В городе царил май. Выйдя из метро, Маша ненадолго зажмурилась от счастья, а потом все время, пока шла по бульвару к кафе, вертела головой и старалась не упустить ни мгновения. Роскошная погода накрыла Москву цветочным покрывалом, развесила на небе плотно набитые собственным достоинством облака, раскрасила улицы в оттенки бархатцев, петуний и колокольчиков. Маше казалось, что она ходит не по столице огромной страны, а по цветущему саду. И никакие неприятности не могли изменить того факта, что весна удалась, а лето, как поговаривали, будет еще лучше…

О будущем тут вообще предпочитают не думать. А если думают, то не говорят. Оно и понятно.

Маше позарез требовалось хорошее лето!

Гуманитарная помощь, осуществляемая немцами, французами и даже одним новозеландцем, не случайна. Поначалу Елене Давыдовне помогали только соотечественники, узнавшие о коммуне из сюжета в программе «До шестнадцати и старше». Без этих посылок им бы в голодную зиму девяносто первого года не продержаться. Однако знакомые знакомых, всеинтеллигентский докомпьютерный интернет, донесли слух об антропософской коммуне до родины антропософии. А там сейчас активно возрождается штайнерианство, так что в Любутку потекла помощь – сначала в виде специальной литературы, которую и в России с 1992 года стали активно издавать в Калуге и Ереване, а потом в виде одежды и небольших пожертвований. Пожертвования эти составляют тысячу марок в месяц – очень немного. Зато приехало множество немецких антропософов, каждый со своими заворотами: один придумал собственную гимнастику, другой проводил службы, третий просто искал себя… Один из приехавших – плотник Михаэль, с чьего лица не сходит странная улыбка,- женился на Аннушке, тоже ученице Арманд и дочери известного диссидента Виктора Сокирко. Сейчас у них уже двое детей, соответственно год и два (самой Аннушке двадцать три, она в Любутке главная доярка). Из сгоревшей подмосковной конюшни привезли двух коней, купили коров, Машин брат развел кур, а немцы по собственным чертежам выстроили два больших дома. В последнее лето в Любутке перебывало в общей сложности 150 человек, проку от которых было мало: все ехали подвижничать, страшно уважали себя за это (узнавали о коммуне все по тому же общеинтеллигентскому интернету), понаставили палаток, бегали купаться, пели песни и предавались романтическим влюбленностям. Нормальный туризм. Но в сенокосе и посадке картофеля посильное участие приняли (сельское хозяйство осуществляется опять же в соответствии с учением Штайнера; вообще быт и правила такой коммуны подробно разработаны в кемпхиллах – антропософских молодежных лагерях в Европе).

Поэтому на потенциальную клиентку она намеревалась произвести самое лучшее впечатление. Платье надела любимое и «удачное» – васильковое, в меру деловое, в меру скромное, чтобы не заподозрили в излишнем легкомыслии. Волосы собрала в хвост, но они слушаться особо не желали и лезли из-под резинки по все стороны. Что поделаешь… Зато лицо свежее: избавившись от работы в «Барсе», Маша наконец-то выспалась.

Ирина Дубровская – так звали клиентку – опознана была сразу. Маша даже не поняла, отчего ее сразу потянуло именно к этой женщине, сидевшей за одним из центральных столиков, на котором уже стояла крохотная чашечка кофе, стакан воды, а рядышком – меню. Возможно, Ирина выглядела как владелица мейн-куна: элегантная дама не очень понятного возраста, со светлыми, аккуратно уложенными волосами до плеч, практически незаметным дневным макияжем и в одежде, выглядевшей скромно, но стоившей наверняка очень и очень немало.

Если кому-то вышеописанное показалось идиллией – спешу развеять это слащавое представление. Как бы хороша ни была окрестная природа, тишина подчас давит. Новых людей тут иногда не видят месяцами. Выяснилось (я же говорю, антропософам больно соприкасаться с реальностью), что неправильный диагноз можно отменить, но дотянуть до нормы настоящего олигофрена – невозможно, этот барьер непреодолим. Приезжающая молодежь в большинстве своем далека от антропософии и занимается главным образом туристскими романами на лоне дикой природы, ничего другого в Любутке не ища. Сообщество замкнутое, а дети – особенно попадающие сюда по протекции знакомых из московских школ – случаются невоспитуемые. Даже у любимца Елены Давыдовны, восьмилетнего Вани, который оказался в Любутке после того, как в одном московском детдоме сломал девочке руку (а когда приехал, был весь в шрамах),- бывают приступы бешенства и дикие капризы, даром что мальчик он способный и на ласку отзывчивый. Если пропадают деньги, а они пропадают,- все вынуждены подозревать друг друга, и это отдельная головная боль. Контингент трудный, некоторых сюда просто спихивают, пользуясь знакомством.

– Вы Ирина? – на всякий случай уточнила Маша, подойдя к столику.

А когда дама кивнула, представилась:

– Вот текст из учебника русского языка. «Дети весело играли и посадили березу»… Что же я, буду этим детям, такое повидавшим, про березку диктовать?

– А я Мария. Мария Троицкая.

И Елена Давыдовна дает им свободные темы для сочинений. Пишут они – те, кто может писать сочинения,- главным образом о своих товарищах по маленьким подростковым бандам.

– Вы можете называть меня просто Ира, – улыбнулась клиентка, и Маша улыбнулась ей в ответ.

Дело еще и в том, что дети имеют тенденцию вырастать. И только Елена Давыдовна знает, какой трагедией обернулось для нее взросление Маши,- хотя обе и живут, как будто ничего не произошло. Но Маша выросла, у нее появился Влад, и Елена Давыдовна снова осталась одна – то есть со всеми, но без любимца. Сейчас есть Ваня, но вырастет и он. Даже антропософ не может любить ВСЕХ. Когда кто-то из интернатских вырастает, уходит в ПТУ в Андреаполе или Москве,- связи рвутся, и для невольной основательницы андреапольской коммуны это куда как тяжело. Тем более что ее детей забирает тот самый большой мир, от которого они ушли,- а к соблазнам этого большого мира они мало готовы. Конечно, мир Любутки отнюдь не рафинирован не прост для жизни в смысле чисто бытовом,- но мир этот маленький, и человек, покидающий его, должен будет его неизбежно… ну да, предать. Или преодолеть. Назовем вещи своими именами. Это, конечно, трагедия всякой школы,- но в школе она сглаживается: приходят новые, а главное, школа для всех открыта. А для замкнутого мира Любутки каждый новый человек – травма, а уход каждого «старого» – трагедия.

Вблизи стало ясно, что даме по меньшей мере шестьдесят: возраст выдавали мелкие морщинки и выражение глаз – слишком проницательно Дубровская смотрела.

Меню ресторана Маше было отлично известно, она быстро заказала суп и салат и обратилась к Ирине:

Врача нет, хотя медикаментов множество. Первой любуткинской зимой на каникулы приехало несколько ребят – дети знакомых все из того же круга,- и случилась дизентерия. Жили у Елены Давыдовны тогда человек тридцать, переболели двадцать. Первых больных понесли на носилках на ближайшую станцию, от которой поезд до города ходит раз в сутки. Несли лесом, заблудились. Носилки поставили на снег, а Елена Давыдовна на четвереньках, чтобы не провалиться, пошла искать тропинку. Когда наконец вышли – через бурелом, сухостой,- поезд отходил от станции. Они упросили, чтобы диспетчерша связалась с начальством, и для них вызвали маневренный паровоз. На нем и увезли больных. Все выздоровели. Можно, конечно, и этому умилиться…

– Коллеги сказали, вам нужен ветеринар для присмотра за котом…

– Все верно, – произнесла Дубровская.

Прибавьте удобства во дворе, отсутствие горячей воды, периодическую поломку всех трех плит, скудное и вегетарианское главным образом питание (летом, конечно, есть ягоды, но зимой голо), еле-еле налаженную связь и полное отсутствие новостей. Новости у нас в последнее время по большей части такие, что любителям эзотерических знаний лучше не забивать себе ими голову, но полная замкнутость, согласитесь, тоже не пряник, даром что время от времени кое-кто из обитателей Любутки выезжает в Москву. Но они туда не стремятся. Есть категория людей, появившаяся лишь недавно, с предельным ужесточением нашей жизни. Ведь посмотрите, что случилось: за последние года три среднестатистический гражданин лишился решительно всех утешений. Жизнь ускорилась и стала беспощадней к аутсайдерам. Упавшего не поднимут, падающего толкнут и спишут все на дикий капитализм. Идеология, литература и медицина обслуживают богатых. Прекраснодушию места нет. Такого климата многие не выдерживают. Лично я знаю человек пятнадцать, которых с удовольствием отправил бы в Любутку – только для того, чтобы не маячили перед глазами, не напоминали ежесекундно о том, что может случиться и со мной.

Говорила она неторопливо, даже чуть напевно, как разговаривают народные певицы.

– Маша – можно я буду так вас называть? – позвольте, я обрисую ситуацию. Но сначала задам вопрос. Скажите, почему вы ушли из клиники «Барс»? Я выяснила, вы уволились совсем недавно и пока не работаете.

Так что перед нами нормальное бегство, которым смешно любоваться и в котором тем более странно видеть панацею. Странно – хотя бы потому, что всякое удаленное от мира, более или менее герметичное сообщество обречено. Его разрушают годы, внутренние противоречия, давление внешнего мира, пошлость которого дохлестывает уже и сюда. Елена Давыдовна откликнулась на приглашение Д.Диброва и выступила в его программе «Антропология» (почти антропософия, но совсем, совсем другое…). В программе этой елея было пролито с избытком, немногие трезвые вопросы терялись в море восторженных телефонных звонков: «У вас в студии Божий человек!» Позвонили от Брынцалова: жертвует миллиард. Старыми. Оставили контактный телефон, оказавшийся, конечно, уткой… но благотворитель прорвался-таки в прямой эфир с дополнительной рекламой своей фирмы! От такого благотворителя я посоветовал бы держаться подальше даже нищему. Но Елена Арманд не знает, кто такой Брынцалов. Плюнуть, что ли, на все, уехать в Любутку…

Маша поморщилась:

Но не уеду, ибо никакое бегство не решает проблемы, а главное – не способствует творчеству. В нынешнем мире никуда нельзя спрятаться насовсем – а возвращение может оказаться непереносимо. У Петрушевской был рассказ «Новые Робинзоны» – о семье, убегающей ВСЕ ДАЛЬШЕ. Но это был страшный рассказ. И страшно, что под перьями молодых авторов (первым о Любутке написал сын Петрушевской) антиутопия превращается в идиллию.

