинкт и ум. Он, этот завоеватель невозможного, знает, куда идет.

Забит гол, и ликует каждая его жилка, он счастлив, подобно художнику, последний мазок которого заставил ожить всю картину. Пеле по своему желанию мог бы оказаться в любом клубе мира. Счастливчик опустошил бы до последнего су свою кассу, лишь бы немедленно быть с Пеле. Но Пеле отныне вне всякой цены. Он вы- шел за пределы биржевой стоимости и взорвал все банки круглого мяча. Он обеспечивает доход и результат. Но это не все. Он актер на телевидении, композитор, деловой человек, студент. У этого удивительного «алхимика» эффективность действий уживается с неутолимой жаждой к совершенствованию.

Павел Крусанов

Сотворение праха

Чем объяснить, что этот небольшой негр, выросший на черном кофе и на фасоли того же цвета, уехав из своей глухой провинции, оказался в один прекрасный день в «Сантосе», чтобы обрушить поток голов на лучшие команды мира уже в 1958 году?

Говорят, что Моцарт начал сочинять в семь лет. Это относится и к Пеле. И если бы в футболе было бы так же, как и в музыке, то он уже в десять лет мог бы выиграть для Бразилии Кубок мира 1950-го…

В книге сначала перед нами пройдет Пеле-ребенок, таинственный, со своими сомнениями, чувствами и сияющей верой, маленький Дико, как его вначале прозвали. Потом — Пеле. Затем — Король.

Иван Коротыжин по прозвищу Слива, хозяин книжной лавки на 9-й линии, сидел у окна-витрины, умудренного пыльным чучелом совы, и изучал рисунки скорпиона и баллисты в «Истории» Аммиана Марцеллина. Гравюры были исполнены с необычайной дотошностью – исполать евклидовой геометрии и ньютоновой механике. «Должно быть, немец резал», – решил Коротыжин, копнув пальцем в мясистом носу, действительно похожем на зреющую сливу. За окном прогремел трамвай и сбил Коротыжина с мысли. Он отложил книгу, посмотрел на улицу и понял, что хочет дождя.

Утро было сделано из чего-то скучного. Большинство посетителей без интереса оглядывали прилавок и книжные стеллажи, коротая время до прихода трамвая. Трое купили свежезавезенный двухтомник Гамсуна в несуразном голубом переплете. Мужчина, похожий на истоптанную кальсонную штрипку, после нервного раздумья отложил «Философию общего дела», предпочтя ей том писем Константина Леонтьева. Сухая дама в очках, залитых стрекозиным перламутром, долго копалась в книжном развале на стеллажах, пока не прижала к отсутствующей груди сборник лирики Катулла – «Academia», MCMXXIX...

Скромный человек, отважный человек, который смотрит трудностям в лицо. Человек, который делает честь самому прекрасному из видов спорта — Футболу.

Коротыжин достал из-под прилавка электрический чайник и вышел в подсобку к умывальнику. Сегодня он работал один – Нурия Рушановна, счетовод-товаровед, отпросилась утром на празднование татарского сабантуя. Вернувшись в лавку, Коротыжин застал в дверях круглоголового, остриженного ежом парня в лиловом спортивном костюме. Суставы пальцев на руках физкультурника заросли шершавыми мозолями.



– Привет, Слива, – сказал парень.

От Сан-Паулу нужно проехать 170 километров по очень красивой дороге, потом спуститься к морю, и вы окажетесь в Сантосе. Въезжаешь в нечто подобное почтовой открытке для туристов: бесконечные набережные, скрежет кранов и «порт кофе», заполненный готовыми к отплытию судами.

Коротыжин оглядел посетителя вскользь, без чувства.

– Чай будешь?

Сантос — футбольное королевство Пеле. И он королевствует над своим добрым народом с любезностью и озабоченным видом, который не покидает его никогда. В городе есть улица, носящая его имя, статуя, выполненная главным скульптором государства. Но и это еще не все. Он завоевал глубокое уважение 95 миллионов соотечественников. Популярность, которой никогда не видел Новый континент.

Парень обернулся на застекленную дверь – лужи на улице ловили с неба капли и, поймав, победно выбрасывали вверх водяные усики.

Король Пеле обрел свой двор, свои заботы и привычки. Вместе с женой Роз-Мари он купил дом, обзавелся детьми. Воспитывает их. Жизнь продолжается. А завтра начнется Кубок мира. Кубок мира-74.

– А коньяку нет?

В одном можно быть уверенным: Пеле знает лучше, чем кто-либо, о тех огромных надеждах, которые возлагает вся страна на международные матчи с его участием, и о роли, которая ему отводится в этих баталиях.

Над его бедной деревянной колыбелью склонялась добрая фея, и он явился на свет наделенный всеми талантами. Казалось, ему не нужно было учиться футбольной науке. Например, в 1958 году он забил в чемпионате 58 голов (рекорд, который держится до сего времени). Но он трезво смотрит на вещи.

– Коньяку?.. – Коротыжин нашел под прилавком заварник и жестяную кофейную банку, в которой держал чай. – Коньяку нет. Зато чай – настоящий манипури. Последний листочек с утреннего побега... Собирается только вручную – прислал из Чаквы один пламенник...

— Раньше я хотя и был более результативным, но менее заметным, чем сейчас.

— Быть может, ты больше играл на острие атаки? — уточняю я.

– Кто прислал? – Парень развязно оплыл на стуле.

— Возможно, но в настоящее время у меня значительно прибавилось опыта. Я вижу на поле гораздо больше, чем раньше, делаю все для того, чтобы образовать бреши в обороне соперника и ринуться туда или же передать мяч партнеру; таким образом, для команды я стал значительно полезнее, чем в прошлом.

– Есть такая порода – пламенники. Это – самоназвание, иначе их зовут «призванные». Живут они сотни лет, как библейские патриархи, и способны творить чудеса, как... те, кто способны творить чудеса.

Аргентинцы, которые остаются самыми трудными соперниками, но и самыми восторженными зарубежными почитателями его таланта, заявляют, что, когда играет Пеле, бог футбола должен останавливать время. Они уверены также — Пеле забивает гол тогда, когда хочет.

