— Вы позвонили в компанию «Поко Репро». Сейчас никого нет на месте. Пожалуйста, оставьте свое имя и номер телефона, и мы с вами свяжемся.
ВНИМАНИЕ! Всмотрись в меня! Лучше всматривайся! Хоть раз в жизни покажи, на что способна! Стоишь тут, как жирный черный нуль на Пути Любви. Ну, смотри же! Смотри!
Около полуночи я отвез хозяев домой, а затем, вместо того чтобы поставить машину в гараж, поехал к себе, снял комбинезон, надел синий выходной костюм и, не торопясь, отправился, как было условлено, на виа Венето. Джорджо ждал меня в баре с двумя приезжими из Южной Америки, его клиентами в эту ночь: перезрелой дамой с черными, видимо крашеными, волосами, увядшим размалеванным лицом и голубыми бесноватыми глазами, и мужчиной намного моложе ее, с гладким, нагловатым лицом, непроницаемым, как у манекена. Вы знаете Джордже? Когда я встретил его в первый раз, он был еще мальчишкой с ангельским личиком, белокурый и розовый. Было это во времена высадки союзников. В эти дни, когда дула трамонтана, Джордже в спортивной куртке и военных брюках бегал вприпрыжку взад и вперед по тротуару у фонтана Тритоне, нашептывая прохожим: «Америка». Вот так, немножко на «Америке», немножко на других вещах, он научился болтать по-английски, а потом, когда союзники ушли, стал в качестве гида показывать туристам, как он сам говорил, днем — памятники, а ночью — дансинги все в том же районе Тритоне и виа Венето. Конечно, он приоделся: теперь он ходил в плаще с капюшоном, из тех, что появились у нас после высадки союзников, в узеньких брюках, в ботинках с медными пряжками. Но зато он очень подурнел и уже не был похож на ангелочка, как в дни черной биржи; на лбу и висках появились залысины, голубые глаза стали какими-то стеклянными, лицо осунулось и посерело, а чересчур красные губы кривились улыбкой, в которой было что-то тупое и жестокое. Джордже представил меня чете иностранцев как своего друга, и те сразу же заговорили со мной как они думали, по-итальянски, а на самом деле на чистейшем испанском языке. Джордже, видимо, был чем-то недоволен. Он сказал мне вполголоса, что эти двое помешались на подозрительных заведениях, посещаемых преступниками, а в Риме таких притонов нет, и он не знает, как им угодить.
Потом то же самое повторили на испанском.
— С Рождеством, сэр! — толстуха протягивала ему сдачу.
Действительно, дама, смеясь, сказала мне на своем скорее испанском, чем итальянском языке, что Джорджо нелюбезен и не умеет быть хорошим гидом: они хотят пойти в какой-нибудь кабачок, где собираются пистолерос, а он артачится. Я спросил, что это за чертовщина — пистолерос, и Джорджо с досадой пояснил, что пистолерос — это убийцы, воры, взломщики и тому подобные субъекты, которые в городах Южной Америки собираются вместе со своими дамами в определенных заведениях, чтобы тихо и мирно подготовить какое-нибудь дельце.
— Эдвард Линч, — сказал Паркер и назвал номер телефона в мотеле и номер комнаты.
— И вам того же, — пожимая плечами, отозвался Сонеджи.
Тогда я решительно сказал:
Он снова уткнулся в справочник и принялся изучать список местных ресторанов, но не успел выбрать, как раздался звонок. Видимо, Юлиус Норте все-таки был на месте и отслеживал поступающие звонки.
— В Риме нет пистолерос… В Риме есть папа, и все римляне — добрые отцы семейств… Понятно?
— Мистер Линч?
Отъезжая от блистающего огнями поста, он размышлял об этой толстой черной тетке с круглой, как воздушный шар, головой, которая с улыбкой поздравляла его. Все идет к тому, что эти надувные улыбчивые головы скоро наводнят всю страну. Это будет похлеще, чем в «Нашествии охотников за телами»! Такой наворот с ума сведет — лучше об этом не думать. Страна Веселых Надувных Голов! Он обожал Стивена Кинга, которого считал Великим Предсказателем, и сейчас возмечтал, чтобы Кинг написал обо всех улыбающихся дураках Америки. Он уже мысленно видел суперобложку очередного бестселлера под названием «Надувные Головы».