– Это личное… И немного профессиональное. Ничего, что ставило бы под сомнение мою квалификацию. Мы расстались по обоюдному согласию.

– О вашей квалификации мне известно, – сказала Дубровская.

Маша удивленно посмотрела на нее. Откуда, интересно? Хотя, если есть деньги, досье можно заказать хоть на генерала ФСБ…

Трагедия, однако, еще и в том, что в большом мире, который, с точки зрения беглецов, лежит во зле,- полно детских домов, которые точно так же нуждаются в помощи и спасении. И потому наилучшим выходом из ситуации мне представлялась бы организация в Любутке – где есть уже свои педагогические наработки, хозяйство и роскошная библиотека с непредставимыми в такой глуши книгами,- небольшого, но государственно патронируемого детдома. Пусть даже антропософского,- неважно, ортодоксы могут покурить в сторонке. Тем более что ортодоксы свою просветительскую деятельность сводят к запрещению фильмов и ксенофобской риторике. Я небольшой сторонник церковных (или сектантских, или антропософских) детских домов, но это лучше, чем государственные в их нынешнем виде. Поселение в Любутке возникло – верней, вынуждено было взять на себя лечебные функции – потому, что раненных нашей жизнью не исцеляет сегодня никто. Но пусть граница между Любуткой и большим миром станет прозрачнее, а перспектива возвращения в город не пугает обитателей общины. Это разгрузит и Елену Давыдовну, освободит ее от роли главной, если не единственной опоры Любутки. Какими таежными тупиками кончаются пути, уводящие человека от мира,- слишком известно. В легальности (и даже в государственности) есть своя прелесть. Романтики, конечно, гораздо меньше, зато и душевного здоровья побольше, и ответственность как-то делится, и главное – перспектива появляется. Ведь и православная наша церковь, к которой у каждого наверняка свой перечень претензий, тем прекрасна, что легализует, выводит на поверхность те движения души, которые могут утащить человека в подполье, в подсознание, в преисподнюю… Чем экстаз в глазах проповедника, чем непримиримость неофита – лучше родной, рутинный русский поп, бубнящий под нос.

– Ладно, оставим пока этот вопрос. Я отвечу на ваш. Вы правы, у меня есть кот, ему четыре года, и зовут его Виконт. Крупный мейн-кун, десять с половиной кило. В еде, что странно, непривередлив, и хотя мы его кормим по всем правилам, готов при случае и воробья поймать. У меня частный дом, огороженная территория, и Виконт иногда гуляет в саду, а там, понимаете, насекомые и птички… Мы это не особо одобряем, все же городские пернатые – разносчики всякой заразы, но поди объясни это коту!



Маша засмеялась.

1998 год

– Им действительно не объяснишь. У меня был пациент, бенгальский котик, так он жил в квартире на десятом этаже, и туда часто прилетали голуби. Бедняга кот аж извелся, бросался на птиц, не замечая стекол в окнах, и постоянно бился о них головой. Хозяева купили ему сотню игрушек, но голуби-то интересней!

Дмитрий Быков

– Вот-вот, – согласилась Ирина. – В общем, за Виконтом надо следить. Дом большой, кот любит везде лазать, и, хотя я уже выучила все его тайные места, вы же знаете эти таланты кошек. Как десять кило кота могут спрятаться в узкой щели за шкафом? Загадка. Поэтому иногда Виконт застревает, и нужно спешить ему на помощь. А персонал не всегда обращает на это внимание. Что, в общем, и правильно, у моих помощников другие задачи…

Потеряевка

– Обычно вы присматриваете за котом?

Их называют сектой. Проводница в поезде, изумленная тем, что мы сходим на безлюдной позабытой станции, рассказывала: батюшка у них добрый. Мужчины все при бородах, женщины в платочках. Правила строгие. Слово «секта» несколько раз упоминалось и в статье, из которой я узнал о Потеряевке и к которой еще вернусь. И когда я рассказываю об увиденном, самые разные люди в один голос говорят то же.

– Либо я, либо кто-то из моих племянников. Я вдова, и своих детей с мужем мы, увы, не нажили, но он был из многодетной семьи. Поэтому родственников у меня много. Впрочем, постоянно никто из них в особняке не проживает, только приезжают в гости. Так что, если вы согласитесь, вы будете жить с Виконтом три недели вдвоем. Ну, там еще сторож, повариха и домоправительница, она же главная по уборке, иногда приезжают различные специалисты для обслуживания дома…

Нет, господа, все сложнее. Это не секта. Это теократия. Может быть, единственная сегодня на всей территории России. Алтайский Ватикан со всеми ватикающими отсюда последствиями. А конкретнее говоря – сбывшаяся до мельчайших деталей мечта Александра Солженицына.

– Если бы вы нашли выход на Солженицына!- говорил мне Игнатий.- Если бы он мог приехать сюда!

– Что еще будет входить в мои обязанности? – поинтересовалась Маша. И клиентка, и ее предложение нравились ей чем дальше, тем больше. Ирина располагала к себе: несмотря на элегантность и подчеркнутую вежливость, дама словно сочетала в себе черты всех лучших подружек Маши. Странно, но с этой едва знакомой женщиной хотелось непринужденно болтать, делиться секретами и обсуждать интересные вещи, которые никакого касательства к работе не имеют.

Выхода на Солженицына у меня нет – как и у всей России, простите за невольный каламбур. Но пользуясь хоть такой публичностью, какую дает родная газета, обращаюсь здесь: Александр Исаевич! Посетите Потеряевку! Пока вы здесь думаете, как обустроить Россию, они ее здесь уже обустроили. Ровно по вашим лекалам. Приезжайте, не пожалеете. Может, и пересмотрите кое-что из своих советов. Потому что людей, способных жить в такой России, набирается на данный момент шестьдесят человек с небольшим.

Встречаются же такие удивительные люди!



– В принципе, из существенного – купать и расчесывать кота. Вы же знаете…

Пожалуй, еще ни одна командировка и ни один очерк не давались мне с таким трудом. И не в том дело, что добираться в село Потеряевка надо сначала самолетом до Новосибирска, потом поездом до Барнаула, потом – другим поездом до крошечного разъезда, где и поезд-то останавливается раз в сутки на единственную минуту, а потом пешком четыре километра через поля. Не в дороге трудность, хотя и она не сахар по осени. А в том, что впервые в жизни я не знаю, кто тут прав. Между тем гонений на потеряевцев и так хватало – всякое неосторожное слово с радостью ловится оппонентами Лапкина. Вечная российская ситуация: скажешь слово против – и сразу вляпаешься в таких союзников, что пожалеешь о собственном рождении.

– У мейн-кунов особенная шерсть, – кивнула Маша. – Мытье минимум раз в неделю, двумя видами шампуней: для подшерстка и шерсти, потом обязательно расчесать. Иначе получается не мейн-кун, а сплошной колтун. Кроме того, если в какой-то день он гуляет на улице, то следует мыть ему лапы и расчесывать после каждой прогулки. Он у вас привит, разумеется?

А несогласных Лапкин не жалеет. Газету «МК на Алтае», опубликовавшую действительно лживую и грязную статью про него и его лагерь, пообещал разорить: «Сорок семь искажений!» Цифры он любит и благодаря уникальной памяти сыплет ими легко.

– Ну, конечно. Виконта постоянно осматривает ветеринарный врач, которого я вызываю на дом. Кстати, котик хорошо переносит осмотры, он вообще очень умный. И ласковый. Обычно мейн-куны держатся особняком, однако Виконт обожает человеческое общество…

– Вот сами подумайте: из 817 правил, определенных Вселенскими соборами, современная русская православная церковь нарушает 413, или 57 процентов! А как крестят? Крестят всех подряд, без испытания, без проверки, без полного погружения! Надо же трижды погрузиться с головой – это означает, что вы умерли для прежней жизни! Сами посудите: куда заедет ваша машина, если вы будете исполнять только 57 процентов правил дорожного движения?

– В отличие от многих людей, – улыбнулась Маша. – А можно еще один вопрос? Почему вы не попросили вашего постоянного ветеринара присмотреть за котом? Ведь такой человек уже знает все особенности Виконта…

Не знаю, честно. А главное – не знаю, тронется ли она вообще с места, если правил дорожного движения будет 817.



– Да, знает, и он действительно прекрасный специалист, но у него жена и дети, и жить в Подмосковье три недели в одиночестве он отказался. А я хоть и люблю детей, однако всю семью приглашать не готова… Ну что, Мария, нравится ли вам мое предложение?

Житие Игнатия Лапкина, как и 1.220 обработанных им житий святых (он знает все почти наизусть), строится по четкому православному канону. Вырос в деревне Потеряевке, которую стерли с лица земли как бесперспективную. В семье было десятеро детей, девятеро из них живы по сию пору и регулярно бывают у Игнатия, а местный батюшка Иоаким – его младший брат. Сам Игнатий четыре года служил во флоте, учился в Рижском мореходном училище. Самостоятельно выучил все европейские языки плюс латынь. Обратился, то есть пришел к Богу, при просмотре французского фильма «Отверженные» с Габеном в роли Вальжана: фильм смотрел семижды и столько же перечитывал роман. Досконально изучил Священное Писание, после чего разочаровался в официальной церкви, принявшей антихристову власть, и повернулся к РПЦЗ – Русской Православной Церкви Заграницей (так и пишется, в одно слово). Зарубежная, или катакомбная, церковь образовалась после того, как в 1922 году несколько священнослужителей во главе с патриархом Тихоном отступили от византийского принципа апостасийности, т.е. покорности властям, и отказались признавать антихристову власть. РПЦЗ канонизировала и Тихона, и несколько десятков убитых и замученных священников, и Николая II с семьей. Церковь отличается верностью традициям и недоверием к новациям.

