Здравствуйте, собачки!

10 октября

Добрый вечер, сучки!

Это, наверное, характерно для Америки, что первым человеком, вставшим во главе ее разведки, был делец-шотландец Аллан Пинкертон, выходец из Глазго. Он стал основателем династии детективов. По просьбе Авраама Линкольна он возглавил разведку Соединенных Штатов во время войны Севера и Юга. Его сыновья Уильям и Роберт преследовали таких знаменитых разбойников, как Джесс Джеймс и старый Билл Майнер, который ограбил первый дилижанс в 1886 году, а последний поезд – в 1911-м! (Вот это карьера! Из него получился бы отличный «зеленый берет»!) Старый Аллан, первый полицейский детектив Чикаго, был радикалом и воевал за негров. Его сыновья, что тоже характерно для Америки, сделались «скебами» – штрейкбрехерами. Сейчас у фирмы Пинкертона, этого частного ФБР, 70 филиалов в США и 13 тысяч сотрудников, а техника почище, чем у ФБР.

После зимней спячки



11 октября

Я пришел для случки.

Вчера прошел тесты на интеллектуальность и испытания психоустойчивости.

Дьявольски осточертели все эти нескончаемые проверки. С трудом держу себя в руках, до того все это оскорбительно и унизительно. Сегодня в третий раз проверяли меня, точно преступника, с помощью полиграфа, который лучше известен под названием «детектор лжи».

Прислушавшись к себе, к внутреннему отзвуку на эти строки, Настя ничего не услышала.

Посадили в кресло. Какой-то гнусный тип из Си-Ай-Си, военной контрразведки (подразделение 679), поставил на стол черный чемодан, в котором оказалось это орудие современных инквизиторов. Похоже на то, как у нас в Маунт-Синае делали кардиограмму: наложили напульсники на руки и ноги, обмотали предплечье надувной кишкой для измерения давления… Потом задавали идиотские вопросы, делая упор на мои политические взгляды и связи, а детектор графически регистрировал мои реакции.

Казалось бы, после столь драматической премьеры (пусть подобная драма и входила в общий план затеи) судьба “реального театра” предрешена и он будет похоронен с Бароном в одной могиле, однако до Насти доходили слухи, что мясные художники, уже отошедшие от первого впечатления, намерены самостоятельно, без Катеньки и Тарарама, продолжить опасную игру и даже набирают труппу. Что ж, камень брошен, круги пошли. Надолго ли эта рябь смутит гладь и глянец постылой картинки? Вот именно – круги те, волнышки, не каждый и заметит. Надо, чтобы камни летели постоянно, как страшный град, как раскаленная шрапнель, как тысяча булыжников из тысячи пращей Давида… И надо, чтобы у людей, швыряющих камни, был особый взгляд, не допускающий сомнений в праве на швыряние, – открытый, бесстрашный, испепеляющий, взгляд свободного человека, а не раба ситуации. Тогда морок уйдет, ад отступит, скверный дух будет изгнан из логова, и светлые, живые воды промоют смердящий котлован. В этих новых обстоятельствах, вероятно, придется поменять кредо – ведь жизнь тогда перестанет быть злой историей, и сaмому отвратительному случаться в ней будет уже совсем необязательно. Впрочем, думать о подобных вещах сейчас было явно преждевременно.

Порой мне кажется, что нас просто используют в качестве морских свинок, курсанты Главного штаба армейской контрразведывательной службы в Форт-Холабэрде, где находится их специальная школа…

Странно, что мне не задавали никаких вопросов о моих подвигах в роли Мстителя из Эльдолларадо. Видимо, начальство в курсе дела…

В поселке Настя вспомнила о бренном, свернула к магазину и купила к чаю кусок сыра в крупную дырку. Готовить что-то серьезное не имело смысла, поскольку завтра, в пятницу, на даче должны были появиться Катенькины родители, и сегодня днем Катенька намеревалась очистить территорию.



12 октября

Все оказались на месте – сидели по углам, бродили по лужайке и, кажется, слегка скучали.

Сегодня Америка празднует День Колумба. Прослушал первую лекцию по рукопашной борьбе по новой системе О\'Нила, которая вводится в спецвойсках армии США вместо старых систем. Вот выдержки из конспекта:

«По всей вероятности, первыми мастерами невооруженной рукопашной борьбы были тибетские монахи в XII веке. Поначалу разбойники на большой дороге считали их безопасными жертвами, поскольку их религия запрещала им прибегать к оружию. И вот этим монахам пришлось выработать способы защиты от разбойников. Постепенно они научились голыми руками обезоруживать и швырять наземь нападающих. Главное в их системе: момент внезапности, соединенный с использованием как естественных рычагов и точек опоры человеческого тела, так и силу и динамику противника.

Тарарам настороженно понюхал сыр – так, должно быть, бактриан в казахском мелкосопочнике обнюхивал свежие шпалы Турксиба, – после чего безошибочно определил: “Швейцарский”. Егор, проведя все утро с книжкой про вампиров, сочиненной автором, прославившимся своими руководствами по просветлению, вид имел ученый и немного сонный. Катенька сразу бросилась ставить чайник.

Японцы усовершенствовали систему тибетских монахов, создав такие системы, как джиу-джитсу, карате, айкидо и дзю-до…

Главные отличительные черты американской системы О\'Нила – это не сдерживание врага, не оборона, а калечащие и убивающие врага удары и пинки, сокрушительные и неотвратимые. Основная цель – выработка безошибочных рефлексов „киллера“ – убийцы.

– Что там, в мире? – спросил Настю Егор, предпочитавший утренним прогулкам книгу с колышущимися на теплом ветерке строками. – Солнце взошло согласно указу?

Кое-какие армейские чистоплюи возражали: дескать, солдат всегда оставляет оружие в части, а знания системы О\'Нила у него не отберешь. И лектор добавил:

„Это все равно что сказать: давайте не будем кормить ребенка, а то он может подавиться! Ха-ха!“»

– Светило послушно воле Сына Неба, – доложила Настя. – Зато в остальном – полный бардак. Ласточки-береговушки на карьере гоняют кошку, а бабочки, лягушки и стрекозы ведут себя так, будто по-прежнему живут в раю.

Зубрю полевой устав ФМ-21-150 – «Рукопашная борьба».

Катенька взяла с подоконника сосланную на дачу рогатку, состоящую на вооружении у заморских рейнджеров, и со значением потрясла ею в пространстве: мол, мы покажем вам небо в алмазах, мол, мы устроим вам рай в камышах. Настя смотрела на подругу с тихой улыбкой, поскольку догадывалась, что стрекозы и бабочки с раем внутри рождаются и с ним же умирают, а люди рождаются без него, и потому в руках у них рогатка.

Ну, попадись теперь мне Красавчик! Так отделаю этого потомка Колумба, что родных «уопов» не узнает!

– Что там вампиры? – спросил Егора Тарарам, считавший чтение модной художки занятием почти неприличным. – Кровососят?



13 октября

Начальник курсов заявил на занятиях, что хочет побеседовать с нами начистоту, по-мужски, запанибрата.

– Вроде того, – сказал Егор. – У этой книги, как минимум, есть одно безусловное достоинство. Обычно авторы упускают из вида политэкономию придуманного мира, а здесь она предъявлена во всех неприглядных деталях. Понятное дело, политэкономия – скучная материя, даже если попытаться придать ей фантастический характер. Порядок стимуляций, правила, по которым следует вводить в обращение и изымать из него денежные агрегаты, их эквиваленты и прочие деривативы, – ничуть не увлекательнее правил изъятия из обращения конечных продуктов человеческой жизнедеятельности. Я имею в виду кладбища и нужники. Поэтому в мировой литературе нужникам и политэкономии уделяется так мало места. Даниила Андреева, скажем, ничуть не волнуют экономические причины, заставляющие обитателей Скривнуса изо дня в день драить сковородки и метать уголек в топку. А если задуматься – кто проверяет качество их труда, как он стимулируется? Урежут ли бедняге пайку, если он будет ленив и халатен, дадут ли увольнительную, если он проявит рвение? Точно так же невозможно понять движущие силы мира толкиновских орков, гномов и эльфов – политэкономия Среднеземья так и осталась ненаписанной. С учетом масштаба замысла это явное упущение. Зато с вампирами теперь все в порядке. Где, когда, сколько, за что и почему – все, вплоть до феноменологии этой нечисти, расписано здесь по мелочам. Взяться за такой неблагодарный труд хватит духа не у всякого.