Парень ухмыльнулся и, не спросив разрешения, закурил.

О врожденных качествах, об умении расслабляться, о склонности к борьбе, проявившихся у Пеле очень рано, рассказывал мне игрок «Сантоса» Жаир да Роза Пинто.

— Во время чемпионата Сан-Паулу, когда нам часто приходилось совершать переезды, мы прибывали на стадион рано. Делалось это потому, что все маленькие стадионы не имеют ограждений, и мы вынуждены были прятаться. Естественно, что в раздевалке начинался обмен мнениями о предстоящем матче. Одни рассказывали о новом игроке, появившемся в команде соперника, другие — о возможном ходе поединка… Маленький Пеле, едва поставив свою сумку, просил нас его извинить. Потом вытягивался на скамье, закрывал глаза и погружался в глубочайший сон. Он просыпался лишь перед самым выходом на поле… и тут же забивал один или два гола.

– Я знаком с одним призванным, – сказал Коротыжин. – Он купил у меня «Голубиную книгу» монашеского рукописного письма и запрещенные для христиан «Стоглавом», богоотреченные и еретические книги «Шестокрыл», «Воронограй», «Зодчий» и «Звездочет». – Он рукавом смахнул со столика пыль. – А когда пламенник увидел «Чин медвежьей охоты», то зарыдал и высморкался в шарф. Я дал ему носовой платок, и с этого началась наша дружба. Он кое-что рассказал о себе... – Коротыжин вдруг встал, подошел к двери и вывесил табличку «обед». – Дар обрек его на скитания. Живи он, не сходя с места, – при его долголетии в глазах соседей он сделался бы бесом, ведьмаком. Каких земель он только не видал... Но при том, что живет он куда как долго и может творить чудеса, он остался человеком. Я видел, как он смеется над августовским чертополохом, покрытым белым пухом – будто намыленным для бритья, как кривится, вспоминая грязных татарчат в Крымском ханстве Хаджи-Гирея – они позволяли мухам кормиться у своих глаз и губ. Словом, все-то ему известно: страх, усталость, радость узнавания...

Эта отрешенность, эта беспечность раздражала иногда некоторых игроков, возбужденных важностью предстоящей встречи. Иногда один из них, совершенно измученный, поворачивался к Жаиру и бросал:

— Разбуди этого малыша, его храп действует мне на нервы.

– Слива, ты заливаешь, – сказал парень и осклабился.

Жаир спокойно говорил:

— Нет, будить его я не буду. Поверь мне, хищнику нужно отдохнуть.

– Сносная внутренняя рифма, – отметил Коротыжин. – Первый раз он попал на Русь давно и, должно быть, случайно. А может, и нет – он всегда был любопытен и хотел иметь понятие о всех подлунных странах. Он говорил, что это понятие ему необходимо, дабы провидеть будущее... Вернее, он говорил: вспомнить будущее. Такая сидит в нем вера, что, мол, время мертво, и в мертвой его глыбе давно и неизменно отпечатаны не только судьбы царств, но и извилистые человеческие судьбы. А чтобы понять их, следует просто смотреть вокруг и запоминать увиденное... Словом, выходит, будто судьба наша не то чтобы началась, но уже и кончилась. Не такая уж это и новость... – Из-под крышки заварника в лавку потек горький аромат высокосортного манипури. – Он был звонарем в Новегороде, юродом в Москве, воинским холопом при владимирском князе, бортником под Рязанью, лекарем у Димитрия Шемяки, бил морского зверя на Гандвике, ходил на медведя в ярославских лесах, кочевал со скоморохами от Ростова до Пскова – всякого покушал... Он даже уходил в монастырь, в затвор. Но отчего-то пошла среди чернецов молва, будто чуден он не по дару благодати, а диавольским промыслом. Что-де под действием беса говорит он по-гречески, римски, иудейски и на всех языках мира, о которых никто никогда здесь прежде не слыхал, что бесовской силой чудеса исцеления являет, с бесовского голоса прозорлив и толкует о вещах и людях, ранее никому не ведомых, что освоил все диавольские хитрости и овладел пагубной мудростью – умеет летать, ходить по водам, изменять свойства воздуха, наводить ветры, сгущать темь, производить гром и дождь, возмущать море, вредить полям и садам, насылать мор на скот, а на людей – болезни и язвы. Не все, разумеется, но многое из этого он действительно умеет...



Зато некоторое время спустя, после того как Пеле забивал свои голы, наступал черед отдыхать всей команде «Сантос».