Дама спросила, уставившись на меня своими наэлектризованными глазищами:
— Да.
Через сорок минут Сонеджи свернул на своем испытанном «саабе» с 413-го маршрута в Крисфилд, штат Мэриленд. По грязной разбитой дороге он направлялся к заброшенной ферме. У него есть полное право веселиться — ведь все остались в дураках. Он всех обвел вокруг пальца.
— Нет пистолерос?.. А почему?
— Ваш друг сказал, что вы можете позвонить.
Копы так и не поняли, куда кидаться. Похоже, Сонеджи уже превзошел сам себя в деле Линдбергов. Настало время выдернуть ковер из-под ног всех Надувных Голов!
— Потому что Рим так устроен… без пистолерос.
— Эд Маккей.
Глава 22
— Да, именно он. Где вы?
— Нет пистолерос? — не унималась она, глядя на меня почти с нежностью. — Так-таки нет ни одного?
— Возле аэропорта.
И началось представление! Двадцать шестого декабря в десять тридцать утра в местное подразделение ФБР прибыл срочный курьер, вручивший новое послание от «Сына Линдберга».
— Ни одного.
— Вы хотели бы встретиться сейчас?
Муж спросил:
— Да.
Нас снова собрали в кабинете для экстренных заседаний на втором этаже. Похоже, пришли абсолютно все сотрудники ФБР. Наконец в кабинет влетел специальный агент Билл Томпсон, размахивая оранжево-голубым конвертом, который он принялся вскрывать на глазах у всей группы.
— Что же тогда в Риме люди делают по вечерам?
— Вы знаете, где Падре-Айланд-драйв?
— Похоже, он не намерен нам его прочесть, просто покажет, — тихо проворчал Джеб Клепнер из Секретной службы.
Я отвечал наугад:
Мы с Сэмпсоном стояли рядом с Клепнером и Джеззи Фланаган.
— Что делают? Сидят в тратториях, едят спагетти с мясной подливкой или аббаккио… Ходят в кино… Некоторые ходят на танцы. — Я взглянул на него и, как будто играя на руку Джорджо, добавил с тайной мыслью: — Я знаю одно местечко, где можно потанцевать. Как раз здесь поблизости.
— Не волнуйтесь, едва ли он захочет насладиться этим в одиночку, — возразила Джеззи. Томпсон как раз приготовился к чтению:
— Как оно называется?
— У меня в руках письмо от Гэри Сонеджи. Сначала стоит цифра «один», затем — «десять миллионов». На другой строке цифра «два» и слова: «Мир Диснея: Орландо — Волшебное Королевство». Далее — цифра «три» на строке. Потом: «Парк Плутон 24. Переправиться через Лагуну Семи морей на пароме, а не по монорельсовой дороге. 12.50 пополудни, сегодня. Закончить в час пятнадцать». Последняя строка: «Детектив Алекс Кросс передаст выкуп. Один». И подпись: «Сын Линдберга».
— «Гроты Поппеи».
Подняв глаза, Билл Томпсон тут же оглядел комнату и без труда отыскал меня. Он был, конечно, удивлен, но мое потрясение граничило с шоком. В крови резко подскочил уровень адреналина. За каким чертом я сдался Сонеджи? Откуда он меня знает? Понимает ли, как я жажду схватить его за жабры?
— А там есть пистолерос?
Дались им эти пистолерос! Чтобы не огорчать их, я проронил:
— Найду.
— Он не намерен идти на переговоры, — раздраженно проворчал агент Скорсе. — Воображает, что мы помчимся вручать ему десять миллионов.
— Попадаются… один, а то и двое, как когда.
— Ну что ж, хорошо, — ответил его собеседник и быстро дал четкие указания.
— Ваш друг любезнее вас, — сказала дама, повернувшись к Джорджо. Видите, здесь все же есть заведения с пистолерос… Поедемте, поедемте в «Гроты Поппеи».