– Моя задача, – сказал он, – перелицевать вас, хлюпиков и хануриков, промыть вам мозги, закалить телом и духом, уничтожить ваше прежнее гражданское «я», сделать из вас «супер-джи-ай».

Перестройка должна быть не только внешней – научиться строевой может любой кретин. Говорят, что мы лишаем солдата и офицера человеческого достоинства. Клевета! Мы отнимаем у них чувство гражданского зазнайства и даем взамен сознание военной полноценности! Прежде всего солдат – это звено в цепи. Наша цель – создание военного характера, выработка привычки к безоговорочному подчинению, органическому приятию духа и буквы устава. Дисциплина, порядок и унификация! Автомат перестает стрелять, если патроны отличаются по калибру… Так и подразделение теряет свою боеспособность, если его солдаты отличаются друг от друга. Значит, надо сделать их одинаковыми с минимальным допуском. Кроме одинаковой формы и стандартного оружия, требуется единый образ мышления и поведения. И даже одинаковый внешний вид.

Потом – “на дорожку” – пили чай. Рома густо мазал сыр медом, остальные просто клали дырявые ломтики на булку.

И тут полковник вдруг скомандовал:

– Грин – встать!

Перед отъездом Катенька организовала представление, отправив Настю к соседке за солью. В дачных закромах хватало соли, но у старушки Зои Терентьевны, возившейся в цветнике на соседнем дворе, был дурной глаз, так что ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы она видела, как Тарарам и Катенька уезжают на своих “японцах”, и желала им доброго пути. Однажды она пожелала доброго пути Катенькиным родителям, и у отцовского “маверика” – небывалое дело – по дороге отвалился глушитель. Потом она пожелала доброго пути Катеньке, и у “мазды” ни с того ни с сего начал парить радиатор. А после того, как она напутствовала добрым словом Рому, у “самурая” на трассе вдруг открылся капот и со всей дури звезданул в лобовое стекло. Хорошо, что на раме откидного лобового стекла стояли резиновые отбойники, принявшие удар на себя. Словом, чудом обошлось без жертв. Зою Терентьевну необходимо было обезвредить – отвлечь и увести со двора. Настя справилась.

Я вскочил, а он продолжал:

– Поглядите-ка на этого молодца! Твердый, смелый взгляд, решительный склад рта, бесстрастное выражение лица, идеальная выправка, квадратные плечи. Но я еще не знаю, что у Грина внутри. Но будет – не то я съем свою фуражку! – абсолютное подчинение, безграничная преданность, максимальная эффективность!

В итоге “японцам” удалось улизнуть незамеченными. Машины скрылись за поворотом и перед большаком остановились, чтобы дождаться Настю с фунтиком ненужной соли.

Вот дубина! Просто возмутительно, что такие солдафоны штампуют солдатиков не только в «прямоногой» пехоте, но и у нас, в «зеленых беретах»!

И с какой это стати я должен быть похож на этого манекена из лавки армии и флота от стриженной под ежик головы до высоких ботинок на толстой каучуковой подошве.



2

14 октября

Сегодня утром изучали профессию «медвежатника» на огромных пластмассовых макетах различных типов замков. Скоро я смогу открыть любую дверь, взломать любой сейф.

После обеда на очередном занятии по электронике изучали диковинные приемы обнаружения подслушивающих устройств.

Всякое общество любит определенность социальных ролей. Поэтому актера, пишущего маслом, и футболиста, сочиняющего в рифму, все равно ценят лишь по основному ремеслу, а паразитарную страсть прощают или снисходительно отмечают, если те преуспели в главном деле. Ну а если не преуспели, то лучше бы им, бездарям косоногим, не писать, не сочинять и не рождаться вовсе. По отношению к тем, кто чувствует себя винтом, шестерней или контргайкой социума, закон определенности неумолим.



16 октября

Основным делом Катеньки на нынешней ступени ее судьбы традиционно считалась учеба в Педагогическом университете. Однако сама Катенька Герцовнику придавала мало значения и никогда бы не стала судить ни о себе, ни о ком-то из сокурсниц по оценкам в зачетке, ибо главным – и в этом, пожалуй, заключалась ее своеобразная асоциальность – в своей жизни считала любовь. Потому что женщина должна любить, к кому-то прислоняться душой – таково ее первейшее призвание. Она даже немного позавидовала Насте, когда та на вопрос Тарарама заявила, что закон – это любовь. То есть о силе и праве Катенька сказала от сердца, но и про любовь могла бы сказать тоже. Да и про спасение… Ей-богу, могла бы сказать и про спасение. Потому что любовь и вера – две исключительные вещи, посягающие на неприкосновенность души, а Катеньке хотелось, чтобы ее душу трогали.

Были в кино. Сначала нам показали киножурнал: выступление президента Кеннеди по случаю выпуска слушателей военного училища в Вэст-Пойнте 6 июня 1962 года. Эту речь у нас в Форт-Брагге распространяют и в печатном виде.

«Перед тем как вы бурно отпразднуете окончание училища, – говорил президент, – позвольте мне напомнить вам, что дни вашей учебы еще только начинаются…

Однако в этих исключительных вещах в первую очередь она все же видела эстетику. Что же до нравственного закона, то он неизменно шел вторым номером. То есть он находился не за гранью окоема, а в преддверии грани, на периферии сознания, отчего присутствие скрижалей постоянно ощущалось, но они не главенствовали и не давили. К примеру, Катенька могла бы подписаться под словами, что некрасивая вещь в принципе не может быть хорошей, но сказать такое о некрасивом человеке она была не готова. Хотя и ощущала внутренне, что в подобном заявлении есть немалая доля правды. Словом, жизнь для Катеньки, по существу, представляла собой сугубо эстетическое явление и в силу этого имела смысл. То есть именно эстетика и составляла означенный смысл, именно во имя нее и требовалось свершать деяния. Цель же деяний, наполняющих будни осмысленной жизни, – ладить эстетику из неэстетики, красивое из безобразного, конфетку из дерьма. Поэтому в голове Катеньки редко находилось место мыслям о том, что правильно или неправильно и каковы должны быть следствия ее поступков, но было место представлениям о том, как должен выглядеть поступок и каким должен быть стиль жизни.

Вам, быть может, придется командовать нашими специальными силами, которые слишком необычны, чтобы…

Дело в том, что теперь мы знаем, что совершенно неправильно говорить в данном случае о „ядерном веке“… Это новый вид войны, новый по своей интенсивности, старый по своему происхождению. Это война партизан, подрывных элементов, повстанцев и убийц, война из засады, а не на поле боя, война путем просачивания, а не нападения, война, в которой победы добиваются путем изматывания и истощения сил противника, а не путем сражения с ним в открытом бою… Вам придется отдавать приказы на различных языках и читать карты, составленные по иной системе…»

Так говорит нам президент. А президент, согласно конституции, – наш верховный главнокомандующий.

Высадив Настю на Офицерской, изуродованной стройкой второй сцены Мариинского театра и уже смастаченным на месте милого садика концертным залом с мощеным пустырем перед ним и зелеными, как у нежити, головами русских композиторов над карнизом, Катенька покатила домой на Петроградскую. Город был забит машинами, и ей приходилось ползти в этой давке, словно жуку в крупе. Рабочий день, лето… Что делают на улице все эти люди в железных капсулах? Почему они не в тюрьме, не в садоводстве, не в присутствии, не в Анталии? Черт знает что… Но Катенька держалась и проявляла чудеса самообладания.



Когда она парковала “мазду” на Кронверкском, внимание ее привлекла молчаливая толпа, заполнившая площадь перед Балтийским домом. Непорядок – стоит на три дня оставить город, как на твоей территории без твоего ведома и согласия начинают самозарождаться происшествия. Катенька не утерпела – она обязана была узнать причину сборища и вынести на этот счет свое суждение.

17 октября

Толпа по кругу обступала импровизированную арену, на которой работали уличные лицедеи. Изловчившись пробраться в первые ряды, Катенька узнала двух мясных художников, матерного поэта (того, что уцелел) и Ромину подружку Дашу, тоже успевшую увязнуть коготком в первом проекте “реального театра”. К этой Даше поначалу Катенька Рому даже ревновала, но потом оставила: ну было дело, посидела краля Мнишек царицею в Кремле, так за то и хвостом шаркнула в узилище. Других знакомых лиц Катенька не приметила.