– Очень, – искренне сказала Маша, – и я согласна, если я вам подхожу.

Игнатий Лапкин проповедовал с ранних лет: «Бог дал мне удивительный дар слова, убеждения». Речь – его стихия: он говорит много, долго, охотно, по-солженицынски быстро, читает в Потеряевке ежевоскресные проповеди, которые здесь записывают на магнитофон и слушают при всяком удобном случае: консервируют ли помидоры, варят ли облепиховое варенье… Он первым в России (хотя в мире такая практика довольно распространена) подменил машинописный самиздат магнитофонным, то есть вместо распечатывания книг стал их начитывать. Он не просто монотонно читал тексты, но снабжал их музыкальными иллюстрациями, добывал фонограммы речей Ленина,- создавал целые радиокомпозиции, общим объемом в несколько тысяч часов звучания. Так начитал он и весь солженицынский «Архипелаг», к которому написал собственное послесловие, и множество житий, и Библию. Был у Игнатия катушечный магнитофон «Маяк», потом их стало несколько – чтобы заработать на магнитофоны, пленки и уникальные книги, приходилось работать в двух-трех местах. Лапкин был переплетчиком, печником, плотником. Все это время у него не прекращались конфликты с государственной психиатрией и ГБ. Число его духовных детей уже в семидесятые доходило до сотни. В их числе – и внучатный племянник брежневского идеолога Суслова священник Григорий (Геннадий) Яковлев, в марте этого года зверски убитый в Туре сумасшедшим, выдававшим себя за кришнаита.

– Почти подходите, – Ирина прищурилась, – только один, финальный вопрос. Почему вы стали ветеринаром? И как? Ой… Два вопроса получилось. Переживете?

– Да все просто, – Маша пожала плечами. – Родители всегда держали животных. Я из Ростова, в Москву приехала учиться, а там у мамы и папы тоже домик. Кошки были, чтоб мышей ловить, собака – территорию охранять, у нас и аквариум был, и кролики… Родители мне никогда не запрещали возиться с животными. И я с детства возилась, а потом поняла, что именно это и люблю. У папы есть друг, который занимается ветеринарией в Москве, вот он и посоветовал поступать сюда. Я после обучения думала вернуться в Ростов, но родные настояли, чтобы я сначала поработала в столице. Здесь, конечно, шикарные врачи и клиники, правда, бывает…

Игнатия арестовывали дважды – в 1980 и 1986 годах, оба раза по печально знаменитой «сто девяностой-прим» (изготовление и хранение клеветнических материалов), весь его аудиоархив был уничтожен местными гебешниками, и после освобождения Игнатий, с которым в тяжбе тягаться трудно, подал в КГБ иск на возмещение ущерба – только материального, ибо морального они ему нанести не смогли: «Я в тюрьме в половине пятого каждое утро уже становился на молитву и молился весь день, и ничто не задевало меня. Уголовники, которым я сейчас проповедую, меня уважают – знают, что я тоже каторжный». Иск долго мурыжили, но в конечном итоге ущерб признали: он составил 11 миллионов в неденоминированных рублях. Отдавать гебешникам было не из чего, и Игнатий получил в свое распоряжение два деревянных здания в Барнауле – когда-то в них были храмы, а теперь размещался ОСВОД. Игнатий устроил там общество другого спасения на других водах – барнаульскую Крестовоздвиженскую общину, где главным образом и проповедует. Имя его гремит по всему краю. Много времени отдал он и созданию труда о масонстве, где детально проанализировал «Протоколы сионских мудрецов».

Маша запнулась.

– Чуть не проговорились, – весело сказала Ирина. – Ну что же, Мария Троицкая. Если вас устраивает оплата и работа – добро пожаловать! Я улетаю послезавтра, значит, хорошо будет, если завтра вы приедете познакомиться с Виконтом и оглядеться на месте. Адрес я пришлю вам на ватсапп.

– Игнатий Тихонович, это же фальшивка! Доказанная!

Глава 2

– Про Туринскую плащаницу тоже много чего доказано, однако я верю в ее подлинность. Так и тут – это вопрос веры.

Ирина сказала, что покажет Маше дом, а потом накормит ее обедом, поэтому приезжать следовало где-то к часу дня. Это Машу порадовало: несмотря на то что смены в клинике часто начинались в восемь, она так и не перестала быть хронической «совой». Оставалось надеяться, что десятикилограммовый котик Виконт не обладает мерзкой привычкой будить и. о. хозяйки в пять утра, навалившись на лицо пушистой, вымытой двумя шампунями тушкой.

Сразу после того, как родная его деревня была стерта с лица земли, он создал рядом с ней, в поле, в степи, первый в России детский православный лагерь-стан (это его собственное определение, слово «стан», утверждает он, впервые встречается в Библии – так называли евреи остановки на пути из Египта в Ханаан). Слово «лагерь», замечу в пояснение названия, тоже означает не только то, что у нас под ним понимают в силу особенностей нашей истории. Это – см. толковый словарь – «1. Расположение войск на укрепленной местности. 2. Стоянка под открытым небом. 3. Место содержания военнопленных. 4. В переносном смысле – группировка политических единомышленников».

Коттеджный поселок, куда направлялась Маша, располагался неподалеку от Ленинградского шоссе, между Зеленоградом и Солнечногорском. Маше нравились эти места: сюда она несколько раз приезжала к подруге в гости на дачу, а еще однажды снимали с приятелями коттедж на Новый год. Она помнила, как добираться: либо автобусом или маршруткой от Речного вокзала, либо на электричке. Ирина сказала, что от электрички ближе, поэтому Маша выбрала ее.

Лагерь был тогда подпольным, съезжались дети из верующих семей со всей Сибири; зарегистрировал его Лапкин только в 1996 году. Сам он был бессменным начальником лагеря-стана, присвоил ему имя Климента Анкирского («Это был величайший мученик! Он попал в Книгу рекордов Гиннесса – так его мучили!») и выстроил себе на краю деревни башню, которую прозвал «Балерина» (БАшня – ЛЕтняя Резиденция Игнатия НАчальника). Лето Лапкин проводил в лагере, зимой и осенью работал в городе и неутомимо писал. Как только в девяностом разрешили брать в пользование землю и обустраиваться на ней, он решил возродить родную Потеряевку «на благочестивых русских основаниях». От всей деревни оставались на тот момент только кирпичные стены бывшего клуба. С 1991 года Потеряевка возрождается – Игнатий зарегистрировал общину (есть у нее и свой официальный бланк, и печать), начертил план, добился выделения земель под пахоту и покос… (Правда, «коммунисты из местного начальства», как он называет их, земли стараются давать плохие, болотистые,- косить почти негде.) Несколько человек из барнаульской общины поехали вслед за «Алтайским златоустом», как называют Игнатия, и поставили первые дома – сперва глиняные, неблагоустроенные, потом деревянные, получше. Сам Игнатий – печник, Иоаким – строитель, да и рядом, в Ребрихе, есть база стройматериалов и можно нанять рабочих. Постепенно обзавелись скотиной, купили трактор. Сейчас Игнатию присвоено звание почетного жителя Потеряевки (существует и протокол собрания, строгий, очень советский: слушали… постановили… учитывая исключительные заслуги…). Главной и единственной улице Потеряевки присвоено имя Марии Лапкиной – матери Игнатия и Иоакима. Она мечтала умереть в родной Потеряевке, и мечта ее сбылась: она успела пожить в возрожденной деревне и похоронена здесь. Самому Игнатию Бог детей не дал: все – духовные.

Поездка, длившаяся полтора часа, принесла неожиданное удовольствие. Маша устроилась у окошка, надела наушники и под песни любимой группы «Би-2» смотрела за окно.

Там расцветал май – прекрасный, незапыленный, и нежная зелень сменялась белоснежными стенами домиков. В мае все выглядит лучше, чем на самом деле, и даже в Подмосковье не оставляет ощущение, будто вокруг – морской курорт. Хотя до моря здесь – как до неба…

Земля тут прекрасная, родит щедро, и при желании Игнатий с паствой мог бы выручать неплохие деньги – достаточно было бы построить свою коптильню или заготпункт какой, но потеряевцы этого не хотят. «Налетят рэкетиры,- поясняет Игнатий,- наедут чужие»… Чужие здесь не ходят. Мы приехали в Потеряевку глубокой ночью, нас, слава Богу, приняли и уложили спать в доме Игоря – старосты общины, тридцатилетнего бородача, который вместе с женой уехал сюда вслед за Игнатием, не закончив местного политеха,- настолько его потянуло прочь из города. Теперь у него четыре коровы, сепаратор, он прибыльно торгует в городе молоком, сливками, творогом. У Игоря мы и жили. Правда, наутро Игнатий признался:

Музыка плескалась в ушах, как волна:

– Вы приехали без предупреждения, без приглашения… Мы уж вас пустили, а теперь у нас душа неспокойна. Отступили ведь от Устава…

«…Я с чужим котенком стою под дождем…»[1]



Из Устава жителей поселка Потеряевка Мамонтовского района Алтайского края:

На платформе, уже основательно прогретой солнышком, вместе с Машей вышло всего несколько человек. Парочка дачников, тащивших сумки с прущей оттуда помидорной безнаказанностью, да семья с детишками. Все они, переговариваясь, спустились по железной лестнице на дорогу, ведущую к россыпи разноцветных домов в нежных облачках кустов сирени, и словно растворились в пахнущем клейкими листочками дне.