Если хочешь, малыш, можешь выйти

Какой покой наступает, когда думаешь, что цвет детства – цвет колодезной воды, вкус детства – вяжущий вкус рябины, запах детства – запах грибов в ивовой корзине. Как делается в душе прозрачно и хорошо. Но об этом почти никогда не думаешь. А говоришь еще реже. Потому что это никого не касается. Все равно что пересказывать сны... А они здесь удивительно раскрашены. Красок этих нет ни в сером небе, ни в бедной природе, ни в реденьком свете чего-то с неба поблескивающего. Но не убогость дня рождает цвет под веками – много в мире убогих юдолей, длящихся и в снах. Не красками, но мыслями о красках пропитано это место. Кто-то налил по горло в этот город ярчайшие сны. Я вижу, как идет по тротуару Среднего Нурия Рушановна. Она погружена в обычное свое дурацкое глубокомыслие. Вот достает она из сумки банан, гроздь которых я подарил ей по случаю татарского сабантуя, и неторопливо сама с собой рассуждает, немо шевеля губами, что Антон-де Павлович Чехов, не-дай-бог-пожалуй-чего-доброго, был германо-австрийским шпионом, ведь последними словами, которые произнес он перед смертью, были: «Ихь штербе» – «Я умираю». «Нет, – думает Нурия Рушановна, – фон Книппер-Чеховой не по зубам вербовать классика. Вероятно, Антона Павловича подменили двойником на Сахалине или по пути туда-обратно». Счетовод-товаровед удивляется прыти колбасников и, обходя лужу, словно невзначай роняет на асфальт у дома, где живет герой моего сна, банановую кожурку. Колготки на суховатых икрах Нурии Рушановны забрызганы капельками грязи. А вот дворник Курослепов – циник и полиглот. Он знает три основных европейских языка плюс португальский и латынь. Курослепов уверен, что лучшие слова, какие можно сказать о любви, звучат так: «Фомин пошел на улицу, а Софья Михайловна подошла к окну и стала смотреть на него. Фомин вышел на улицу и стал мочиться. А Софья Михайловна, увидев это, покраснела и сказала счастливо: “как птичка, как маленький”». Эти слова написаны на обоях его комнаты, над кроватью. Курослепов метет тротуар у дома, где живет герой моего сна, который еще не появился, который появится позже. Метла брызжет в прохожих жидкой грязью. Банановая кожурка не нравится дворнику, он сметает ее за поребрик, едва не налепив на замшевый ботинок спешащего господина. Подметая тротуар, Курослепов, разумеется, думает, что занимается не своим делом. Мысль весьма чреватая мышью, взращенная расхожим заблуждением, будто человек выползает в слизи и крови из мамы для какого-то своего дела. Нахальство-то какое... Метла и Курослепов исчезают, как кириллические юсы, куда-то за предел сознания, в архетип, в коллективное бессознательное, что ли, – не помню, что за чем. Они сделали свое дело. К тротуару мягко подкатывает девятая модель «Жигулей». За рулем сидит некто, при первом взгляде напоминающий колоду для – хрясь! – разделки туш, т.е. вещь грубую, но в своем роде важную. Однако если остановить здесь скольжение взгляда хотя бы до счета восемь, то на три колода станет шаловливо надутой предохранительной резинкой, на пять – выковырянным из колбасы кусочком жира, а к концу счета – соринкой в глазу, которую и не разглядеть вовсе, а надо просто смыть. Некто – приятель героя моего сна, который скоро появится. Здесь у них назначена встреча. Они собрались в Апраксин двор покупать патроны для общего – на двоих – пистолета Стечкина. Собственно, цель не важна – пистолета я не увижу, – важна встреча, а причина – почему бы не эта? В той же девятой модели сидит подружка героя моего сна. От бровей до тонированной родинки на подбородке лицо ее нарисовано – губы, словно из Голландии, – тюльпаном, синие ресницы напоминают порхающих речных стрекоз. В среде естественной стрекозы в парники не залетают. Она – наездница, самозабвенная путешественница. Не раз ночами она скакала в такие дали, что, воротясь, искренне удивлялась – в пути, оказывается, она сменила коня. Герой моего сна об этом не знает, он считает себя бессменным скакуном. Его подружка думает так: «Когда я стану старой, когда голова моя будет сорить перхотью, когда живот мой сползет вниз, когда на коже появятся угри и лишние пятна – тогда я, пожалуй, раскаюсь и стану дороже сонма праведников, а пока моя кожа туга, как луковица, и, как луковица, светится, я буду развратничать и читать Эммануэль Арсан». Некто и наездница с нарисованным лицом встретились еще вчера. Но герою моего сна не скажут об этом. Ему соврут, что они встретились... Впрочем, соврать ему не успеют. А вот и герой моего сна. Он выходит из подворотни походкой человека, который ломтик сыра на бутерброде всегда сдвигает к переднему краю. Контур его размыт, подплавлен, словно я смотрю сквозь линзочку и объект не в фокусе. Импрессионизм. Светлые невещественные струйки стекают по контуру к земле, привязывают его к субстанции, словно это такой ходячий памятник. Свет не течет ни вверх, ни в стороны – герой моего сна заземлен. Кажется, моросит. На миг объект заслоняет девица в куртке от Пьеро – из рукавов торчат лишь кончики пальцев, ногти покрыты зеленым лаком. По странному капризу воображения, персонифицированная Атропос представляется вот такой – хамоватой недозрелкой с зелеными ногтями. Герой моего сна подходит к девятой модели «Жигулей» и, глядя на пассажирку, простодушно поднимает брови. Та в ответ целует разделяющий их воздух. «На-ка, поставь», – говорит некто, протягивая над приспущенным стеклом щетки дворников. Герой моего сна склоняется над капотом. Зеленый ноготок судьбы незримо тянется к нему, не указуя, не маня, а так – потрогать: готов ли? «Поторапливайся, – говорит некто, – а не то умыкну твоего пупса...» – и шутливо газует на сцеплении. Герой моего сна весело пружинит в боевой стойке, как выпущенный из табакерки черт, и тут невзначай наступает на банановую кожурку. Кроссовка преступно скользит, нога взмывает вверх, следом – другая, руки беспомощно загребают воздух, будто он пытается плыть на спине, и герой моего сна с размаху грохается навзничь. Голова с тяжелым треском бьется о гранитный поребрик. Удар очень сильный. На сыром темно-сером граните появляется алая лужица. Пожалуй, в этом есть какая-то варварская красота. Герой моего сна без сознания. Он жив.

…И впервые Пеле ступил на желтый газон стадиона «Вилья Бельмиро», этого храма футбольного клуба «Сантос».



– А сам-то? – спросил парень, трудно улыбаясь. – Сам-то веришь в этих... этих...

По правде говоря, все считали, что тренер «Сантоса» Лула[1] просто хотел доставить Вальдемару де Брито, своему старому приятелю, в прошлом игроку сборной, удовольствие и не желал его огорчать. Свидетели слышали в голосе огромного «технико» (так в Бразилии называют тренера команды. — Ред.) снисходительную усталость.

– Призванных? Разумеется, – сказал Коротыжин. – Ты пьешь чай, который прислал один из них.

Вальдемар де Брито проделал 500 километров, которые отделяют Бауру от Сантоса, и нельзя было не удовлетворить его просьбу — посмотреть, как двигается привезенный им негритенок. В конце концов дирекция клуба дала на это согласие.

– Кто ж их призвал? За каким бесом?

«Ведь он, наверное, такой же мальчишка, как десятки других, которые ежегодно приходили показать себя в клубе, — думал про себя Лулу. — Еще один. Они уже устали от этих просмотров». Но Вальдемар де Брито, брат Петролино[2], очень настаивал… Он звонил из Бауру, так расхваливал по приезде в Сантос способности мальчугана, что невозможно было отказать парнишке в праве ударить по мячу.