Утром осваивали новинку – «водные ботинки». Надеваешь на ноги нечто похожее на лыжи гидроплана из пластика и шагаешь, как Иисус Христос, по воде со скоростью три мили в час. Говорят, что, возможно, нам придется форсировать в таких «водных ботинках» реки где-нибудь во Вьетнаме.

Хорошая штука для охоты на уток. Неужели придет время, когда я буду охотиться на людей?

Что комедианты разыгрывали, догадаться было нетрудно. Представление началось не так давно, поскольку Даша еще только тащила с базара новоприобретенный самовар. Она была наряжена в зеленые джинсы и жилет (гобеленовая ткань с золотым узором – спереди, черный шелк – сзади), а две хитросплетенные косички на ее голове изображали торчащие в стороны сяжки. Роль самовара исполнял поэт, который, кольцом уткнув руки в бока, косолапил на корточках рядом с Дашей, державшей его под мышку, и убедительно пыхтел, как бы преисполненный клокочущим в его утробе кипятком. “Приходите, тараканы, я вас чаем угощу!” – собственно, по этой Дашиной реплике Катенька и распознала действие.

Еще больше поразила меня другая новинка: ракетная система для индивидуального полета. Сконструировала ее фирма «Белл Аэросистемз». Аппарат смахивает на те баллоны, что надевает на спину огнеметчик. Сначала летал инструктор-испытатель, а за ним попробовали и мы.

Один из мясных художников принялся декламировать авторский текст. Другой, таинственно кутаясь в длинную серую накидку (“Должно быть, паучок”, – решила Катенька), топтался среди зрителей. Тот, что декламировал, делал это на удивление нехорошо – с несвойственным внутреннему ритму стиха широким, неторопливым распевом, переигрывая в интонировании, растягивая финальные гласные в строке, как это заведено у глашатаев, объявляющих выход тушканчиков на боксерский ринг. Впрочем, отчасти ужимки чтеца были оправданы той полупостановочной-полуимпровизированной, сляпанной из сплошного гротеска битвой, которую тараканы, бабочки, букашки, блошки и прочие козявочки устроили вокруг самовара и тут же появившегося вполне натурального угощения – сушек, лимонада, домашнего варенья и сгущенки. Все эти твари набежали из зрительских рядов, до этого момента незаметно пребывая там в растворенном виде. Физиономии и руки лицедеев вмиг оказались перемазаны, одежды растрепаны, некоторые артисты даже повалялись с показным удовольствием на серой (гранит? диабаз?) брусчатке.

Это ни с чем не сравнимое чувство! Летишь как птица. Ощущение неизмеримо более сильное, чем на самолете. Просто никакого сравнения.

Я выполнил норму: взлетел на тридцать футов и пролетел около трехсот футов со скоростью двадцать миль в час. Максимальная высота – 70 футов, дальность – 815 футов, длительность полета – 22 секунды.

Инструктор-испытатель скоро познакомит нас с двухместным двухмоторным воздушным «джипом» – машиной, которая является одновременно и автомобилем и самолетом.

Даша в этой сцене вела себя чрезвычайно легкомысленно (как, впрочем, и другие самочки, но куда более аффектированно) – то висела на шее у одной инсекты, то пускалась в пляс с другой, то строила глазки третьей. Подошло время выхода паучка, но мясной художник в накидке по-прежнему стоял поодаль и даже рассеянно отвернулся от зрелища разнузданных именин в сторону набитого звездными призраками планетария.

Похоже, что нас действительно сделают суперсолдатами – мы будем воевать не только на суше, но на воде и в воздухе.

Нам продемонстрировали и другие занятные летательные аппараты – «летающий матрац», например, помещающийся в багажнике автомобиля. Грузоподъемность – около 400 фунтов. Показывали одноместный вертолет, портативный воздушный шар. Демонстрировали костюм-лодку для преодоления водной преграды…

В конце концов Катенька поняла, что паучок – это вовсе не тот, на кого она подумала, а неизвестный ей сутулый парень в легком хлопковом свитере из числа набежавших на именины гостей, к которому Даша, посреди всеобщего разгула, как раз в этот момент совершенно непристойно липла. Определенно в режиссуре представления прослеживалась концептуальная мужская трактовка – муха сама соблазнила паучка, сама его, простофилю, в уголок… В целом зрелище было бы даже забавным – перчик заключался в несоответствии авторского текста, декламируемого с нарастающим недоумением, и сценического действия, выстраивающегося в явном противоречии с хрестоматийным сюжетом, – не наследуй оно совсем другому замыслу. Куда более высокому и дерзкому. Замыслу “реального театра”.



19 октября

Сегодня меня заставили перечитать все параграфы инструкции о сохранении военной тайны и подписаться под ней.

Паучок был из робких – поначалу отбивался и вообще изображал отсутствие всяческого интереса к назойливой мухе, но Дашу это только заводило. Наконец, обостряя атаку, она расстегнула златотканую жилетку и предъявила паучку средних размеров грудь (Катенька удовлетворенно отметила, что та была не налитой и упругой, а водянистой и мягкой, как абрикос из компота). Зрители оживились. Увидев тело, паучок точно очумел – бросился на Дашу, повалил и впился зубами в ее левый абрикос так, будто и впрямь намеревался высосать хоботком из сердца именинницы всю кровь.

Один из параграфов запрещает вести дневник.

Вам ясно, Джин Грин?

И тут, наконец, пробил час мясного художника в серой накидке. По существу, это был даже не комарик, а чистый Отелло, внезапно вернувшийся из командировки. Гости, изведавшие уже, видимо, на собственном хитине градус кипевшей в ревнивце дури, бросились врассыпную и вновь смешались с толпой, самовар в ужасе вылупил глаза и затаил дыхание, Даша изобразила оскорбленную невинность, а бедолага паучок, понятное дело, – вышел крайним. Вместо сабли орудием расправы с паучком комарику послужили поочередно: 1) скрытая под накидкой бейсбольная бита и 2) завалявшаяся в кармане с дедовских времен опасная бритва. Битой он сердягу отдубасил, а бритвой в несколько поставленных движений охолостил. При этом в руку комарику из недр рукава скользнула длинная белая редиска дайкон, которой он потряс над головой, как рыбак добытой из пучины рыбой.



20 октября

Даша запечатлела на морде победителя дюжину алых (помада) поцелуев, из толпы, как из кучи древесной трухи, вновь повылезли на свет козявочки, и разнузданная гульба с песнями и плясками покатилась дальше.

Сегодня подвели итоги стрелковых состязаний. Участвовали все шестьдесят человек нашего курса. Я занял первое место по стрельбе из «кольта» 0,45 и автоматического карабина М-14, второе место по стрельбе из БАРа, третье по стрельбе из ЛМГ. С пулеметами мне что-то не везет. В стрельбе из базуки наш парный расчет занял только седьмое место. В общем зачете я оказался на первом месте, что, черт меня побери, чертовски приятно.

Нацепил на грудь значок снайпера.

Интересно, что бы сказал о моих успехах добрый старый профессор Наум Мандель, мой наставник из больницы Маунт-Синай?

Катеньке все было ясно. Благородная, опасная и уже в силу того только неординарная идея “реального театра” выродилась в фарс. Что здесь происходит? Полная ботва – площадной балаган дель арте пополам с режиссерским театром Някрошюса. Все дело сводится к трактовке пьесы самовластным постановщиком, к дешевой или глубокомысленной (один пес) клоунаде, жуликоватому передергиванию авторского замысла. В стотысячный раз явлена древняя пошлость – самовыражение бездарности, неуважай-корыта за счет ревизии Софокла, Гоголя, Островского, Шекспира, Гете… Того же, будь неладен он, Чуковского. Словом, вот она, очередная победа зрелища над откровением. Словом, автор – говно, режиссер – все. Словом, вот оно, неунывающее: граждане, послушайте меня…



Катенькин диагноз был неумолим: чушь, вздор, мусор… И тем не менее ее трясло от негодования. Измена идее, предательство вчерашних соратников были очевидны и требовали незамедлительной кары. Незамедлительной. Катенька с лицом, отлитым из чистого гнева, вышла из зрительских рядов и, секунду выждав удобной позиции, с размаха засадила комарику, отплясывающему спиной к ней какую-то ламбаду, туфлей-лодочкой по копчику.