Следуя указаниям Ирины, Маша повернула в другую сторону.

«Официальное разрешение (на поселение.- Д.Б.) общиной дается письменно, желательно верующим православным христианам или тем, кто очень хочет верить, и чтобы в письменном виде подтвердил, что он не будет ни сейчас, ни после говорить неправду. Дается разрешение на поселение тем, кто подтвердит, что он не курит, не пьяница, не матерщинник, не вор. Каждый строится сам, на свои средства. Помощи пока никто никому оказать не может.

К элитному коттеджному поселку Лесные Озера от электрички вела только грунтовая дорога – мало кто из обитателей дорогих домов пользовался общественным транспортом. На нем ездил обслуживающий персонал, вот эти люди, скорее всего, тропу и протоптали. Широкую, идущую посреди леса, но все же – просто тропу.

Несогласных с уставом общины, курящих, пьяниц-выпивох, даже родственников, нежелательно нанимать или приглашать в гости. Члены деревенской общины не должны выполнять обычную работу в воскресные дни и в двунадесятые праздники. Это же касается всех, кто приезжает помогать или в гости сюда. Никакие работы для посторонних лиц на территории деревни не разрешаются. Это подсудное дело. Общение с миром, обращение за помощью к неверующим по возможности сводить до минимума. Лучше отдать, подарить им свою вещь (медогонку), нежели давать во временное пользование безбожным. Детей весьма желательно учить в самой Потеряевке верующим учителям – иначе для чего все это было затевать, если детей снова поглощает мир губительный. Каждый чужой появившийся да насторожит, спроси кто, к кому. Деревня как одна семья.

Маша не торопилась. Она приехала заранее и шла медленно, вдыхая лесной запах (прелые листья, свежая зелень, хвоя), любуясь игрой солнечных лучей в крошечных лужицах, оставшихся от позавчерашнего дождя, и рассматривая паутинные лабиринты в ветвях кустов. Когда тропинка внезапно уперлась в кирпичный забор, Маша чуть в него не врезалась – так на лес засмотрелась.

Под страхом анафемы, отлучения запрещается жаловаться мирским властям, писать жалобы на жителей деревни, сексотничать, сотрудничать с врагами, быть наушником. Любой спор, все решать здесь на законном основании, после беседы со священником. И только после обсуждения на собрании может получить «добро» на суд у внешних. (Это и есть прямая теократия – когда все спорные вопросы, от имущественных до моральных, решают под руководством священника. А весь прочий мир называют «внешними» – определение весьма уничижительное.- Д.Б.)

Вдоль забора нужно было идти налево, и метров через триста обнаружились ворота с обязательной будкой охраны и камерами наблюдения, нацеленными на входящих, словно пулеметы. Охранник с бейджиком «Александр» стребовал с Маши паспорт, долго и придирчиво его изучал, куда-то унес, потом принес, неохотно кивнул и возвратил документ.

Запрещается рассчитываться спиртным (бутылкой) за проделанную работу или добытую вещь. За нарушение – оплата в двукратном размере в общую деревенскую казну. Категорически запрещается на территории деревни включать бесовскую музыку-рок и прочую заразу духовную. Если же таковое заведется все же и кто-то будет громко включать такую бесовщину, то сообща уничтожить всякую память о таковом деле и предмете».

– Ирина Валерьевна предупредила, что вы будете здесь жить. Завтра утром подходите, будет готов пропуск, тогда не нужно каждый раз документ предъявлять.



– А фотография на пропуск?

Теперь все главное сказано, и дальше в Уставе по восходящей раскручивается, как бы сказать, некоторое воспарение: я наблюдал Игнатия Тихоновича в действии и должен заметить, что его, как многих превосходных ораторов, в процессе речи начинает слегка заносить.

– А я вашу паспортную отсканировал, нормально будет, – отмахнулся охранник.



Маша в этом сильно сомневалась. Кто хорошо получается на паспортных фотографиях?! Но хозяин – барин…

«Мы находимся в уединенном относительно месте, где слышно и пение птиц. Не допускать бесполезного лаяния собак. Сторож держится для того, чтобы обнаружить врага, чужого, оповестить хозяина. Собака – это отражение хозяина. Скотина не должна бродить по деревне и огородам ни зимой, ни летом: не пожелай чужого поля – десятая заповедь Декаполита. Где ставить дом, какие деревья можно срубать близ дома – все по разрешению старшего. Даже на самое короткое время отъезжающим просить у священника совета, благословение на путь. Не самовластвовать. Бессоветие и непослушание – вот два коня в колеснице, несущейся в адскую пропасть. (От себя скажу, что последнее правило в Потеряевке выполняется неукоснительно – как, впрочем, и предыдущие: даже чтобы сбегать из лагеря-стана в деревню, за двадцать метров,- просят: благословите! «С Богом»,- говорит Игнатий, и девушка бежит звать остальных к обеду.- Д.Б.)

Ворота ради пешей посетительницы охранник открывать не стал, велел воспользоваться калиткой. И Маша наконец оказалась в святая святых – охраняемом коттеджном поселке. В таком она вряд ли будет когда-нибудь постоянно жить, столько ветеринары не зарабатывают, хоть на работе насладится…

Обязательно всем жителям всегда носить пояс, рубаху навыпуск, как принято у русских, и не подражать в одежде иноземцам. По деревне не разрешается ходить в оголенном, непотребном виде. Взаимопомощь членов общины. От общих работ: по храму, пруду и др.- не отрекаться. Самовольно в деревню никого не приглашать. Если же кто из чужих курит в данный момент – не разговаривать с ним, пока не потушит папиросу: уважайте хотя бы самих себя. Стараться иметь все свое по возможности, чтобы не стать господином Дай. Никаких дел, сделок денежных и вещевых и иных не производить с замужними женщинами без ведома и согласия их мужей».





Маше уже случалось ездить на вызовы в подобные места, и она с интересом наблюдала, как живут люди. В поселках подешевле таунхаусы жались друг к другу, словно озябшие воробьи на проводе. Где побогаче – стояли отдельно, гордо красуясь в центре зеленых «английских» лужаек. Ну, а в элитных, вроде этого, внутри общего забора у каждого дома имелся еще свой забор, за которым простирались невиданные просторы. Иногда и особняк-то не разглядишь, только елки, клумбы и аккуратно подстриженные кусты.

Про потеряевское отношение к женщине следует сказать особо: женщина никогда на людях не снимает платка, да и дома ходит в нем. Юбка – не выше десяти сантиметров от пола. Брюки, естественно, исключены. (Сегодня даже в иных храмах требования к посетительницам более либеральны,- впрочем, Потеряевка мыслит себя как один большой храм с весьма жесткими порядками.) Первыми за стол садятся мужчины. Они же – отдельно от женщин – стоят на богослужении, справа от алтаря.

– Мужчина у нас на первом месте,- с гордостью пояснял Игнатий.- Он – защитник, основа.

Я, честно говоря, не фанат полного равноправия,- но, первым садясь за стол, да еще в присутствии стоящих или прислуживающих женщин, чувствовал известную неловкость. Видимо, не дозрел. Даже в дощатый сортир лагеря-стана мальчики и девочки бегают разными дорогами – фотографа, когда он пошел было по женской, вернули и направили по мужской. Что интересно, сортир один и тот же.

Дом Ирины стоял в самом конце поселка, предпоследний перед лесом. Забор тут был сплошной, и это было хорошо – у котика меньше шансов свалить на вольный выгул. Маша слишком давно работала с животными, чтобы рассчитывать на благоразумие братьев наших меньших. Если у хищника есть шанс поохотиться в естественных условиях, то не упустит его только очень ленивый или очень толстый хищник. Остальные кинутся за мышкой, забыв, что в миске ждет корм премиум-класса, и забегут неведомо куда. А потом станут обиженно орать: как так, дом куда-то подевался?!.



«Не подчиняющийся уставу сему предупреждается и после трех грубых дерзких нарушений – исключается. Право голоса житель поселка имеет, как член общины, только через год жительства в Потеряевке».



У калитки имелась кнопка звонка, Маша ее нажала и тут же услышала щелчок открывающегося замка. Над воротами тоже висели камеры. Интересно, кто в доме принимает с них картинку? Про охрану особняка Ирина не говорила, только про общую охрану поселка. Кажется, она упоминала сторожа…

Ну что – не кажется ли вам, что в этом Уставе, при всей его опоре на священные тексты, есть что-то глубоко армейское? Но ведь так и быть должно, если люди задумали строить свою жизнь «на подлинно духовных основаниях», буквально считанных с путеводительной Книги. В Игнатии, как и в его любимом авторе, очень чувствуется военный; рабочая одежда его – старенькое солдатское хабе, и странно контрастируют с его седой бородой пуговицы со звездами. А если вдуматься – что ж тут странного. Как и в армии, после всякого нарушения Устава в Потеряевке положено писать объяснительную. Игнатий показал нам один такой документ, по всей форме составленный им лично и адресованный родному брату, батюшке Иоакиму: из-за обилия весенних полевых работ Игнатий с частью паствы пропустил воскресную службу. «А – и когда ж работать?» – спрашивает он чисто солженицынским слогом, подробно отчитываясь в своих воскресных занятиях. От епитимьи его в результате избавили. Наказаний же в Потеряевке много, но все они – сугубо духовного свойства: отлучение от причастия на месяц, два, на полгода…

От ворот вела заасфальтированная дорога, упиравшаяся в фасад двухэтажного дома.