– Кто? – Коротыжин поднес к губам чашку – на глади чая то и дело взвивалась и рассеивалась белесая дымка. – Должно быть, часть той части, что прежде была всем. Как там у тайного советника: «Ихь бин айн тейль дес тейльс, дер анфангс аллес вар». Лукавый язык. На слух – бранится человек, а поди ж ты... Так вот, кто и зачем – это тайна. Знакомый мой пламенник говорил, что таких, как он, – не один десяток и что действует некий закон вытеснения их в особую касту: отличие от окружающих, непонимание и враждебность с их стороны заставляют призванных менять место и образ жизни до тех пор, пока они не сходятся с подобными. – Снаружи неслась водяная кутерьма, брызги от проезжающих машин долетали до стекла витрины и растекались по нему широким гребнем. – Есть у пламенников особое место, как бы штаб или совет, там в специальной комнате на стенах висят портреты, написанные с каждого его собственной кровью. Стоит кому-то открыть тайну, вроде того – кем и зачем призваны, как сразу портрет почернеет. И тогда достаточно выстрелить в портрет или проткнуть его ножом, и пламенник тотчас умрет, где бы он ни находился.

– Розенкрейцерова соната... – Парень отпил из чашки и поморщился. – Сахар у тебя есть?

Вальдемар остается крупной фигурой в бразильском футболе. Его уважают за человечность и помнят как популярного игрока сборной. Он и сегодня приехал, не имея никакой корысти. Тренер «Сантоса» прекрасно это знал. Только добрая воля и дружба с президентом клуба Атие Жорж Кюри толкнули его в эту далекую футбольную экспедицию. Он не имел ничего общего с теми импрессарио, которые носятся по Бразилии, готовые на все, только бы заработать. Его же интересовала судьба мальчишки («Малыш талантлив, и я решил ему помочь. Да и семья его стоит этого, она бедная»).

Тренировка продолжалась. Лула повернулся к Вальдемару и Пеле, неподвижно стоявшим у боковой линии, и бросил:

Коротыжин достал из-под прилавка майонезную баночку с сахаром Нурии Рушановны. Сам Коротыжин чай никогда не сластил – он находил, что сахар прогоняет из напитка чудо, которое в нем есть.

— Эй, малыш! Ты можешь немного выйти на поле, если хочешь…

– Так вот, – сказал Коротыжин. – Моего пламенника в Московии сильно увлекла медвежья охота. К этому ремеслу он подступил еще в пору бортничества – над крышей колоды подвешивался на веревке здоровенный чурбан, который тем сильнее бил медведя в лоб, чем сильнее тот отпихивал его лапами. Так – разбивая в кровь морду – доводил упрямый зверь себя до изнеможения. Или готовился специальный лабазец – сунет медведь лапу в щель, пощупает соты, а тут – бымс! – захлопнется доска с шипами, и, как зверь ни бейся, погибает дурацкой смертью: разбивает ему ловец задницу палкой, отчего вмиг пропадает медвежья сила... – При известии о медвежьей слабинке парень прыснул в чай. – Я знаю об этом отчасти со слов пламенника, отчасти из книги «Чин медвежьей охоты», которую написал тот же пламенник в бытность свою пестуном у княжичей в Суздале. Разумеется, капканы были баловством – настоящая охота начиналась тогда, когда мужики ловили зайца и с рогатинами шли к берлоге. У берлоги начинали зайца щипать – медведь заячьего писку не выносит – и тем подымали зверя. Вставал мохнач, разметав валежник, на дыбы, и тут кто посмелее, изловчась, чтобы зверь не вышиб и не переломил рогатину, всаживал острие медведю под самую ложечку. Зверь подымал рев на весь лес, а ловец упирал рогатину в первый корень и был таков, – медведь же, чем больше бился и хватался когтями за рогатину, тем глубже загонял острие в свое тело. Оставалось добычу ножами добить и поделить по уговору... Но если упустят ловцы медведя, то нет тогда зверя ужасней на свете – всю зиму он уже не ложится, лютует, ломает людей и скот, выедает коровам вымя...

Хотел ли он? Да ведь ради этого и приехал! Целую ночь трясся на деревянной скамейке поезда для того, чтобы принять участие в тренировочном матче.

– И долго?.. – Парень сглотнул, будто вернул в глотку грубоватое для слизистой слово. – Долго твой призванный небо коптит?

Со всей пылкостью своих шестнадцати лет Пеле страстно желал блеснуть, но в этот день ему, как назло, ничего не удавалось. В голове было пусто, ноги одеревенели.

– Вот смотри... – Коротыжин шаркнул к стеллажу и снял с полки пухленький том в шестнадцатую долю листа.

Том был в ветхом кожаном переплете цвета старой мебели, с приклеенным прямо к блоку корешком, настоящими бинтами и желтыми неровными обрезами. Шершавый титульный лист гласил: «Чинъ медвежьей охоты». Шрифт был подтянутый, но чуть неровный, словно часть литер прихрамывала на правую ногу. Далее следовало: «Съ Латынскаго на Россiйской языкъ переведенъ въ Нижнемъ Новгороде. Москва. Въ Типографiи у Новикова. 1788». Авторство указано не было.

Матч пролетел незаметно. Сжавшись, Пеле думал о том, что еще будет время исправить свои оплошности. Страх владел им, ужасный страх новичка.

– Пламенник написал это в пятнадцатом веке на русском, – сказал Коротыжин. – Впоследствии, проживая в Италии, он перевел рукопись на латынь и преподнес Папе Пию II как документ, позволяющий глубже постичь упрямый оплот греческой схизмы. Книга была издана в папской типографии. С нее и сделан обратный перевод на русский, так как оригинал утрачен. – Коротыжин отложил матово-бурый, в потеках, том. – Ну а что с ним было до пятнадцатого века, пламенник рассказывать не любит. Еще я знаю, что он посильно помогал Пискатору в составлении карты Московии...

Пеле ушел печальный и разочарованный. Он вспомнил длительное путешествие, такое дорогое и утомительное, наивные мечты и надежды, которые его семья связывала с «Сантосом»… Увы! Взамен лишь короткое, жалкое появление на поле. Он сел на скамейку в раздевалке, наполненной запахом разгоряченных тел, и слушал веселые возгласы. Вальдемар де Брито, который догадывался о его мыслях, сел рядом, улыбаясь.