22 октября

– Иди на х…, козел! – сказала она подскочившему было к ней поэту-самовару и, подумав, добавила: – Извини, что не в рифму.

Напились в Ф. Берди тянул меня к «помидорчикам». Обещал познакомить с какой-то мулаточкой: «„Помидорчик“ с перцем!» Как объяснишь ему мою идиосинкразию к «помидорчикам»?

Наутро раскалывалась голова. Шипучка из бромозельцера едва привела в чувство. В тяжкие минуты вот такого бурного похмелья я всегда чувствовал в «гражданке» какую-то стыдную, мучительную вину перед самим собой и скорее стремился очиститься в напряженном больничном труде, с головой окунаясь в работу, словно в живительный, облагораживающий и возвышающий источник. Но солдатчина – это не тот труд, что может дать избавление от похмельных терзаний.

После этого удовлетворенная Катенька невозмутимо развернулась и в облаке повисшего над площадью молчания отправилась домой.

Abeunt studia in mores, сказал бы рассудительный схоласт. Действие переходит в привычку.



28 октября

3

Спросил одного однокурсника, зачем у нас брали отпечатки пальцев.

Невские бани, мимо которых два месяца назад шли голые люди на Семеновский плац, отгородили от улицы сплошным забором из гофрированной жести, и строители, работая покуда в режиме разрушения, понемногу уже крошили стены. Крошили необычно осторожно, бережно – так дети потрошат мину. Недавно в СМИ гремел скандал – на Литейном рабочие так нерадиво били сваи, что по соседству раскололся дом Мурузи.

Он равнодушно ответил:

– Скажем, тебе оторвало голову вместе с опознавательным медальоном на шее. Как тебя опознаешь, чтобы направить гроб по правильному адресу? Только по отпечаткам пальцев. – Подумав, он добавил: – Конечно, руки тоже может оторвать. Поэтому у нас снимут и отпечатки ступней ног.

Не то чтобы Тарарам сокрушался по поводу сноса Невских бань – нет, они были серыми, невидными и определенно не вписывались в каменную симфонию местности. Однако благодаря той же серости и невидности бани не подавляли эту симфонию и не слишком ее уродовали. То есть уродовали, но скорее как брешь, как дырочка в красоте, а не как безобразный злокачественный нарост на ней. Рому удручала перспектива – то, что здесь возведут, наверняка и даже обязательно будет наглее, выше, глянцевее притершихся за полтора-два столетия друг к другу зданий. Будет подавлять и уродовать, будет злокачественно нарастать.



1 ноября

За последние годы так уже случалось не раз. Не удовольствовавшись периферией, метастазы поразили Невский, Литейный, набережные Фонтанки, Большой и Малой Невки… То есть все, что можно, и почти все, что нельзя. Удивительно, как до сих пор не застроили Марсово поле и Летний сад – такие земли в самой сердцевине даром пропадают. Всякий раз Рому удивляла мотивировка разносчиков заразы: дескать, сносимые дома и застраиваемые скверы не имеют культурных заслуг и не являются историческим достоянием. Можно подумать, что возводимые на их местах деловые центры, элитные кондоминиумы и торговые стекляшки будут их иметь и ими являться. Можно подумать, что память людей, проживших здесь жизнь, встречавших здесь любовь и пивших здесь портвейн, ровным счетом ничего не значит… Но что больше всего допекало Рому в этой истребительно-строительной истории – в ней не было никакого пафоса борьбы, никакого величественного злого умысла, противостояние которому почел бы он за честь. Все глупейшим образом сводилось к мелкому болезненному желанию обогащения, которое постоянно теребит в человеке демон корысти – пошлейший из демонов. Не было никакого заговора против красоты – одно равнодушие и вздорная страстишка срубить по-быстрому бабла. А стало быть, в противостоянии нет смысла, потому что нет самого противостояния – есть все те же разложение и тлен, охватившие уже всю ойкумену. Такой же тлен точил Петрополь Вагинова. Отличие одно: нынешнее разложение покрыто, точно камуфляжной сеткой, завесой приторного лоска – потребительского бума, мнимого благополучия, пустопорожней деловой активности, махрового веселья. “Нам ли не знать, – вздохнув, подумал Тарарам, – что такие декорации всегда утаивают под собой какую-нибудь гадость”.

Вспоминаю Ч., зверскую муштру, пульверизацию моего гражданского «я», и в памяти всплывают строки Сент-Экзюпери: «Клянусь, что никакое животное не вынесло бы то, что я вынес».



4 ноября

После полутора часов, проведенных за рулем, Рома был не прочь выпить. Егор тоже не возражал и даже, имея тяготение к анализу и синтезу, заметил, что у людей серьезных профессий, связанных, как правило, с перемещением в пространстве (шоферы-дальнобойщики, гусары, моряки), в свободное от профильных занятий время бросаются в глаза две характерные наклонности – готовность к выпивке и скоротечным интрижкам. Видимо, предположил Егор, первобытная стихия пути определенным образом формирует личность, оттачивая в ней страсть к похождениям и авантюрам. Странствие из Токсова в центр СПб, конечно, не бог весть что… И все же. Словом, дав время друг другу на то, чтобы принять душ и переодеться, Тарарам с Егором договорились встретиться в рюмочной на Пушкинской, и к назначенному часу Рома уже немного опаздывал.

Сегодня мне впервые удалось победить Томми Акутогаву, нашего инструктора по дзю-до! А Томми – отличный боец, встречался даже с самим Кацуо Синохарой из Лос-Анджелеса, который на чемпионате в апреле завоевал титул абсолютного чемпиона Америки по дзю-до среди любителей. А вот в вольной и греко-римской (классической) борьбе мне еще далеко до таких чемпионов, как Дэн Бранд из Сан-Франциско и Александр Иваницкий из СССР, который стал победителем в тяжелом весе на чемпионате мира в Толедо, штат Огайо.

В рюмочной, известной в городе собранием неимоверного количества настенных, по большей части неисправных часов и подаваемыми на закуску вкрутую сваренными яйцами, было людно, но вместе с тем хватало и свободных мест. Егор уже сидел на скамье за деревянным столом и то, что располагалось перед ним – графин водки, две стопки, два стакана с томатным соком и пара яиц, – свидетельствовало о предстоянии собутыльника.



– Мы завязли, еще не сдвинувшись с места, – без предисловий сказал Тарарам. Он устроился за столом напротив Егора. – Я именно это имел в виду, когда говорил в машине, что в России механизм всякой энергичной, жизнепереустраивающей идеи в относительно устоявшиеся времена тяготит проклятие холостого хода. Впечатление такое, будто все мы подавлены инерцией тяжелого русского бездействия. Или неподъемным русским покоем. Кому как нравится.

6 ноября

– У меня похожее ощущение, – признался Егор, подвигая к Роме стопку с колыхнувшейся в ней водкой и стакан с густым и оттого неподвижным соком. – Мы размахиваем руками, а сами по пояс увязли в болоте. Что твой парад голых, что реальный театр – все это похоже на жесты отчаяния, посылаемые в пространство узниками трясины. Жесты эти имели бы смысл, если бы мы уже были свободными и умели ходить по топи бублимира легко и беспечно, как водомерки по воде. А мы не умеем. Потому что не знаем – зачем? Сначала должно сложиться ядро, ясно осознающее, чего оно хочет, и не обремененное кандалами вещественной зависимости. Этакая шаровая молния, гуляющая сама по себе. Осмысленные действия – после.

– Верно. Особенно про кандалы и молнию. – Рома бросил в стакан щепоть соли – не найдя чем размешать, достал из чехла на поясе “опинель”, раскрыл и разболтал сок лезвием. – Однако и разговоры наши тоже как будто бы идут по кругу. Тебе не кажется, дружок? – Тарарам посмотрел на Егора, но тот, должно быть, счел вопрос риторическим. – Все верно, сперва, конечно, нужно стать свободными, однако перед тем четко осознав мотив – во имя чего.

– А мы не осознаем, ведь так?