Строгость потеряевской жизни имеет свои преимущества. Я в принципе понимаю, что в основе ее – исключительно любовь и забота: как бы чего не вышло! Самый трогательный для меня пункт Устава – тридцатый (всего сорок):



На первый взгляд особняк мог показаться небольшим, однако Маша уже знала, сколько туда при желании можно напихать…

«С огнем быть крайне осторожным, нигде ничего не выжигать без предупреждения всех в деревне, пока не выставлены будут люди с разных сторон, с водой и другими противопожарными средствами, и то только по разрешению старшего и вечером, при безветрии, весной, осенью»…



Она прошла вдоль ряда рододендронов, готовящихся зацвести, и поднялась по ступенькам крыльца. Дверь тут же распахнулась, и на пороге возникла улыбающаяся Ирина.

Какая забота о пастве, какая техника телесной и духовной безопасности, возведенная в главный принцип жизни! (Умудряюсь же я разглядеть за лапкинской строгостью заботу и любовь; умудрится ли он их разглядеть за моей нестрогостью? Ведь он привык, что о его селении пишут в надрывно-величальных тонах…)

– У нас за десять лет Потеряевки и за двадцать семь лет лагеря-стана не было ни одного несчастного случая!- гордо говорит Лапкин.

– Маша, здравствуйте! Заходите! Вы очень пунктуальны.

О да. А – где ж и быть ему, при таком-то распорядке, как в лагере-стане? Подъем в пять утра: дети должны застать восход. Бегом на пруд: быстрое купание (для этих целей жердями выгорожен крошечный лягушатник), обязательная зарядка, бегом назад. Кстати, если ноги у ребенка здоровы, в лагере-стане он передвигается исключительно босиком. Завтрак (непременно овощной: мяса здесь дети не едят вообще, да и в самой Потеряевке предпочитают обходиться). За едой разговоры не допускаются.

– Почему, Игнатий Тихонович?

– А вдруг бы Виконт обиделся, если бы я опоздала на первую встречу с ним!

– А святой Нифонт сказал: кто ест молча, тому прислуживают ангелы, кто говорит за едой – того соблазняет дьявол.

– Для того чтобы обидеться, ему сначала найтись надо, – заметила Ирина. – Ну что же, добро пожаловать!

– А… Пардон. (Разговор шел именно за трапезой.)

Во время еды нельзя опираться локтями о стол (в Библии сказано, что это непристойно). Руки непременно должны быть закрыты до кистей. Каждый ребенок обязан иметь при себе носовой платок – если не имеет, бывает посылаем к дальнему тополю за листком, играющим роль временного платка. Еда, естественно, происходит только после молитвы и благословения плодов земных. После завтрака и комментированного чтения Евангелия, занимающего еще час,- обязательные четыре часа физического труда. Он может быть разный – помощь на строительстве, пиление и колка дров, прополка на огородах и пр. Освобождений от работы не дают никому. Затем – обед, снова чтение Евангелий, купание (в жаркие дни их бывает до шести), рисование, проповедь… Иногда бывают костры с печением картошки. Ложатся в девять, спят в небольших деревянных будочках, рассчитанных на пять-шесть человек плюс непременный старший.

Вкус хозяйки отчетливо читался в этом огромном светлом доме, не загроможденном никакими пошлыми атрибутами богатства, которые так часто встречаются в особняках разбогатевших пожилых людей. Хотя Ирину пожилой назвать можно только с натяжкой… Но сколько обставленных «багато» комнат Маша повидала, когда на практике работала в ветеринарной «Скорой»! Приезжаешь на вызов, а там тебе полный набор: позолоченная мебель, стулья в стиле рококо, тут же громадные вазы (эпохи Мин, никак иначе, а на самом деле – заказанные на известных китайских сайтах), и самый писк – шторы, тяжеленные и с кисточками, как в театре. Бархатные. Шик по моде девяностых, что ли…

У Ирины было не так.

– Вот,- показывает Игнатий.- Чистота, порядок. Вот нар… то есть полати…

Сразу за входной дверью обнаружился просторный холл – полукруглый, с широкой лестницей, уводящей наверх. Перила – явно ручная ковка, настолько изящная, что мысль о нарочитой демонстрации богатства как-то не возникала. Ковры с неброским рисунком – и только там, где нужно; двери комнат простые, с маленькими окошками-вставками из витражного стекла. От этих стекол на коврах лежали сочные цветные пятна, и будь Маша кошкой, непременно бы на эти пятна поохотилась. Наверное, Виконт так и делает…

Да ладно, ладно. Как ни назови, лишь бы порядок был.

Гостиная – с французскими окнами, выходящими в теплый сад, по всему газону заросший маргаритками. Словно кто-то вывернул на поляну несколько ведер майских звездочек…

В гостиную женщины только заглянули, Ирина повела Машу на второй этаж, чтобы показать ее комнату. Гостевая спальня тоже выходила окнами в сад, где за кустами блестел ломтик светлой воды (бассейн?). Комната оказалась просторной, светлой и, как выяснилось, обладала несомненным достоинством – своей собственной ванной.

Забрать ребенка из лагеря-стана можно только после обязательных двух недель (попервости-то ропщут многие, но привыкают к дисциплине довольно быстро. Ну, это мы и по советской истории знаем. И тоже ведь – несчастных случаев куда меньше было, чем нынче…). Обычное время пребывания – месяц, стоимость – всего семьсот рублей. Основной контингент теперь – уже не дети верующих, но дети из бедных или неблагополучных семей (с таких берут меньше, треть вообще отдыхает бесплатно). Приезжают к Игнатию из Тюмени, из Омска, из бывшего СНГ… По отбытии, как бы сказать, срока каждому ребенку выдается подробная характеристика с предсказанием его возможного будущего. Некоторые дети ездят сюда потом годами и оставляют благодарственные письма: им очень нравилось купаться, видеть коней, а еще нравилось, что все кругом верующие. Некоторые, правда, просят родителей взять их отсюда, но у родителей чаще всего нет ни времени, ни денег, чтобы обеспечить им нормальное лето. Игнатий настаивает, чтобы забирали только тех, кто уж совсем отравляет жизнь окружающим – либо все время ноет, либо ропщет. Неисправимые здесь быстро исправляются – Игнатий строг, существует и своя система наказаний (опять-таки исключительно духовного свойства). Цитирую по лагерному уставу: «Наказание происходит всегда наедине. Допускается угроза крапивой». За громкое бросание ложки на стол полагается истинно сельская кара – ложкой по лбу, но Игнатий лишь дотрагивается ложкой до лба проштрафившегося, чисто символически. Строгость местных нравов испытал на себе и я: не смог доесть второе (картошка с капустой, политая постным маслом). Игнатий посмотрел неодобрительно:

– Эта пища благословлена. Не выбрасывать же!

– Вот, если вам нравится, то остановитесь тут. Но если хотите, у меня полно свободных комнат… Обычно в них мои родственники останавливаются, однако ни у кого нет «постоянной», каждый выбирает ту, что свободна.

Доел. Ничего, живой.

– Нет, мне прекрасно подходит эта! – заверила ее Маша.

– И верхнюю пуговицу на рубашке застегните. В армии вы ведь застегивали? Значит, перед полковником приводите себя в порядок, а перед Богом не хотите?

На первый взгляд в доме не было никаких признаков обитания кота. И когда, выйдя из спальни, Маша наткнулась на него, то едва не вскрикнула.

Хотел я сказать, что Бог, по моим представлениям, не должен быть похож на нашего полковника,- да промолчал.

Очень уж хорош собой был, зараза!



Виконт неторопливо шествовал по светлому коридору, переставляя лапы, как будто выступал на параде. Кот оказался огромным, черно-серым, со львиной гривой и длинными кисточками на ушах. Янтарные глаза взглянули на Машу с подозрением: ты, дескать, кто такая и зачем пришла в мой дом? В том, что дом его, котовий, сомневаться не приходилось.

Мы попали в Потеряевку как раз на день Иоакима и Анны, в день рождения батюшки. Его в Потеряевке любят горячо и душевно. Он и в самом деле человек обаятельный и простой, хотя суровый. Явно снисходительнее Игнатия. Утром своего дня рождения копал картошку, пошутил с нами, что как встретит пятьдесят седьмой свой год, так его и проведет. Охотно верю. Вечером, переодевшись в чистое, все собрались у батюшки на праздничную трапезу: каждому досталось по сто грамм «малинового сока» – вкусного напитка, в котором ощущалась примерно восемнадцатиградусная крепость, по праздникам можно; стояли на столе пряники, постный сахар, булочки, чай, из серьезной еды имелись щи и жареная картошка. Разговор шел в основном душеспасительный, сельскохозяйственный – говорилось о преимуществах овцы, о выигрышности ручной дойки в сравнении с машинной и пр.

– Вик, вот ты где! – обрадовалась Ирина и, наклонившись, без видимых усилий сгребла котика в объятия. Виконт уютно устроился у нее на руках, положив одну лапу на плечо хозяйки – видимо, далеко не в первый раз, очень уж органично они смотрелись вместе. О том, что кот может испачкать лапами или обшерстить кремовую блузку, Ирина, казалось, вовсе не думала. – Вот, Маша, знакомьтесь. Это и есть ваш подопечный, мой любимый кот Виконт.

Перед трапезой о. Иоаким тактично отвел меня в комнату и предложил надеть байковую рубашку – тишотки с открытыми руками в Потеряевке не приветствуются. Я послушно надел. Для подпояски (рубашки, согласно Уставу, носятся только навыпуск) именинник предложил мне собственный черный пояс. Я почувствовал себя Путиным в Окинаве, но едва смог свести концы с концами. Батюшка скептически похлопал меня по животу. (От Игнатия я тоже потом выслушал несколько не очень лестных слов о вреде чревоугодия: «Не обидитесь? Ну можно ли иметь такую Мамонну!»)

Виконт посмотрел на гостью скептически.

– Господь создал людей разными, отец Иоаким,- сказал я, подпоясываясь другим поясом.

– Ну, привет, – сказала ему Маша и осторожно поднесла руку к морде. – Давай, знакомься.

Кот, конечно, ладонь тут же принялся обнюхивать.