– А про медведей – все? – Из пачки проклюнулась вторая сигарета.

— Ну, видишь, все не так уж страшно…

– Отчего же... Казалось бы, что ему медведь – он мог шутя заставить зверя служить себе, лишь начертав в воздухе знак, мог убить его заклятьем, но он хотел испытать над ним не победу своей таинственной силы, а честную победу того, что было в нем человеческим. Завалив с десяток медведей ватагой, пламенник принялся ходить на зверя один на один. Готовился загодя – собирал сколько мог телячьих пузырей и сыромятной кожи, обтягивал ими затылок, шею и плечи, залезал в протопленную печь и сидел там, пока не ссыхались на нем доспехи тяжелой броней. Потом два дня точил широкий обоюдоострый нож, привязывал его крепко-накрепко ремешком к руке, надевал на броню полушубок, подхватывал рогатину и шел к берлоге или на медвежью тропу, где мохнач ревел по зорям. Зверь, чутьем врага узнав, вставал на дыбы и кидался на ловца, – тут впивалась ему в грудь рогатина и сердила до последней меры. Пока медведь свирепствовал, боролся с рогатиной, с корнями вырывал кусты и зашвыривал их в пространство, пламенник укрывался за деревом и караулил удобную минуту. А как подкараулит, заслонит лицо локтем, бросится на зверя и порет ему ножом шкуру от ключицы до клочка хвоста, пока не вывалятся потроха. Страшно, а что делать – отступи только, медведь задерет и высосет мозги. – Коротыжин смочил горло чаем. – Так и действовал всякий матерый медвежатник и так ходил один на один, пока не заваливал тридцатого медведя. А после тридцатого перестает страх бить в сердце, и никакой медведь больше не уйдет и не поломает.

— Я никому не понравился.

— Что ты придумываешь? Лучше иди под душ, чем говорить глупости.

Коротыжин замолчал, щелкнул линзочкой ногтя по чашке и посмотрел за окно, где струи дождя от полноты сил сделались матовыми, непрозрачными.

Душевая была полна смеха и пара, черных и белых голых тел. Их крики звенели в голове маленького Пеле, перед глазами которого как бы прокручивался фильм о прошедшей тренировке.



Вальдемар де Брито медленно шел вдоль проволочного забора, отделявшего футбольное поле от зрителей. Пеле шел рядом, опустив голову, настроение у него было ужасное.

— Дико[3], ты ведь знаешь, что мне пора возвращаться в Бауру. Дорога длинна, я отсутствую уже четыре дня. Это много.

Все это верно, но мальчик не представлял себе, что Брито покинет его так быстро. Рвалось последнее звено, связывающее его с родными… Он принял удар безмолвно. Почему он не берет его с собой? Ему дается еще одна попытка? Широкая коричневая ладонь мужчины опустилась несколько раз на плечо мальчика. Каждый раз, когда Вальдемар де Брито давал ему важный совет, он похлопывал его по плечу:

Мне есть что не любить в жизни – волоски, прилипшие ко дну и стенкам ванны, потные ладони скупердяя, бездарное соитие дневного света с охрой электричества, свое лицо, будто сочиненное Арчимбольдо, воздух, от присутствия известной породы тусклый и излишне плотный. Тем не менее следует признать, что в окружающем пространстве героя моего сна определенно почти не осталось. Он словно бы умалился, стаял, как запотевшее от дыхания пятно на стекле. Называя его героем моего сна, я уже делаю усилие, – разглядеть его стоит труда. Разглядываемый – инвалид, клинический дурачок, он живет с семьей своей сестры и совершает странные прогулки, не выходя, скажем, из журчащих удобств. Он спускается под землю, в тайные лабиринты неведомых храмов, блуждает по мерцающим норам, видит черные озера, скрижали с загадочными письменами, уснувших до благодатных времен титанов, горы изумрудов и сторожевых при них котов. А иногда душа его, скрепленная с покинутым телом серебряной ниткой, воспаряет в горние миры и постигает тайное, – но прозрения, как визуальный эффект молнии, повествовательно невыразимы. Случается, правда, что фигурки в шафрановых одеждах, те, что притягивают за серебряную нитку душу, словно воздушного змея, обратно, делают свое дело нерадиво – тогда герой моего сна становится саламандрой, огонь манит его, он – хозяин огня, его дух, но сестре не нравится метаморфоза, и она отправляет саламандру пожить в Коломну, в выходящий окнами сразу на две реки дом. В этом доме полы шестнадцатого отделения покрыты кремовым линолеумом, окна зарешечены, а на обед дают галоперидол и жареную рыбу с трудно отстающим от скелета мя... тем, что покрывает рыбьи кости. Перед обедом гостям позволено клеить в столовой коробочки под наборы пластилина. Героя моего сна к этой работе не допускают, потому что он без всякой меры пьет крахмальный клейстер. Кстати, вечером в столовой можно смотреть телевизор. Информация не заключает в себе облегчения и света – просто что-то же должно быть кстати. Врач, заведующий шестнадцатым отделением, чье лицо мне весьма знакомо, встречался с героем моего сна до того, как тот поскользнулся на банановой кожуре, но оба этого не помнят. Я вижу их встречу так. Весна. Восьмое марта. Пятница, что, впрочем, не важно. Герой моего сна вместе с приятелем, владельцем девятой модели «Жигулей» (он же «некто»), без особого дела едет по Английскому проспекту. На углу Офицерской, у кафе-мороженое, машина, клюнув носом, тормозит перед голосующей рукой. Владелец руки и есть зав. шестнадцатым отделением. Машина медленно, решительно не соответствуя бойкой музычке, что насвистывает в салоне приемник, катит по разухабистой Офицерской. Кругом вздыблены трамвайные рельсы, гнилые обломки шпал, разбросаны невпопад бетонные кольца и прочая канализационная бижутерия. Слово «ремонт» зловеще щетинится во рту, из нейтрального становится едким, как скипидар, – не произнося, его следует выплюнуть. «Это не улица, – говорит некто, – это рак матки, это запущенный триппер». – «Таков весь мир, – говорит зав. шестнадцатым отделением, мотаясь на кренящемся сиденье из стороны в сторону. – В общем-то, весь мир похож на старый лифт, в котором нагадил спаниель, наблевал сосед Валера и семиклассник с четвертого этажа нацарапал голую бабу, но лифт, тем не менее, ездит вверх-вниз». Машина наконец сворачивает на Лермонтовский и по мокрому, лоснящемуся асфальту – на вид ему, вроде бы, следует пахнуть дегтем, – мимо витого, как раковина, шелома синагоги, мимо обескрещенных луковок (церковные луковки, в вас поволжский немец разглядел символ луковой русской жизни) церкви Священномученика Исидора Юрьевского, рассекая перламутровую весеннюю дымку, летит к Садовой. «Странно, восьмого марта закрыт музей поэта, написавшего стихи о Прекрасной Даме. Вы не находите это нелепым? – После риторического вопроса следует риторический ответ – зав. шестнадцатым отделением протягивает герою моего сна фотографию. – Вот. Из личного архива. Хотел подарить музею». Фотография наклеена на плотное паспарту, помеченное на обороте овальным штампом: «С.-Петербургъ, “Ненадо”, В.О., 6 линия, 28». От руки орешковыми чернилами, почти не выцветшими в здешней сырости, дописано: «1911 годъ». На снимке – павильон фотографического ателье, задник задрапирован тканью, в центре стоит одноногий, в стиле модерн, столик, за которым по одну сторону с выражением удивления на протяжном лице сидит Александр Блок, а по другую, закинув ногу на ногу, выставив из-под брючины вызывающе белый носок, красиво улыбается объективу зав. шестнадцатым отделением. «Вы очень похожи на своего дедушку», – говорит герой моего сна, возвращая снимок. «Здесь каждый похож на себя. – Хозяин карточки обижен, как домочадец, принятый гостем за прислугу. – Мы с Александром Александровичем прошли весь Васильевский остров, прежде чем нашли ателье, которым владел русский – у немцев и евреев Блок сниматься отказывался». Воздух заполняется сухим электричеством, энергией отчуждения, которая относится к влажному электричеству, энергии карнавального амикошонства, как отчество к имени, как веко к глазу – так, вроде бы. Кроме того, первое едва-едва потрескивает, а последнее смотрит по сторонам в поисках чего-нибудь голого. Потом приехали, куда ехали, и пассажир вышел. Зав. шестнадцатым отделением не помнит этой встречи, потому что считает, что его голова не мусорный ящик, но вспомнил бы, подвернись случай (потускневшее, словно оно абажур, под которым с потерей ватт сменили лампочку, лицо саламандры таким случаем не явилось). Герой моего сна не помнит эту встречу, потому что при ударе о гранитный поребрик просыпал сквозь прореху в черепе свою предыдущую жизнь. Он как бы вновь родился, но за грехи – тварью страдающей. Итак, все вроде бы на месте, все расставлены в надлежащем порядке. Чуть смазывает картину муть естественной избыточности жизни, планктон бытия, зыбь параллельных возможностей и необязательности происходящего, пусть их смазывают – без них куда же? Я вижу героя моего сна сквозь туман его желаний. В ванне воды – по кромку. Градусов сорок. Герой в воде по самый нос, глаза его прикрыты, а душа – душа высоко летит, почти слепая от света. Шафрановые человечки сверяются со временем, с чем-то, что его меряет, и решают тянуть нить, решают, что душа героя моего сна нагулялась. Однако нынче они нерадивы – серебряная нитка срывается с какого-то блока и со скрежетом, рывками мотается на ось – не на то, на что следует. Словно рак-отшельник с мягким брюшком, душа без раковины тела пуглива и до обморока впечатлительна, она возвращается потрепанной и не узнает себя: она видит себя саламандрой и требует смены среды. Герой моего сна открывает глаза, слепые, как жидкое мыло, вылезает из ванны, идет на кухню и зажигает на плите все конфорки... Герой моего сна открывает глаза – вода доходит ему до носа, – вылезает из ванны и, как туча, оставляя за собой дождь, идет на кухню, где зажигает на плите все конфорки... Глаза героя моего сна открыты, они похожи на жидкое мыло, он подымает красивое тело из ванны, как туча, оставляя за собой дождь, идет по пустой квартире на кухню, зажигает на плите все конфорки и, ухватившись руками за решетку, бросает лицо в огонь. Кожа лопается раньше, чем затлевают мокрые волосы. Удивительно, но он не кричит.

— Я совершенно не волнуюсь. Оставляю тебя с отличными людьми. Окружение приятное, есть все условия для развития твоего таланта. «Сантос» — ты в этом скоро убедишься — не только великая команда, но и исключительная футбольная школа: это место, это клуб, где есть дружба, настоящая и искренняя. Я знаю все клубы и выбрал для тебя этот.



Пеле смотрел на него, понемногу успокаиваясь.

– Что дуло залепил?

— Да, они симпатичные, — согласился он.

– В Купчине открылся клуб породного собаководства «Диоген», – сказал Коротыжин.

— Можешь быть уверен, это именно так.

Жара спала. Солнце пряталось за зелеными холмами, нависавшими над заливом. Нужно было расставаться. Пеле проронил:

– Ну и что?

— Там… поцелуйте их всех за меня. И скажите, что…

— Ладно… До свидания.

Коротыжин прищурился и за шторкой ресниц обнаружил пену, сообщество пустот, прозу, составленную из сюжетов и восклицательных знаков.

Вальдемар де Брито задержал на мгновение в своей руке руку мальчика и улыбнулся. У Вальдемара был добрый и уверенный вид. Сколько он совершил таких путешествий!

Пеле провожал его взглядом. Вальдемар шел легким, широким шагом по земляной дорожке. Не поворачиваясь.

– Не скачи, как тушкан, – сказал парень, – досказывай.