– Мы знаем только то, что хотим жить иначе. Не идейно, не экономически, не конфессионально – цивилизационно иначе. Иначе во всем. Хотим жить в единстве с миром и заключенной в нем бездной. Но не по банальной модели экологов, поскольку те отводят человеку на земле место гостя. А мы – не гости. Мы – первые в сообществе равных. Поэтому, подходя к лесу, мы говорим: “Здравствуй, лес-батюшка”, а завидев муравейник, кричим: “Здорово, мужики!” И когда убиваем змею, мы стараемся, чтобы кровь ее не попала на хлеб, потому что если змеиная кровь попадает на хлеб, хлеб стонет. И в этом иначе деньгам мы отводим совсем другое место. Потому что деньги – это стыдно, это неприлично, этого не должно быть… – Словно бы оспаривая Ромины слова, игральный автомат в углу зазвенел, изрыгая чей-то выигрыш. – Короче говоря, мы хотим жить в русском мире, осененном покровом традиции. Но путь традиции пресекся. Ведь традиция, как ты понимаешь, это не сохранение пепла, а поддержание огня. Вокруг же теперь один пепел. Мир век от века перерождался – как нам, перерожденцам, чудом сохранившим память об эдемском саде, выродиться обратно?

Тарарам в церемонном приветствии приподнял стопку и разом выпил.

– Вокруг пепел, – согласился Егор, по примеру Ромы разделавшийся с содержимым своей стопки, – а между тем ты говоришь об этом бодро. Как тот оптимист из анекдота.

– Какого анекдота?

– Ну помнишь – оптимист пишет в своем дневнике: “Сегодня был на кладбище. Видел много плюсов”.

Усмехнувшись, Тарарам стукнул яйцо о стол и принялся колупать скорлупу ногтем.

– Нет, дружок, я не оптимист из анекдота. Я – реалист, стремящийся к невозможному.

Промокнув салфеткой красные от сока губы, Егор взялся за графин – самохарактеристика Ромы как-то по-особенному в нем отозвалась, что-то свое, уже однажды думанное, напомнила…

– Переустраивать мир сейчас, – заметил он, – позволительно – если это еще позволительно в принципе – только через власть. Почему ты не идешь сам и не ведешь нас туда – в рощи заповедных властилищ?

– По той же причине, – вздохнул Тарарам и пояснил: – Путь традиции пресекся. Но еще прежде рассыпалась вертикаль общества традиции, выстроенная от человека к Божеству. Смысл и функции власти теперь не те, они уже совсем, совсем иные… Общество традиции устроено так: небо – местопребывание сил, направляющих рождение, смерть и судьбу всего сущего, а власть – лишь медиатор, звено в передаче тайны, посредник между сакральной силой и подданными. Первоначально власть была природно умна и сильна проводимой через нее небесной справедливостью. И, уж конечно, совсем не похожа на нынешние капища власти. Память о власти, как о звонкой трубе, в которую дует Бог, сидит у людей в подкорке. Именно потому наши нынешние властилища столь ненавистны и презренны. – Тарарам потрогал свою вышитую бисером шапочку – на месте ли? – и закурил. – Нужно кончать с разговорами. Нужно сбросить оковы, которых на нас не так уж и много, и налегке заняться делом. Нужно выстраивать внутри разлагающегося трупа бытия свой хрустальный мир – цельный, структурно организованный мир-паразит, крепко стоящий на забытых принципах. Ну а после, выстроив, мы невольно противопоставим его – небольшой, колючий, твердый – враждебному, студенистому, вопящему и негодующему всем своим необъятным телом миру смерти. – Рома подался вперед, к Егору, и, понизив голос, почти зашептал: – А ведь если противопоставить крупицу осмысленной структуры бессмысленному раствору, то через какое-то время все лучшее, цельное, здоровое притянется сюда, к нам, и на крупице нарастет огромный блистающий кристалл, который, в частности, дарует смысл поглотившему универсум студню разложения, затопившему нашу жизнь раствору чепухи. Бывают времена, когда ничто не оказывается столь уместным и своевременным, как уже безвозвратно похороненная, казалось бы, в темных волнах лет архаика. Вперед – к руинам эдемского сада!

Презрев хороший тон общественных едален, Тарарам макнул яйцо в солонку и вновь приподнял стопку.

Опять проверяли по детектору лжи.

– Имеются ли у вас знакомые в Москве? – спросили меня.

– Да, – ответил я. – У меня имеется один знакомый москвич.

– Кто он и как его зовут?

– Он проходит здесь подготовку на одном со мной курсе, а зовут его Брайан Стоунуолл Смит.

– И он из Москвы?!

– Да, он из города Москвы штата Айдахо. Окончил там Московский университет.

Полиграф подтвердил, что я говорил сущую правду.

– Не разыгрывайте дурачка! – сказал гнусный тип из контрразведки.



7 ноября

В последние дни все гудело на базе. Была объявлена боевая готовность. Куба, русские ракеты, заявление президента. Мельница слухов молола вовсю, будто работала на атомной энергии. Один балбес на курсах ликовал: «Нам присвоят звание раньше времени и бросят в дело!»

Удивительно, что большинство людей просто не представляют себе, что такое термоядерная война.

Вечером смотрели кинокартину «Путь к стенке» – довольно смешную кинокомедию.



11 ноября

Сегодня День ветеранов войны.

Приезжал снова Лот, оформил мне увольнительную, ездили в самый популярный в стране Национальный лесной заповедник Северной Каролины, чудесный край желтой сосны, вязов и березы. Ездили мы на взятом Лотом напрокат микроавтобусе «фольксваген», специально оборудованном для кемпинга: с убирающимися койками, сборными стульями и столом, газовой печкой, туалетом, душем, выдвижной палаткой.

– А ты знаешь, – спросил меня Лот, взбивая на лужайке коктейль в шейкере, – что старикашка Грант подарил Ширли на день рождения такой же «кемпер», только марки «роллс-ройс»? С кондиционированным воздухом, телевизором, телефоном, креслами, складывающимися в шестифутовую двуспальную кровать, багажной дверью, превращающейся в стол, со стульями, выдвигающимися из заднего бампера, и роскошным столовым прибором из серебра, который убирается вместе с серебряными ведерками для льда в дверцы. И как, ты думаешь, реагировала Ширли на этот подарок?

– ?

– Она заявила Гранту, что в наше время только нувориши выставляют напоказ свое богатство, что не миллиардеры Рокфеллеры и дюпоны, а миллионер-тенор Марио Ланца заказал себе «роллс-ройс» с приборным щитком из чистого золота. И знаешь, этот «кемпер» стоит себе без движения в гараже, зато Ширли не снимает новенькую робингудку с шевроном «зеленых беретов».

Я закашлялся, раскуривая сигарету. Ну и проныра этот Лот, всегда до всего докопается! А что еще я мог купить ей на свои деньги в Фейетвилле! А шеврон – это уж ее идея.

Потом у нас состоялся серьезный разговор.

Выпив, я высказал Лоту то, что у меня давно было на уме, сказал ему, что не понимаю, почему он возится со мной, заботится обо мне, словно о младшем брате, и будто готовит меня к чему-то большому в будущем.

– Младший брат – это ты хорошо сказал, – задумчиво проговорил мой друг, сидя со стаканом виски в руке на складном стуле на фоне осенней фиесты леса. – Просто я думаю, что впереди нас ждут большие дела, и я хочу, чтобы рядом был друг. Только и всего. С годами друзей становится все меньше, а дружбу ценишь все сильней.

– О каких больших делах ты говоришь? – спросил я. – О войне?

– Все может быть. И за океаном и здесь. По секрету скажу тебе, что дела у нашей «фирмы» идут все лучше. Мощные силы в Америке стремятся к тому, чтобы «фирме» была предоставлена вся необходимая полнота власти. И вдруг нам наносит удар не кто-нибудь, не враг, а президент Кеннеди! Провал прошлогодней высадки в кубинском Заливе свиней из-за нерешительности президента нам дорого обошелся: президент не придумал ничего лучшего, как свалить на нас всю вину. Он стал вешать всех собак на Даллеса. Брат президента Роберт Кеннеди тоже опасен для «фирмы». После того дела на Кубе президент прислал к нам для расследования брата Бобби и генерала Максуэлла Тейлора. С генералом мы легко и быстро договорились, но Бобби – это его рук дело – накапал на старика Даллеса и посоветовал брату заменить его Маккоуном. Этого мы Бобби не простим! И Джонни тоже! Другого такого директора не сыщешь. Я помню его еще по тем временам, когда мы, немцы, вели с ним тайные переговоры в Швейцарии о сепаратном мире… В своем самоубийственном рвении Кеннеди пытается ограничить власть «фирмы», он уже поручил контроль над ней президентскому консультативному совету по разведке, учредил комиссию для обследования и проверки нашей деятельности, тем самым практически рассекретив разведку. Он покончил с монополией ЦРУ в области разведки, создав в качестве конкурента нам военное разведывательное управление – разведку Пентагона. Дальше так продолжаться не может… В конце концов мы не можем пожертвовать безопасностью государства!