– Это люди сделали себя разными,- сказал батюшка. И мы пошли к столу. Разговоры во время трапезы были либо общими, либо вообще затихали: обычного для застолья разделения на группы и кружки я не заметил. Четырехлетнего Иосифа поставили на стул, и он, запинаясь, пропел «Многая лета, батюшка, тебе». После стал было читать «Вечер был, сверкали звезды и мороз трещал, шел по улице малютка, посинел и весь дрожал» – но сбился и, смущенно улыбаясь, вернулся к булке.

Маша работала не первый день, а потому ее руки не пахли ничем, для кошек непривлекательным. Наоборот, часто перед встречей со строптивыми пациентами она перекатывала в ладонях кусочки кошачьего корма. И хотя дезинфекция и резиновый запах перчаток все равно отбивали «вкусные» ароматы, коты их чуяли и относились к Маше с доверием.

После трапезы наш хозяин Игорь, фермер, взял гитару; сестры раскрыли рукописные песенники и затянули баптистские гимны («Мы люди широкие, нам нравятся песни и баптистов, и пятидесятников»,- пояснял назавтра Игнатий). Пели они совершенно как на школьных вечерах или подростковых сборищах времен нашей юности – только тексты другие: о кораблях, которые тонут среди бушующих волн,- но тут, конечно, руку помощи протягивает Бог… Впрочем, в стихах Игнатия, которые он сам прочел мне, корабль гибнет – и прав не тот, кто ищет спасения, а тот, кто сидит в каюте и смиренно ждет смерти, полагая в ней главный смысл жизни; это, пожалуй, ближе к истинному христианству, насколько я понимаю. Среди этих песнопений чрезвычайно органично прозвучала старая советская песня «Вы слыхали, как поют дрозды?». Посиделки завершились в десять вечера. Наутро Игнатию (он в празднестве не участвовал, поздравил брата еще утром) доложили, что мы принимали недостаточно активное участие в общем разговоре и вообще, кажется, не прониклись.

Вот и Виконт проявил милость. Обнюхав руку девушки, он внезапно сильно ударился об Машину ладонь лбом – потерся, значит.



– Я же говорила, он дружелюбный, – обрадованно сказала Ирина. – Ну, Вик, иди бегай. Потом приходи с нами обедать.

Она спустила кота с рук, и тот, еще раз оглянувшись на Машу (ее посетило ощущение, будто ее просканировали), начал спускаться по лестнице в холл. Гигантский черный хвост реял, как султан на голове лошади.

Вера Федоровна – врач-фтизиатр, жила в новосибирском Академгородке, муж ее – строитель – возводил местный Дом ученых и Торговый центр. Пять лет назад он попал в жестокую автомобильную аварию, лишился движения и речи. Денег на лекарства не хватало, отлучиться от мужа нельзя было даже на секунду. И она приняла решение, которого не поняли ни ее дети, ни друзья: поехала из цивилизованного Новосибирска в глухую Потеряевку. С Игнатием ее познакомили на съезде любителей бега в Барнауле (очень многие вообще пришли в церковь через оккультизм, а к нему – через всякого рода целительство, оздоровительные практики, порфирьевцев и пр.: нормальный, хотя и кривой путь к Богу советского интеллигента).

После знакомства с самым важным обитателем дома Машу познакомили с менее важными. То бишь – с прислугой, или, как предпочитала называть их Ирина, помощниками по дому.

– Вера Федоровна, вы не скучаете по Академу? Это же совершенно райское место…

– Сейчас уже нет. Ученые разъехались, богатые наехали, элитные дома строят…

Повариха Калерия Яковлевна (язык сломаешь выговаривать), владычица суперсовременной кухни, набитой сковородками, венчиками и разделочными досками, опровергала все стереотипы. Маша ожидала увидеть плотно сбитую низенькую женщину, обожающую пробовать готовящееся и тайком подкармливающую всех в доме (этакий аналог бабушки в доме без бабушки), однако все ее представления разбились о Калерию. Она была тощая, лет семидесяти, с очень короткой стрижкой. Седой «ежик» заворожил Машу, а еще больше заворожила скорость, с которой Калерия перемещалась по кухне. Мелькали ножи, взбивалки, возникла и куда-то исчезла чистилка для картошки… Казалось, у Калерии минимум четыре руки, как у Шивы.

– Но здесь такой жесткий Устав!

– Я врач и понимаю, что медицина – дело жесткое. Зайдите в операционную – ведь страшно смотреть! А это во благо. Так же и в духовной жизни…

– Обед будет готов через полчаса, Ирина Валерьевна, – доложила повариха. – Что-то еще нужно?

– Нет, все, как договорились, – сказала хозяйка и прикрыла дверь кухни.

…Петр жил в Казахстане с женой и тремя детьми, работал электриком. До распада СССР национальных конфликтов не помнит. После – началось то самое национальное чванство, которому русские долго не находили объяснений: те, кто вчера еще мирно с ними здоровался, одалживал до зарплаты и стоял в одних очередях, теперь в этих очередях оттесняли их в хвост, а потом и вовсе начали заявляться с наглыми просьбами: продай дом, все равно тебе здесь не жить. Цену называли бросовую.

Маша с уважением произнесла:

– Не продам,- сказал Петр.

– Видно, что профессионал.

– Так за бутылку кефира отдашь,- сказал сосед, поглядывая на веселую, разрумянившуюся дочь Петра: пятнадцатилетняя девочка только что вернулась из музыкальной школы.- Нам ваши дочери нравятся.

– У Калерии тяжелая судьба, – словно нехотя сказала Ирина. – Если вкратце, чтобы вы знали и случайно не сказали чего лишнего… Она родилась на зоне. Ее мать сидела за кражу. Вышла – ребенка бросила. Усыновил ее один из охранников, жили бедно… Потом Калерия подросла и стала работать поваром, тоже на зоне. Сами понимаете, какое там окружение. Первое замужество не сложилось, во втором – ребенок умер… Она тогда бросила все, уехала в Москву, тут вышла замуж в третий раз. И на сей раз – счастливо. Ее муж – наш сторож, а раньше всю жизнь работал на производстве. Теперь присматривает за домом и садом. Охранника, как на воротах, у меня нет, Геннадий Иванович вполне справляется.

На другой день жена отправила дочь в Омск, а через неделю они уехали сами. Податься было некуда – знали про Игнатия, поехали к нему. Построиться Петру помогли сыновья: дом небольшой, саманный, крыша деревянная. Купили свиней. Петр, однако, от сельскохозяйственной работы детей освободил – отправил в Омск учиться на строителей. Игнатий не одобрял, ссылался на Писание, но Петр – тоже православный со стажем, только принадлежит к РПЦ (оттого и на потеряевские службы не ходит). Он нашел ответный пример: апостол Павел был образованнее Петра, оттого и оставил куда больше драгоценных посланий. Так что учеба юности не во вред.

Сторож, по совместительству садовник, нашелся в самом центре огромной клумбы. Он тщательно и любовно распределял в жирной земле саженцы бархатцев. Бутоны были еще скукоженные, брезгливо сжатые, будто старушечьи губы, однако садовник не обращал на недовольство саженцев никакого внимания. Распустятся, куда денутся…

– Я привык,- говорит Петр.- Но только сельскохозяйственный труд все равно никогда не полюблю так, как свою профессию. Здесь сколько ни вкалывай – все мало, результатов не видишь… Вся работа в конечном итоге – на прокорм. Нет, я в Лобню уеду. Уже и место нашел, обещали взять…

– Геннадий Иванович, – окликнула его Ирина, – познакомьтесь, это Мария, ветврач. Она будет присматривать за Виконтом.

Сторож поднялся, отряхнул земляные ладони и протянул руку Маше, улыбаясь щербатым ртом:

…Трое ангелоподобных детей играют у калитки (потеряевские дети вообще играют почти бесшумно; игрушки – пустая молочная бутылка, бумажки, щепочки). Их мать – Марина, гречанка. Они с мужем жили в Казахстане, куда в сорок восьмом году всех греков выслали по приказу Сталина (дивное место в конце сороковых был этот Казахстан! Интернационал – от греков до поволжских немцев, элита отечественной культуры – битком набитый Степлаг…). С началом перестройки вся родня уехала в Грецию, Мария не захотела, в Казахстане для неказахов работы не стало; будучи заочно знакома с Игнатием и его проповедями, она решилась вместе с мужем Дмитрием ехать в Потеряевку. Ей я задавал те же вопросы, что и всем,- без особенной, впрочем, надежды на сколько-нибудь отличающийся ответ: не бывает ли скучно? не хочется ли разнообразия?

– Здрасьте… Вы, главное, Машенька… ох, простите, Мария, следите, чтобы он в кротовьи норы не лез. Мы травим кротов, вот потому и не надо, чтоб Виконт эту гадость сжевал. Нор у нас не много, но кот любопытный…

– Да когда же мне скучать? Весь день в работе: огород, шитье, консервирование, за детьми присмотреть – у нас их пятеро…

Маша обычно терпеть не могла, когда ее сразу называли уменьшительно-ласкательным именем, однако Геннадию Ивановичу простила все и сразу.

– А как вы будете защищаться в случае чего? Мало ли, нападут… Оружия не держите?

Он был такой же тощий, как жена, разве что в плечах пошире, и руки у него оказались рабочие: мозолистые, крепкие, а улыбка – на пол-лица, словно у Чеширского кота.

После этого вопроса она замыкается мгновенно:

– Нас Бог хранит. Все наше оружие – молитва. А если Господь не сбережет – тогда и оружие не поможет. И вообще,- добавляет она после паузы,- главное в жизни – труд. Мой муж очень трудолюбивый. Я горжусь им.

После заверений, что кротов копать Виконту никто не даст, Ирина и Маша переместились в столовую, совмещенную с гостиной.

Домоправительница в этот день отсутствовала, у нее был выходной, так что знакомство с ней должно было состояться завтра.