Он скрылся там, в стороне какой-то стройки, где поднималось нечто похожее на белую пыль, а Пеле оставался на месте, не двигаясь, не думая уходить, словно ожидал чего-то. Может, Вальдемар вернется за ним? Он отвез бы его в маленький домик в Бауру, где не существовало ни проблем, ни вопросов, ни трудностей больших городов. Но он не появлялся. Дорожка была пуста. Лишь старый негр, одетый в лохмотья, босиком, возвращался к центру, неся на голове корзину с несколькими бананами. Пеле внезапно почувствовал себя одиноким, страшно одиноким и отправился в клуб.

Ветхий кожаный том вновь оказался в руках Коротыжина и с тихим хрустом разломился.

Мальчик испытывал ужасную тоску. Впервые в жизни он почувствовал, как его точит безграничное горе. Это напоминало безысходное одиночество, о котором рассказывают старые самба времен рабства: это страдания бедных людей, оказавшихся на чужой земле и отрезанных от всего.

– Но самое ценное в этом труде не руководства по практике медвежьей охоты, не способы добычи чудодейственного медвежьего молока, не рассказы о сожительстве вдовиц с мохначами и об оборотнях у таких вдовиц рождающихся, а ряд советов, полезных и ныне, о том, как вести себя при встрече с лесным хозяином. – Коротыжин утвердил палец на нужном месте. – Совет первый: «Притворись мертвым, дабы князь лесной, стервой брезгующий, погнушался тобою, лапою пнув. Оное притворство требует выдержки немалой, но живот твой выручит и от увечий тяжких избавит; гляди только – пластайся, пока сам в чаще не пропал, потому, коли узрит обман, никаким мытом уже не откупитися и новым обманом живота не отстояти». Совет второй: «Аще повстречав зверя сего в лесу березовом или разнодеревном, оборотись окрест и пригляди березу к взлазу годную, на оную березу взлазь и терпи, покуда медведь восвоясь не отойдет. Березна кора гладкая, в баловном малолетстве медвежатки на те березы лазают и с них крепко падают – науку оную до старости поминают и тебя с березы имати не станут и в соблазн не войдут». – В глазах Коротыжина блеснули светлые лучики. – А это, точно про нас... «Аще при встрече с сим зверем, коли будет близ скала или валун великой, то вокруг оной скалы или валуна от зверя кружити следует и в хвост ему выйти. Князь лесной след берет по чутью, на нос, и в недоумии зверином не ведает, как кругом идет, и разумети не может, каково бы оборотитися или встать обождати. Зверь сей силою в лапах и когтях зело богат, да дыхом слаб и сердцем недюжен, посему, в хвосте у медведя идучи, как услышишь одых хрипом, ступай смело, каким путем лучится, потому зверь сердцем сник и погоню сей миг бросит». А дальше... – Книга в руках Коротыжина захлопнулась. – Дальше пламенник делится кое-какими секретами ворожбы и говорит, что при встрече с косолапым кстати может оказаться клубок просмоленной веревки, заговоренный печерским ведьмаком оберег, сухая известь, вываренный крестец летучей мыши, серебряная откупная гривна, печень стерлядки, нетоптаная черная курица и... кажется, все. Но с таким багажом встретить мишку – случай редкий. Так-то вот. В тот раз выходил пламенник из Руси под личиной княжеского посла со свитой из переодетых скоморохов. Путь держал через улус Джучиев и державу Тимуридов – хотел осмотреть судьбу всяких пределов...

Пришло время ужина. Мальчик последовал за другими в столовую. Есть не хотелось, но он сел. Сидящий рядом парень во весь рот смеялся любой шутке. У него был забавный акцент, манера говорить, которую Пеле ни у кого раньше не встречал. Парень принялся шумно глотать свой суп. Пеле вторично поймал на себе его смеющиеся глаза.

– Слушай, Слива, – сказал вдруг парень, – а кто в штабе у этих призванных портреты сторожит? Тот, стало быть, и атаман, раз жизням их хозяин?

— Ты что не ешь? — спросил парень.

Коротыжин на миг задумался.

— Не хочется.

– Нет, – сказал он, – не атаман. Ему, конечно, от пламенников уважение, но в дела всякого призванного сторож не допущен. Да и портреты заговоренные – если пламенник тайны хранит, а портрет кто-то ножиком тычет, тот сам и окочурится. Сторожу это известно.

— Не надо поддаваться унынию, старина!

Дождь за окном ослаб. Осовелая витрина смотрела на стучащий мимо трамвай.

Легко сказать! Но парень этот, с добрым лицом и квадратной головой, был симпатичным. Пеле осмелел:

– Что же, и судьбы читать твой пламенник научился?

— Откуда ты? Сколько времени здесь находишься?

– А как же, – сказал Коротыжин. – Дело-то пустяковое – они ведь уже кончились.

— Я приехал несколько дней назад из штата Рио- Гранде-ду-Сул. Я «левый» из Порту-Алегри, где играл в команде «Электроэнергия». Сейчас меня проверяют. Да ешь же, пустой желудок делает человека грустным! Меня зовут Дорваль.

– Сам что ли пробовал? – Трудная улыбка вновь осела на круглом лице парня. – А скажи-ка мне, Слива...

Пеле пожал плечами. Это имя ему ни о чем не говорило.

— А как зовут того, что сидит в конце стола?

– Пожалуйста. Смерть твоя, в продолжение жизни, будет дурацкой. Ты поскользнешься на банановой шкурке и проломишь череп о поребрик. Из больницы ты выйдешь идиотом и остаток дней поделишь между домом и набережной Пряжки. Твоего лечащего врача будут звать Степан Периклесович – он тоже пламенник... А однажды ты сожжешь лицо на газовой плите и через три дня умрешь в больничной палате, потому что гной из твоих глазниц прорвется в мозг. – Коротыжин плеснул в опустевшую чашку медной заварки. – А когда все это будет, не скажу. Смысла нет – это уже случилось.

— Васконселлос.

Лицо парня плавно отвердело, словно оно было воск и его сняли с огня. За окном матовая занавесь раздернулась, и теперь лишь редкие капли шлепались в лужи со светлеющего неба.

– Хамишь, Слива, – нехорошо сказал парень. – Ну вот что... школьная задачка – прежнее на полтора умножь. Теперь так будет. Шевелись, говорун!