– Послушай! – перебил его я. – Не хочешь ли ты сказать?..

– Ты меня знаешь, Джин, – спокойно произнес Лот, – когда потребовали интересы родины, я без колебаний вступил в ряды тех, кто дерзнул поднять руку на самого фюрера! И народ нас поймет. Я только что побывал по служебным делам в Калифорнии и Техасе. Всюду растет недовольство мягкой линией президента по отношению к нашим внешним и внутренним врагам. В Далласе я видел такие наклейки на автомобилях: «Новые рубежи – это социализм!», «Помогайте Кеннеди уничтожить ваш бизнес!», «Долой изменника Джона Ф. Кеннеди, лучшего друга врагов Америки!» В том же Далласе я встретил Роберта Морриса. Этот адвокат стоял за Маккарти, стоял за сенатором Маккареном в подкомитете внутренней безопасности, а сейчас он один из помощников Уэлча у бэрчистов и президент Далласского университета. Кстати, он близок к старику Гранту, долго был его адвокатом. Моррис рассказал, что растущие силы антикоммунизма проявляют все большее возмущение политикой этого человека в Белом доме. Он убежден, что слабая демократическая Америка неминуемо погибнет в мировой схватке, что спасти нас может только такая организация, как ЦРУ, если опять мы сделаем ее всесильной.

– Но не приведет ли все это к фашизму? – с тревогой спросил я.

– Это спасет страну и от фашизма и от коммунизма, не даст убийцам твоего отца захватить здесь власть. Да неужели тебе по душе этот хлыщ, который танцевал у себя в Белом доме, когда наших друзей расстреливали в Заливе свиней?!

Я не знал, что сказать, но разговор мне этот не понравился. Не терплю болтовни о политике. В машине Лота я заметил журнальчик с не то что броским, а лихим названием «Килл!» – «Убей!». Он посоветовал мне прочитать его.

В Брагге столкнулся с Ч.

– Ого! – сказал он, заметив журнальчик. – Не знал, что яйцеголовые тоже увлекаются такой литературой. Дашь почитать – толковый журнал!

Перед сном я раскрыл этот «толковый журнал» и в передовице прочитал:

«Человек – убивающий организм. Он убивает, чтобы существовать. Он должен убивать, чтобы идти вперед! Покажем им, кто является естественной элитой! Кто самый большой убийца в мире? Белый человек! Обнажи свой ужасный меч! Убивай своих врагов! Убивай! Убивай! Убивай!».[80]

Посмотрел на выходные данные: издатель Дэн Буррос, глава Американской национальной партии, адрес редакции – Холлис, Лонг-Айленд. Как хорошо я помню этот тихий зеленый пригород моего родного города с богатыми виллами! Никогда не знал, что там живут бешеные псы.



3 ноября

Вчера отводил душу в Ф. Так недолго и спиться. В вестибюле лучшего в городе отеля случайно прочитал следующую крамольную выдержку из статьи известного нашего публициста и редактора журнала «Сатэрдей ревью» Нормана Казенса. В старом номере от 6 января этого года он писал: «Новобранцев в одном лагере будили как верблюдов – палочными ударами по ногам. Один сержант морской пехоты забавлялся тем, что приказал новобранцу прочесть вслух любовное письмо, только что полученное последним, затем заставил униженного человека проглотить письмо кусок за куском. В другом лагере новобранцу, которому мать прислала пятифунтовую посылку с печеньем, приказали съесть все в один присест. Когда другой новобранец, забывшись, сунул руки в карманы, ему приказали набить карманы тяжелыми камнями, потом зашить их и так ходить. Удары в ребра и почки – дело обычное».

«Эти вещи, – заключает Норман Казенс, – отвратительные проявления дегенеративности и садизма».

Может быть, стоит мне написать мистеру Казенсу и рассказать, как в Брагге издеваются над человеческой личностью? Да что толку?!

Да и небезопасно это. На стенах казарм Форт-Брагга, верно, недаром висит такой плакат:


СКАЖЕШЬ СЕКРЕТНОЕ СЛОВО – ПОЛУЧИШЬ 20 ЛЕТ!
ПОМНИ, ЧТО НА КАРТУ ПОСТАВЛЕНА ТВОЯ ЖИЗНЬ!


И уж конечно, все безобразия военного быта считаются военной тайной! Заколдованный круг!



17 ноября

Получил письмо от Натали. Пишет, что мама скучает. Пишет, что не понимает, как я мог пойти в «школу грязной войны» – так иногда называют наш Форт-Брагг газетные писаки. Не понимает, как я мог пойти добровольцем – ведь волонтеры служат не два, а три года. А я еще возмечтал о погонах… «Неужели ты хочешь связать всю свою жизнь с военщиной и стать джи-ай – „государственным имуществом“? – пишет Наташа. – Неужели ты будешь участвовать в грязной войне во Вьетнаме и убивать женщин и детей?!» Назло мне, наверное, пишет, что готовит с другими студентами-«мирниками» демонстрацию на Вашингтон-сквер против вьетнамской войны.

Егор с удивлением заметил, что стрелки некоторых часов на стенах рюмочной вздрагивают и совершают шаг. “А оков у нас и впрямь немного, – подумал он. – Как в легкой, мечтами надутой юности и положено. Фатер-муттер, родительский кров, универ, планы на будущее – вот и все цепи. А любовь – права Настя – не кандалы. Любовь – ураган, срывающий людишек с якоря. Вперед. Пока не поздно. Пока не заякорился намертво. Пока киль мидиями не оброс”. Егор вспомнил прошлое лето – свою первую самостоятельную поездку в Крым с парой университетских приятелей. Вспомнил довольных житухой воробьев, которые, излучая в пространство щебет, расклевывали на деревьях поспевшие вишни и абрикосы. Вспомнил обугленного солнцем татарина с новосветского рынка, дававшего своим дыням пятилетнюю гарантию (“Такая дыня – пять лет помнить будешь!”). Вспомнил жука-оленя, сидящего – и как тут очутился? – на камне у Сквозного грота, – его едва не захлестывала соленая волна, а он задирал голову и грозно разводил чудовищные жвалы, извещая стихию о готовности к битве. Вспомнил медуз… Не тех, что как грибы и парашюты, а тех, что похожи на прозрачные бутоны тюльпанов, по жилкам которых бежит, переливаясь и посверкивая, зеленоватый, сиреневый и фиолетовый свет. Такого чувства свободы, как тогда, в Крыму, Егор прежде не испытывал. В груди его сделалось небольшое приятное волнение. Уж так устроена память: тронул – и струна запела.

И еще пишет, что Лот ей нравится, он похож на ее любимого киноактера Бэрта Ланкастера (который очень хорош в «Молодых дикарях»), но она не знает, любит ли она его, и потому не хочет спешить со свадьбой…



– Ты отворачиваешься от власти, а стало быть, и от политики как таковой. – Выпив, Егор с удовольствием поморщился и тоже принялся ковырять скорлупу. – И, безусловно, поступаешь верно. Но чем наш хрустальный мир-паразит, вернее, его ядро, будет отличаться от какой-нибудь своеобразно радикальной партии, желающей построить царство берендеев на земле? Только тем, что мы не станем лезть с патологоанатомическими бреднями в дела гниющего социального тела? Но тогда чем мы будем отличаться от сектантов, проклявших белый свет и замуровавшихся в пещере где-нибудь под пензенской Погановкой? И потом, переродилась ведь не только власть, но и подданные. А что, – Егор указал пальцем в потолок, – если и там беда? Что, если переродились и силы неба?

22 ноября

Итак, Джин Грин, еще недавно ты был всего-навсего Е-3 – рядовым первого класса, а скоро, после начавшихся экзаменов, станешь офицером, лейтенантом специальных войск!