Вызов, прозвучавший в этих словах, меня попервости озадачил. Уже потом я узнал, что Марина после нашего разговора пошла к Игнатию Тихоновичу: что за человек, похож на цыгана, задает вопросы, ничего не записывает… Может, преступник беглый? Надо бы его как следует проверить… В результате на следующий день все наши данные – удостоверенческие, командировочные и паспортные – подробно переписали по второму разу. Случилось это как раз перед двухчасовой церковной службой, проводившейся в том самом потеряевском клубе, переоборудованном под храм. Как положено в Потеряевке всем мужчинам, я стоял справа от алтаря и время от времени взглядывал на Марину, стоявшую слева,- Марину, чьи дети так меня умилили, Марину, заподозрившую во мне бандита: лицо ее было сурово, губы сжаты, глаза горели священным огнем высшей правоты, и я впервые осознал роковую разницу между древними и новыми греками. Хотя, может быть, не стоит валить на время вину пространства – дело в том, что жители Потеряевки большую часть своих жизней прожили в непримиримейшей стране, где всякая поблажка человеческому в себе рассматривалась как предательство? Не зря Игнатий Тихонович на подковыристый вопрос об экстремизме на одном из своих занятий ответил:

Маша млела от простого и элегантного уюта, окружавшего ее со всех сторон. В столовой стоял большой круглый стол, рядом с ним – удобные стулья из светлого дерева, а нависавшая лампа в кружевном абажуре навевала мысли о долгих дачных разговорах, рубиновом чае в тонкостенном фарфоре и пышных ватрушках только что из духовки…

– Мы исказили смысл прекрасного слова «экстремизм». Изначально оно означает стремление к крайностям, желание во всем идти до конца. В этом смысле я экстремист, потому что не терплю никакой половинчатости и горжусь, когда меня называют фанатиком.

Молчаливая повариха принесла легкие закуски, сок, минеральную воду и испарилась.



Ирина между тем продолжила вводить Машу в курс дела:

Проще всего сказать: да ладно, они ведь никому не мешают. Ну, собрались шестьдесят человек, ну, стали даже, положим, приглашать к себе пятьдесят или хоть сто человек детей каждое лето,- ведь не мешают они никому, не занимаются тотальной пропагандой – наоборот, закрываются… Ну и пусть себе стоит это село уникальным опытом, из которого нельзя делать далеко идущие выводы!

– Домоправительница у меня без такой истории, как у Калерии, но тоже личность своеобразная. Работала в школе, где и я, в свое время, завучем была. Детей, мужа нет, зарплата мизерная… Но школьников, как ни странно, она любила, организовать умела. А потом пришло новое начальство и ее вместе со всем «старым составом» выперло. Я узнала о случившемся и пригласила Валентину Матвеевну к себе. Что это за жизнь – в крохотной однушке на окраине города? А тут и командовать можно, как она привыкла, и живется хорошо, просторно.

Нет, не в том опять-таки дело, что Игнатий Лапкин – активный проповедник и церковный писатель, что он читает несколько лекционных курсов, что проповеди его слушаются в главных университетах края, в том числе в знаменитом Новосибирском… Просто из потеряевской эпопеи можно сделать некоторые крайне неутешительные для общества выводы – или по крайней мере задать пугающие вопросы. Да, это сбывшаяся солженицынская утопия. Но ведь это и сбывшаяся столь же детально антиутопия Петрушевской, ее дословно воспроизведенные «Новые Робинзоны»: что для одного мечта, для другого кошмар.

– Вы работали учительницей в школе? – не смогла скрыть удивления Маша. Как-то не вязался у нее образ Ирины с обычной средней школой, измазанными мелом старыми досками и жидким столовским супом.

Неужели возродить русскую деревню возможно только при помощи беспрецедентно жесткой церковной общины, в которой регламентировано все – от формы одежды до распорядка дня? Неужели никак иначе эта деревня не поднимется – тут же погрязнет в пьянстве, раздолбайстве и разврате? И неужели знаменитая наша духовность пребывает ныне в столь хрупком и зыбком состоянии, что для поддержания ей нужны лошадиные дозы дисциплины, подъемы в пять утра, безмолвие за столом, чуть ли не круглосуточная грязная и черная работа, подозрительность ко всем новым людям, строжайшая фильтрация допущенных, доносительство? Неужели монастырь – единственная гарантия от развала и разврата? Или мы и впрямь уже полагаем, что спасение возможно только за каменной стеной, в ненависти к миру и отрицании его? Но тогда у страны действительно нет ни одного шанса. Чем такая духовность – лучше уж… молчу, молчу.

– Ага, – выразилась хозяйка по-молодежному, – типа того. Я коренная москвичка, только родители рано умерли, воспитывала меня бабушка. Вот кто был училкой до мозга костей! И меня заставила на педагогический поступить. Я всегда любила читать, так что стала учительницей русского и литературы. К детям относилась ровно, потом замуж вышла, со своими не сложилось, но… У меня муж оказался очень деятельный. Говорит, уходи из школы, будем свой бизнес поднимать. А, чтоб вы понимали, Маша, это же были девяностые! Я не знаю, как они ощущались в вашем родном городе – наверное, примерно так же, как тут, только народу поменьше. Мы и «челноками» ездили, и колготки на холоде продавали, и чуть в колбасный бизнес не сунулись, да судьба уберегла – там все было совсем жестоко, на колбасу могли пустить в прямом смысле! Потом мой муж одним из первых сообразил, что грядет компьютерная эра, и решил рискнуть. Мы вложились, привезли из-за границы первые компьютеры, оргтехнику… Оборудовали офисы другим бизнесменам, неважно, чем они там занимались.

Ирина усмехнулась.

Главное, что здесь ощущается с первых шагов,- сокращение, страшная редукция жизни. Это, может быть, и спасение души, но спасение ценой бегства, отказа от любых соблазнов – ценой запрета, а не в результате внутреннего роста. Может быть, это более результативно, но, как хотите, стоит дешевле. Это жизнь почти без творчества (некогда и незачем, и вообще все это один соблазн), без праздности, без любовных увлечений (сама мысль об измене или просто привязанности вне брака вызывает ужас). Без общения с новыми людьми. Без путешествий, кроме как в Барнаул. Без удобств. Без денег – ибо деньги служат только для закупок (чаще всего коллективных) нужной по хозяйству вещи. Жизнь без лишних мыслей, лишних сомнений и борений,- без всего, что, простите за банальность, делает нас людьми. Как же надо было отравиться свободой, чтобы так бежать от свободы собственного духа – и восхищаться этим бегством, как авторы восторженных публикаций?! Неужели праведна только жизнь, основанная на запрете – хотя бы и добровольно принятом? Или Лапкина, как и Солженицына, отличает от злейших его врагов, большевиков, только религиозность да еще большая последовательность? Впрочем, нетоталитарных борцов с тоталитаризмом – не бывает. Без фанатизма в нашем аморфном мире и пылинки не сдвинешь. Может, потому и власть наша так крепка, что оппоненты ее для слабого, робкого обывателя еще страшнее…

– Нам повезло. Мы просто поставляли технику, не занимались компьютерной безопасностью, муж категорически отказывался это делать. Считал, что знать пароли от бандитских офисов – дело гиблое. Продали, поставили – дальше не наша забота, вызывайте других специалистов и настройщиков. И нас не трогали. Потом стало поспокойнее, открыли один салон, второй… Сейчас их у меня пятьдесят три, в разных городах России. Муж умер четыре года назад, онкология. Я наняла управляющего, давний друг, очень честный, он за всем следит. А я теперь наслаждаюсь жизнью «после работы». И кота вот завела, чтоб не так скучно было. Хотя племянники… с ними скучно не бывает.

Она прислушалась.

Но ведь детям когда-то уходить отсюда в мир. А детей в Потеряевке сравнительно много…

За приоткрытым окном послышался шорох шин, хлопнула дверца автомобиля.

Счастливы ли жители общины? Когда задаешь им такой вопрос – они замыкаются, ответы предсказуемы. Да, счастливы. Да, труд не утомляет. По комфорту не скучаем и удобств не хотим. А по большому счету – не для счастья ведь это все затевалось; есть люди, которые полагают, что счастье – вовсе не главное на свете. Цель Потеряевки, как сказано в ее Уставе,- «возрождение жизни на старинных, православных, благочестивых, исконно русских основаниях». А к исконно русским основаниям счастье имеет довольно касательное отношение.

Ирина кивнула:

Но удовлетворение, самоуважение потеряевцев во многом базируется на том, что внешний мир лежит во зле. Без этого убеждения не стоило бы сюда переселяться.

– Вот и Егор. Сейчас я вас познакомлю.

– Три врага у меня,- говорит Лапкин.- Первый – я сам, каждое утро в зеркале этого врага вижу. Второй – окружающий погубительный мир. И третий – Сатана.

Глава 3

Это-то убеждение – «мы живем праведно, а мир лежит во зле» – представляется мне не то чтобы неплодотворным, а каким-то подозрительно высокомерным, нехристианским по духу. Не зря Потеряевку так полюбили наши оппозиционеры с их откровенно сектантским сознанием. В том числе – постоянный автор «Новой» и «Общей» газет Эльвира Горюхина.

Мужчина, который вошел в столовую, в первый момент показался Маше не очень приятным. Может, дело было в том, что темноволосые люди, да еще и заросшие щетиной, как-то ее настораживали. Черты лица у незнакомца оказались резкими, будто ленивый скульптор тесал: тут удар, там удар, сгодится! Такое «советское» лицо гранитного памятника.