Пеле вытаращил глаза. Васконселлос! Лучший бомбардир чемпионата! Оказывается, он ростом еще меньше, чем на футбольном поле. Пеле наблюдал, как он ест. Каким образом этот человечек с фигурой карлика сумел забить столько голов? Пеле спросил, живет ли он со всеми вместе.

– Помилуй, – спокойно сказал Коротыжин. – Я масспродукта не держу. Наркотиков всяких из целлюлозы и типографской краски...

— Конечно, И защитник Фиоти, и Формига, и Зито.

– Теперь так будет, – повторил парень. Лицо его было твердым, казалось – сейчас посыплется крошкой. – Товар твой – и вправду дрянь. Но раз аренду тянешь, так и за покой плати – а то, гляди, выгорит лавчонка... – Парень оттолкнул свою чашку, та стукнулась о заварник и едва не опрокинулась. – А не по карману – место не занимай. Насосанные люди осядут.

Я тебя с ними познакомлю. Они хорошие друзья!

Коротыжин встал, сыро пробурчал под нос: «Тупо сковано – не наточишь...» – и отправился в комнату за подсобкой, где оформлял торговые сделки и хранил в сейфе документы и выручку. Спустя минуту на журнальный столик легли четыре пачки денег. Две – сиреневые, две – розовые. Букеты не пахли. Парень взял деньги, взвесил в руке и, доверяя банковской оплетке, без счета сунул в карман спортивной куртки.

Он закончил есть суп и засмеялся, как ребенок.

– Спасибо за чай, – сказал он. – Привет пламеннику...

— Васконселлос! Васконселлос! — позвал он. — Иди сюда! Вот этот малыш хочет с тобой познакомиться. Пусть он станет твоим младшим братом.

Парень подошел к двери, на улице – вполоборота круглой головы – плюнул в лужу. Зевотно глядя вослед посетителю, Коротыжин снял со стекла табличку «обед», вспомнил про оставленный открытым сейф и направился в глубь лавки.

Знаменитый голеадор (бомбардир — Ред.)рассматривал Пеле.

Дверь в комнату была обита листовым дюралем и снабжена надежным замком. На трех стенах в один ряд висели старые, обрамленные черными багетами портреты, писанные, похоже, кошенилью по желтоватой и плотной хлопковой бумаге. Посреди пустого стола лежала пара спелых, уже чуть крапчатых, как обрезы старых книг, бананов – остаток грозди, купленной утром по случаю татарского сабантуя в подарок Нурии Рушановне.

Прежде чем закрыть сейф, Иван Коротыжин по прозвищу Слива сунул руку в его выстеленную сукном утробу, вытащил из-под флакона штемпельной краски тетрадь в синем бархатном переплете и сделал запись под четырехзначным номером: «Солярный миф Моцарта – Гелиос улыбчивый, свершающий по небу ежедневные прогулки; солярный миф Сальери – потный Сизиф, катящий на купол мира солнце».

— Честное слово, это больше не клуб, — проворчал он, — а детские ясли. Сколько тебе лет?

— Скоро шестнадцать.

Он поднялся и подошел.

— Я карлик, согласен, но в шестнадцать лет я мог бы есть feijoada[4], поставив тарелку тебе на голову.

У него была очень выразительная манера разговаривать. Его мимика и короткие руки вызывали у Пеле желание улыбнуться.

— Да ты не волнуйся! Совсем не обязательно, чтобы у ворот распоряжались великаны. И мы, малыши, проскальзываем!

Подмигнув, он вернулся на свое место.

— Ну ешь же, — сказал Дорваль.

Пеле сделал еще одно усилие. Безуспешно. Решительно ничего не получалось в этот первый вечер.

Пеле встал. Остальные вели оживленный разговор. Приблизился к окну. В Бауру в это время мать, наверное, уже поставила супницу на стол. Радио тихонько играет. Отец читает газету. Слышно журчание воды. Это Зока, его брат, или же Дюсина, сестра, моет руки. Как раз передают последние известия… Кот потягивается, подходит к матери и начинает тереться о ее ноги. Брат и сестра только что уселись у лампы. А его место, Дико, справа от отца… Пустует. А может, кот использовал его, чтобы сесть поближе к пище?

Вдруг Пеле почувствовал, как что-то холодное скользнуло по щеке — слеза. Опечаленный, он поплелся в спальню и упал на кровать, сотрясаясь от рыданий. Самая глубокая детская грусть охватила его в тот день. Именно тогда, когда он хотел казаться мужчиной.



Сколько прошло времени? Он не заметил. Шум шагов вывел его из оцепенения. Подходил Васконселлос. Эй, бамбино, ты не пошел гулять со всеми?

«Нет», — покачал головой Пеле, и Васконселлос продолжал:

— Пойдем, вставай! Пошатаемся немного. Еще нет девяти часов.

Пеле вытер глаза, шумно потянул носом. Но новый знакомый сделал вид, что не замечает его грустного вида. Посвистывая, он вытащил из чемодана Пеле одежду и повесил ее в гардероб.

Рядом со стадионом находилось бистро[5] «Людовик XV». Они вошли туда, и Васконселлос шутливым тоном заказал бифштекс.

Васконселлоса все любили. Это было заметно с первого взгляда. За едой Васконселлос делился забавными воспоминаниями, удивительными случаями, которые происходили во время больших матчей…

Потом они немного прошлись. Пеле почувствовал себя уже лучше. Ночь выдалась спокойная и мягкая, небо было усеяно звездами. Легкий туман поднимался с моря.

Безмолвно подводил Пеле итог этой последней недели. Как жизнь могла быть одновременно и переменчивой и неподвижной? Он вспоминал.



Все началось в один прекрасный день. Без каких-либо предупреждений Вальдемар де Брито позвал Пеле и, пристально глядя в его глаза, спросил:

— Не согласился бы ты провести несколько дней в Сантосе, в «Вилья Бельмиро»?

— Где? — переспросил Пеле, не зная, серьезно ли говорит его футбольный тренер.

Тогда Вальдемар объяснил все подробно и в упор спросил, не побоится ли мальчик расстаться с семьей на много дней, даже на месяц.

— Месяц в Сантосе? — спросил обезумевший Пеле.