– Хороший вопрос. – Тарарам прикинул мысленно, хватит ли в его кармане денег, чтобы заказать еще один графин водки. Денег хватало. – Теперь – по порядку. Большевики и нацисты начали строить свои невероятные цивилизации через политику и в результате, вместо того чтобы расчистить площадку, только добавили во вселенскую выгребную яму помоев. Самоудаление, добровольный вычет себя из переписи мира – тоже не выход. Потому что этот путь ничего не меняет за пределами того, кто вычелся. Хотя сам он, вычтенный, вполне возможно, и выясняет личные отношения с бездной. В ней самой, – повторив жест Егора, Тарарам ткнул пальцем в потолок, – в бездне, вряд ли что-то меняется. Я бледно говорю, путанно – я это понимаю… Подобраться к заповедной тайне – значит принять бездну. Ее невозможно постичь, измерить, вздрючить – а выродившемуся обезбоженному человеку хочется именно этого. Особенно вздрючить. Выродившийся человек считает себя философом и ученым. Ученым жизнью. Неспособный постичь, измерить, вздрючить, такой человек верит, что наука жить – это умение обходить бездну. И он совершенствуется в методах, в подделках под жизнь – обрастает делами, вещами, мелочными привязанностями, чтобы не жить, а как-то так, что ли,обходиться. А нужно другое. Нужно принять бездну, впустить ее в себя, жить с ней, потому что суть жизни – бездна. Все остальное – ее обрамление. Существо бытия – небытие. Понимающий это и есть человек традиции. Просто человек, без рода занятий и социального ангажемента. Но дальше ему надо кем-то становиться… Понимаешь? Тут и возможен рост чудесного кристалла. Словом, радикально картину мира способны изменить не политика и не отважный эскапизм, а преображение. Примерно алхимического свойства. Феникс традиции сгорел, огонь погас, остался пепел. Но Фениксу для возрождения довольно и пепла!

Почему это приятно мне?

– Что-то я не очень… – Егор рукой описал в пространстве фигуру, которая могла бы означать непонимание, душевный подъем, замысловатое приветствие и вообще все, что хочешь.

Не потому ли, что многие из нас, американских мальчиков-мужчин, любят играть в солдатики до седых волос?

– Человеческий мир, дружок, как и несовершенная материя, способен к трансмутации. Алхимия дает нам здесь прекрасную метафору. Возможно, именно в состоянии разложения, своего рода расплава, разжижения, мир в наибольшей степени готов к тому, чтобы чудесно перевоплотиться. Социальное тело, составленное из человеческих атомов, подспудно жаждет преображения – нужен лишь мастер, бригада отменных мастеров Великого Делания, готовых вложить в это тело тинктуру и запустить процесс. И тогда человек-свинец – чем черт не шутит – вновь выродится в человека-золото.

Курсы готовят специалистов в области разведки и диверсий. Больше всего у нас парней из воздушно-десантных войск и морской пехоты. Почти половина – союзники, представители тридцати государств, греки, испанцы, немцы из ФРГ, вьетнамцы. У нас три отделения: психологической войны, нетрадиционных действий и отделение по борьбе с партизанами. Я на втором отделении.

– Шикарно! – вознес наполненную стопку Егор. – А где наша тинктура?

До финиша на нашем курсе из шестидесяти человек добралась всего половина. Добрался, к своему удивлению, и я, хотя множество раз был на грани какой-нибудь дикой выходки протеста против подавления моей индивидуальности, был на волоске от военного суда, «выбарабанивания» и камеры в тюрьме Форт-Ливенуорта.

– Общий долг, – сурово сказал Тарарам. – Общий долг – вот наша тинктура. И мы – его носители. Мы – агенты грядущего царства традиции, его империи, легкие и свободные радикалы преображения, ничем, кроме общего долга, не обремененные. И душ Ставрогина поможет нам в нелегком деле осознания себя, в подвиге обретения общего долга.

На радостях накачались в Ф. Там всегда дерутся десантники, ребята из отборной дивизии «Олл-америкэн» с летчиками, ракетчики с артиллеристами, китайцы с Формозы с венграми, немцы с южновьетнамцами, южнокорейцы с японцами. Всех лупят «зеленые береты». Мы сцепились с Эм-Пи, а потом еле-еле унесли ноги, а то не видать бы нам офицерских погон как своих ушей.



Егор уже не мог сдержать восторг:

24 ноября

Идут полевые экзамены. Напряжение все время растет. Экзамены в колледже были по сравнению с нынешними игрой в скрэббл или канасту.

– За общий долг!

Инфильтрация – переход вражеской границы, заброска в тыл врага. Эксфильтрация – эвакуация из тыла врага. Преодоление новейшей техники по охране границ, портов, военных объектов.

– За яркое преображение!

Способы добычи документов на земле врага и их обработка.

Способы связи с «хозяином». Новейшая ультракоротковолновая микрорадиоаппаратура.

Не сговариваясь, выпили красиво – расправили плечи, чокнулись, поднесли стопки к губам, опрокинули – все сделали четко, обоюдосогласно, как мастерицы синхронного всплеска. Между тем стрелки часов действительно вздрагивали – некоторые шли своим ходом, показывая разнообразное и удивительное время, некоторые просто топтались на месте, будто караул разминал затекшие ноги.

Подрывное дело: различные типы мин – нажимного действия, часовые, с химическими взрывателями, управляемые мины Клеймора. Расчеты применения взрывчатки. Пластик «Ку-5». Приготовление взрывчатки из товаров, находящихся в свободной продаже. Правила уничтожения мостов, ядерных реакторов, заводов, гидроэлектростанций, плотин, узлов коммунального хозяйства и прочее и прочее. Наиболее уязвимые места столиц и крупнейших городов государств Варшавского Договора. Их важнейшие военные объекты…

Пока иду в первой десятке на курсе. Впереди: подводное плавание, оружие иностранных марок, яды, фотодело, шифровка и дешифровка, средства газовой и бактериологической войны, анатомия человека с упором на болевые точки тела, соревнования по боксу, дзю-до и карате, вольной и классической борьбе, рукопашный бой…

– Я хайку сочинил, – прожевав яйцо, сказал Егор. – Хочешь послушать?

Как врача, меня освободили от 44-недельного курса по медицине. Надо будет только сдать зачет по тропическим болезням. Освобожден и от 40-недельного курса русского языка.

Тарарам хотел.

Сдал экзамен по науке выживания, вовремя вспомнив, что муха цеце кусается только днем и что печень белого медведя ядовита.

Как устоять в схватке с тигром, львом, слоном, ягуаром, гориллой, это мы тоже изучаем.

– Слушай. – И Егор теплым голосом, мягко, по-домашнему продекламировал:

Как выколоть человеку глаза, вырвать язык, убить костью его собственного носа, убить одним ударом ребром ладони по сонной артерии… Зачем все это нужно знать? Стараюсь над этим не задумываться. Но по ночам мне снятся гарроты – удавки, бутылки с отбитым донышком, всевозможные орудия смерти…

Каждый из нас обязан пройти маршем не меньше 200 миль, выстрелить по мишеням не меньше 784 раз.

Вот и опять Рома с Егором

Отдыхаем – если это только можно назвать отдыхом – вечером в кинозале, где нам показывают учебные фильмы…



Мира судьбу решают.

27 ноября

День благодарения – отмечали в Ф. Дико напились.

Тихое “дзынь”…



1 декабря

Встретил ребят из команды 234 в Фейетвилле. Меня поразил пришибленный вид этих «джентльменов удачи», этих «двойных добровольцев» (ведь все они добровольно пошли сначала в воздушно-десантные войска, а оттуда в специальные). Бастер грязно ругался, не закрывая рта. Тэкс напился и плакал пьяными слезами. Берди глядел в стенку бара отсутствующими глазами. «В чем дело?» – спросил я приятелей, заказав всем по кругу хорошего виски. И они рассказали мне историю, от которой я содрогнулся.

4

Оказывается, в качестве выпускного экзамена всю команду посадили во «вьетконговский лагерь военнопленных Ксинг Лой» в закрытой части учебного центра специальных войск в Форт-Брагге. Еще этот лагерь называется «Извините нас», потому что армия США официально извиняется перед теми, кто проходит в нем «круги ада». Сначала бьет, лупит, мучит, пытает, а потом вежливенько просит пардону. Ребят топили в бочке с грязью, заставляли по двадцать четыре часа стоять на коленях с зажатыми в деревянных колодках головой и руками, подвешивали за ноги, держали в жаркой, как духовка, металлической конуре, совсем как японцы того пленного полковника в фильме «Мост через реку Квай». Ребятам удалось убежать из этого лагеря по подземному ходу. Другим парням, которые были пойманы при попытке к бегству, пришлось пройти все сначала. Цель, как ее потом объяснило всезнающее начальство: закалка мужества, воли и стойкости, иммунитет против «промывания мозгов» в настоящем лагере военнопленных и чтобы каждый на своей шкуре изведал, как следует «раскалывать» пленных.