Статья Горюхиной, которая и позвала меня сюда,- отдельная тема. Я давно не читал столь страшного текста. Автор на полном серьезе уверяет, что после посещения Потеряевки (на деле они были неоднократными) горюхинское мировоззрение претерпело серьезные сдвиги. Так, для автора уже не так очевидна необходимость женского равноправия. И воспитание детей, кажется Горюхиной, хорошо бы осуществлять на потеряевских основаниях – чтобы послушание постепенно пробудило в человеке высшую духовную свободу. «Прими правила, и ты будешь свободен»,- говорит Горюхиной десятилетняя девочка из лагеря-стана. Ну, не знаю. Если бы моя десятилетняя дочь сказала мне что-то подобное, я бы никогда себе не простил. Ибо это логика тюрьмы, а не свободы, гордыни, а не любви.

– Привет, тетя, – сказал «памятник» глубоким бархатным голосом, тут же разрушившим первое впечатление. – Чаи гоняем посреди дня?

Главное же – это именно умиление наших оппозиционных публицистов перед всеми, кто сбежал из этого греховного, порочного мира! Ох уж эти мне учителя-новаторы, сплачивающие детей сознанием их избранности – и тотальной враждебностью к миру, лежащему во грехе! То, что восторженно-сусальную, полную фальшивого умиления статью о лапкинской теократии написала именно Горюхина, педагог-новатор и несколько истероидный публицист,- для меня неудивительно. Вся наша оппозиция делается постепенно насквозь сектантской, ненавидя всякого, кто приходит во власть, отказываясь подавать руку любому, кто к этой власти лоялен или, не дай Бог, с ней сотрудничает. Зато свои духовные авторитеты для этой оппозиции непогрешимы. Полно у нее и своих святых, невинно замученных, неправедно изгнанных… С точки зрения современного либерала, живой – уже преступен. Вот чтить мертвых, кликушествовать по мертвым тут умеют прекрасно. Оттого-то любой успех и комфорт на вкус этой оппозиции греховен, а всякое самоистязание, даже бесцельное и бессмысленное, выглядит спасением души.

И чмокнул Ирину в гладкую щеку.

– Сейчас и чай будет, – легко согласилась хозяйка. – Калерия пирог испекла… Егор, познакомься, это Мария Троицкая. Будет присматривать за нашим Виконтом три недели.

Помогайте Потеряевке, хвалите, шлите одежду или деньги – ради Бога, это ваше дело. Но не умиляйтесь вы, не пропагандируйте! Ибо если в сегодняшней России можно спастись, только возненавидев мир и укрывшись от него в церковной общине,- это не надежда для несчастного нашего Отечества, а самый страшный приговор ему. Лично я при виде потеряевцев испытываю прежде всего сострадание и жгучий стыд за то, что не сумел сделать этот мир хоть чуть более комфортным для них.

– Помню, ты говорила.

После появления «истории села Горюхиной» – апологетического материала в «Общей газете» под названием «Надежда не постыжает» – в нее потоком пошли письма, отзываются и на сайте «ОГ»: «Хочу в Потеряевку!» Лично мне, однако, не кажется, что Потеряевка будет расти и достигнет установленного Игнатием уровня в 120-150 домов. Думаю, правила будут все ужесточаться – такова натура Игнатия. И не внешний мир, а внутренняя строгость рано или поздно раздавит общину – как, увы, бывает всегда, ибо последовательный отказ от всех земных соблазнов кончается отказом от жизни как главного источника опасности. А может быть, я и ошибаюсь. Хочу ли ошибиться? Не знаю.

Мужчина просканировал Машу взглядом, справившись не хуже, чем кот, и протянул руку:



– Егор, по фамилии Макаров. Как пистолет. Добро пожаловать. Тетя Ира говорила мне, что вы ветеринарный врач.

– Обязательно позвоните, когда приедете,- говорит Игнатий Лапкин на прощанье.- Мы же будем за вас молиться. Мы должны знать, доехали ли вы, дошла ли молитва. Ну, с Богом. Ждем доброй весточки.

– Да, так и есть, – кивнула Маша.

– И как, не надоедает много лет тискать котов?

Он снимает старую черную вельветовую кепку, с которой никогда не расстается, и долго машет вслед. Телега подпрыгивает, лошадь трусит неспешно. На станцию везут нас, жену и сестру Игнатия, еще одну девушку из общины – и частого гостя Потеряевки, барнаульского художника, который тут же принимается спорить с нами о том, возможно ли спасение вне церкви.

– А вам бы надоело?

– А лично я,- говорит фотограф Бурлак,- знал множество людей, которые вообще в Бога не верили и вели себя вполне прилично…

– Не-а. – Егор уселся на стул и вытянул длинные ноги. – Я сам кошатник. Виконт, кис-кис! Где ты, исчадие ада? Иди сюда!

– Да как же можно не верить!- с недоумением замечает девушка в низко повязанном платке.- Достаточно на небо взглянуть!

Но мейн-кун где-то пропадал и на зов не явился.

Эх, девушка милая, если бы все было так просто. В небе можно увидеть много всякого, и каждый видит свое. Там плывут облака, летают ангелы, космонавты, бомбардировщики, шмели, ястребы, голуби. Даже цвет его двое видят по-разному.

– Едой запахнет – придет, – предсказал Егор. – О чем вы тут секретничаете?



– Я рассказываю Маше, откуда у меня взялись дом и кот, – засмеялась Ирина.

2000 год

– А, семейные летописи! Меня уже сдала?

Дмитрий Быков

– Пока не успела.

Ирина обратилась к Маше:

Духовидец

– Егор у нас очень известный ай-ти-специалист. Занимается какими-то проектами. Я в этом ничего не понимаю…

Если бы Царапкин жил в Штатах, он был бы национальной гордостью. Картины его украшали бы офисы первых лиц государства и альбомы репродукций вручались бы почетным гостям. И американцы, гордящиеся каждым достижением соотечественника, как собственным,- подмигивали бы приезжим: вон как, у нас-то! Нигде в мире такого быть не может, а у нас – запросто. Чтобы безногие плясали – было, чтобы глухие музыку писали – тоже. Но чтобы слепой рисовал – это только у нас.

– Проджект менеджмент? – проявила осведомленность Маша.

– О, вы слышали эти слова! – восхитился Егор. – Да, именно этим.

Но вот как раз у них-то ничего подобного нет, а потому единственный в мире слепой художник живет себе близ метро «Автозаводская» в Москве и продает свои работы – исполненные на больших листах технической бумаги с перфорацией – по пятьсот рублей. Ну, если поторговаться, то по четыреста. Была у него одна маленькая выставка, но скоро, может, сделают большую, в Центральном доме работников искусств. И иногда я думаю даже, что это царапкинская удача – родиться в России. За границей его бы, конечно, раскрутили по-страшному, зато и напоминали бы на каждом шагу: инвалид, инвалид! Все мы знаем эту политкорректную практику: на каждом шагу стараются внушить инвалиду, что он такой же, как все, что все его любят, такого полноправного члена общества… и всем этим фарисейством постоянно дают понять: да нет же, ты не такой, это просто мы такие прекрасные! А так – живет себе здоровый мужик Сергей Царапкин, 39 лет от роду, зарабатывает массажем, играет в театре главные роли, по специальности является историком, рисует пейзажи и портреты, потихоньку их продает постоянным клиентам по массажу. Начинается даже в московских артистических кругах некоторая на него мода, потому что техника уж очень своеобразная. Особенной популярностью пользуются его эротические рисунки и скульптуры. Одну из них, не очень приличную, он не продает, а показывает только после долгих уговоров. Называется «Леший и русалка»: выдолблена из огромного цельного пня. Апофеоз жизнерадостного язычества. У русалки вот такие, у лешего вот такой.

Ирина вмешалась:

– У него тоже компания, так что у нас есть совместные дела. Вернее, у Егора с Кириллом – это мой управляющий. Я в это уже не вникаю.

В свободное время он в походы ходит. Когда вы читаете этот номер газеты, он уже на Селигере. Отбирает там интересные древесные корни для новых работ и купается. Никаких тебе грантов, дотаций и программ государственного вспомоществования. Расслабляться особо некогда. Никто и ничто не напоминает ему, что у него зрения по 0,02 процента на каждом глазу, что он инвалид первой группы и видит вокруг себя не фигуры, не лица, не буквы, а размытые пятна разной величины. Цветов он не различает вовсе.

– Тетя немного скромничает, – доверительно сообщил Егор Маше. – Она по-прежнему в курсе дел, однако предпочитает создавать впечатление, будто живет, как пушкинская героиня – в окружении лесов, полей…

О Царапкине я узнал из «Времечка». Сюжет про него снял наш корреспондент Роман Побединский. Я не поверил и пошел выводить Побединского на чистую воду.

– И котов, – не удержалась Маша.

– Угу, – весело блеснул глазами Егор. – Кот, правда, один, зато какой. Десятка стоит!

– Нет, друг мой, вы уж признайтесь, что это мухлеж.

Тут появилась Калерия, принесшая суп, и разговор свелся к кулинарным талантам поварихи и общей светской болтовне.

– Клянусь чем хотите.

Виконт объявился, когда подали второе – телячью ногу в розмарине. Вошел в столовую, презрительно повел хвостом, вскочил на свободный стул и замер.

– Я понимаю, конечно: сенсация и все такое…

Кот был настолько велик, что над столом не уши торчали, как у обычных кошачьих, а вся лобастая башка.

– Ну, сходите к нему сами,- обиделся Побединский.

– Какая у него «коробка» выдающаяся, – с нежностью произнесла Маша, разглядывая Виконта.

Царапкин оказался жутко занятым человеком. С утра у него был сеанс массажа (клиентов он принимает на дому), потом очередная репетиция (Боярский в «Закате» Бабеля, трудная характерная роль), вечером спектакль в том же театре (Сатин в «На дне»), а назавтра он идет в кружок бального танца. Так что принять он меня может в строго определенное время, хотя очень будет рад познакомиться.

Егор вопросительно приподнял брови:

Точно мухлеж, понял я. Инвалид… танцы бальные! Сатин… там одного текста страниц на двадцать! И я пошел разоблачать Побединского.

– Коробка?