Я бы, наверное, не выдержал такую проверку. И не столько боль меня пугает, а моя собственная реакция на издевательства, которые я не намерен терпеть ни от бога, ни от дьявола, ни от самого дядюшки Сэма.

Все с Катенькой вышло так, как Тарарам и предполагал. Очередь идти под душ Ставрогина осталась за Настей. Катенька, впрочем, изъявила категорическое желание на этом омовенииприсутствовать. Возражать никто не стал – сговор состоялся.



7 декабря

Старец в седых, до желтизны прокуренных усах, охранявший посменно с Власом культурно-историческую квартиру мастера петербургского текста, пустил компанию в черный зал без лишних расспросов, поинтересовавшись единственно: надолго ли? Тарарам, примерив на себя зачем-то роль опального Дон Гуана, с бодрой улыбкой стража успокоил:

Поздравляю вас, лейтенант Джин Грин! Вы окончили «колледж убийц». Вам, надо признать, очень к лицу этот зеленый берет с черным кожаным ободком и красным шевроном. Посреди шеврона красуется вместо прежнего «троянского коня» ярко-голубой щит со скрещенными золотистыми стрелами, и такой же щит со стрелами голубеет на левом рукаве вашего великолепного офицерского мундира с золотыми лейтенантскими «шпалами» на погонах. На вашей молодецкой груди поблескивают пока лишь «крылышки» парашютиста-десантника, ну да ведь это дело наживное!

– Дождемся ночи здесь. Ах, наконец достигли мы ворот Мадрита!

Получил поздравительную телеграмму от Ширли.

Присвоение первичного офицерского звания обмыли в лучшем ресторане Фейетвилля.

Тугой на ухо охранник удовлетворенно кивнул.

А мельница слухов все мелет и мелет. Китай угрожает Индии. Департамент обороны объявил о мобилизации шести новых ударных дивизий. Кастро национализировал все лавки на Кубе, кроме самых маленьких. В Аргентине готовится переворот. Неспокойно на планете. То тут, то там вспыхивают пожары, гремят взрывы, и неизвестно, когда и от какого из этих взрывов сдетонируют все эти так называемые «великие сдерживающие средства» – запасы ядерных бомб…



8 декабря

В кулуарах, освещенных дневным светом из окон, помимо рояля, стояли два прямоугольных стола и несколько видавших виды стульев. Проходя мимо, Тарарам прикинул что-то в мыслях и похлопал ближайший стол по деревянной крышке. Стол в ответ надежно загудел. Егор поддернул за ремень висевшую на плече сумку и решил, что Тарарам думает в правильную сторону.

Из конспекта вводной лекции по шпионажу.

История человечества – это история почти непрерывных войн, история непрерывного шпионажа.

Несомненно, не только питекантропы и неандертальцы, но и обезьяны шпионили друг за другом. Недаром их называют человекообразными.

Проникнув в зал, Рома взобрался на балкон и по прежней схеме, с помощью фонарика и мрака, представил девицам явление – струящееся из ниоткуда в никуда объемное марево иного мира. Те текучую завесу тоже сперва не разглядели, а после, прочухав, ахнули… Пока необычайно возбужденные Настя и Катенька осматривали чудо, Егор отметил про себя, что вздутая зеленоватая линза несколько округлилась, хотя еще и не потеряла овальной формы, спустилась чуть ниже и немного сместилась относительно некогда начертанной им на полу и до сих пор никем не стертой меловой линии. Егора, как и в прошлый раз, охватило заметное волнение – бестревожное, но воодушевляющее, зовущее к действию. Возможно, волнение было даже более, нежели в предыдущий раз, волнительное. Грыжа, вылезшая с изнанки действительности, определенно претерпевала какие-то метаморфозы. “Если однажды она втянется обратно, – подумал Егор, – и в этот миг я буду здесь… Ну то есть окажусь в ней, войду в нее – куда я денусь? Вправлюсь в иной мир с нею вместе? Интересно, какие там надои свиного молока?”

В своих классических формах шпионаж сложился в Китае за полтысячи лет до рождества Христова. Руководство по шпионажу можно найти в рукописном фолианте мудрого стратега и тактика Сун-Тзу, этого древнекитайского Клаузевица.

Жизнеописания Чингисхана, Батыя, Тимура Хромого читаются порой как шпионский детектив.

В средние века члены секты «хашшинов» (отсюда английское слово «ассасин» – наемный убийца) организовали мировой диверсионно-шпионский центр и синдикат убийства по заказу.

Нащупав в темноте прежде замеченную им у дверей зала, где он сбросил с плеча сумку, швабру, Егор положил ее на пол под объект. Отошел в сторону, поймал ракурс, посмотрел, так ли лежит, вновь подошел и поправил, уточняя. Относительно прежнего положения линза сдвинулась в сторону балкона и слегка развернулась против часовой стрелки. От пола же ее нижний край теперь находился ровно на уровне Егоровых глаз.

Орден иезуитов или Общество Иисуса для вящей славы божьей возвел шпионаж в ранг высокого искусства, используя исповедь для широкого сбора шпионской информации.

Виртуозный шпионаж святой инквизиции. Великие шпионы и диверсанты: Цезарь и Лукреция Борджиа.

Удовлетворившись изысканием, Егор включил свет.

Роль писателей в организации и совершенствовании британской Интеллидженс сервис – Кристофер Марло и Даниэль Дефо.

Бесподобный конспиратор Жозеф Фуше – многие его шифры, коды, образцы тайнописи остаются загадкой по сей день. Их не могли расшифровать электронно-вычислительные машины ЦРУ…

На этот раз Тарарам предложил действовать следующим образом: принести в зал два стола и поставить их друг на друга – так, чтобы Насте не пришлось прыгать с лестницы на пол, а осталось бы только взобраться на расположенные под, как она однажды выразилась, “зеленоструйной волевоплощалкой” столы и, преисполнясь отваги, сделать шаг, решительно пройти сквозь испытание чужой пустотой. Помимо удобства исполнения задуманного, в этом случае появлялась возможность задержаться и некоторое время провести внутри невидимого при включенном освещении инопространственного пузыря. Ну а Рома с Егором, взобравшись с двух сторон на стулья, Настю бы подстраховали…



9 декабря

Задерживаться в пузыре Настя категорически отказалась. А пройти… Ну что ж, она сама на это вызвалась, она пройдет…

Перед протестантским капелланом лежали две книги: библия и «Искусство разведки» Джона Фостера Даллеса.

Среди «зеленых беретов» преподобный Билли Бенсон был известен как «Пастор Сукин сын». Он лихо воевал летчиком-реактивщиком в Корее и Лаосе и долгие годы совмещал обязанности миссионера и работника «фирмы» в Китае, Индонезии и Индокитае. «Сукиным сыном» пастора называли в знак уважения и признания. В свое время он был знаменитым хавбеком, а теперь, стреляя из «гаранда» и «кольта», выбивал девяносто семь из ста возможных и мог даже с похмелья потягаться с любым чемпионом карате в Брагге. Словом, это был настоящий, подлинный духовный пастырь «зеленых беретов». Внешне он поразительно смахивал на Джона Диллинджера, прославленного гангстера, изрешеченного полицейскими пулями в памятной всей Америке жаркой перестрелке.

План был принят. Егор с Ромой принесли из кулуаров столы и, ориентируясь по ручке швабры, водрузили их друг на друга – столешница верхнего оказалась как раз на высоте Егоровых глаз, а лежащая на полу швабра делила конструкцию пополам. В целом архитектоника выглядела надежной. По бокам столов поставили два стула, после чего у торца установили стремянку.

Слушатели офицерских курсов с напряженным интересом ждали начала объявленной проповеди-беседы «Чему учат нас о разведке господь бог и мистер Даллес».

– Давай, – сказал Тарарам Насте, – дерзай. Еще немного, и самое твое заветное желание исполнится.

Настино лицо отчего-то было бледным. Тем не менее она решительно взобралась на стремянку и, сперва испытав место ногой на предмет его крепости, встала на краю верхнего стола – перед невидимой, бесплотной и физически как будто бы никак не ощутимой преградой. Рома с Егором быстро подхватили стремянку и расставили ее возле противоположного края постройки.