— И он абсолютно прав. В конце концов, родители девочки дали ему понять, что готовы заплатить выкуп, — отозвался я.
Последовав им, Паркер очутился в квартале, похожем на любой подобный квартал на юге или востоке Штатов, от Мобила до Лос-Анджелеса. Здесь стояли одноэтажные, оштукатуренные и выкрашенные в бежевый цвет домики, без гаражей или веранд, немного потрепанные, расположенные на маленьких неухоженных участках земли, и на многие мили вокруг не было видно не то что деревца — даже высокого кустарника.
Действительно, Данны поручили нам заплатить безо всяких условий. Сонеджи, видимо, рассчитывал именно на это. Он неспроста выбрал Мэгги Роуз. Но вот почему он выбрал меня?
Мы поднялись и вышли из бара. «Гроты Поппеи» помещались не очень далеко — в подвальчике в районе площади Эзедра. Пока я вел машину, а синьора, сидевшая рядом со мной, продолжала говорить о пистолерос, я готовился к волнующей встрече с Корсиньяной, которую так давно не видел. Я уже думал, что не люблю ее больше, но по тому, как тревожно сжималось сейчас мое сердце, я понял, что чувство еще не умерло. Я не видел ее со времени нашей ссоры — мы поссорились как раз из-за «Гротов Поппеи», где она пела и танцевала: я не хотел, чтобы она там работала. Меня приводила в волнение мысль о том, что я сейчас вновь увижу ее. Даже синьора, видно, заметила это, потому что она вдруг спросила:
Нужное здание располагалось на углу, с навесом для автомобилей, пристроенным сбоку, подальше от перекрестка, и первым сюрпризом стала машина, стоявшая под навесом: блестящая черная «инфинити» с престижным номером, сделанным на заказ. Это авто стоило больше, чем все машины в округе, вместе взятые. Выше звонка на маленькой дощечке виднелась надпись: «Звони и входи».
— Воистину, пути Господни неисповедимы, — бормотал, покачивая головой, стоявший рядышком Сэмпсон.
— Луиджи… вы позволите мне называть вас Луиджи, не правда ли?.. Луиджи, о чем вы думаете, почему вы так рассеяны?
С задней стороны здания ФБР коптились на солнышке с полудюжины машин. Билл Томпсон, Джеззи Фланаган, Клепнер и мы с Сэмпсоном уместились в один седан вместе с деньгами и ценными бумагами. «Детектив Кросс передаст выкуп».
— Ни о чем.
Деньги собрали еще вчера вечером. Провернуть это дело за такой короткий срок было непросто, но «Сити банк» и «Морган Стенли банк» работали сообща. Данны и Джеральд Голдберг — весьма влиятельные люди и всегда добиваются своего. Согласно требованию Сонеджи, мы везли два миллиона долларов наличными, а остальное — в бриллиантах и ценных бумагах. Все уместилось в обычном американском туристическом чемоданчике.
Сейчас Паркер уже кое-что понял. Во-первых, Норте здесь не жил, соответственно, его не волновало, кто войдет в дверь, а во-вторых, он был богаче всех жителей округи.
— Неправда, вы думаете о чем-то, держу пари — о какой-нибудь женщине.
Дорога от центра Майами-Бич до западного аэропорта Опа-Лока заняла около двадцати пяти минут, еще сорок мы пробудем в воздухе, и попадем в Орландо примерно без четверти двенадцать. Времени в обрез.
Но вот и дом в переулке, фонарь, низенькая дверь под черепичным навесом в сельском вкусе — «Гроты Поппеи». Мы спустились вниз по старинной римской лесенке с полуразрушенными плитами и амфорами в освещенных неоном нишах. Синьор-иностранец теперь был, по-видимому, доволен, но заметил:
— Можно нацепить на Кросса какой-нибудь датчик, — услыхал я разговор агента Скорсе с Томпсоном по радио, — например, портативный передатчик. В самолете такой есть.
Он позвонил, как и было сказано, затем толкнул дверь и вошел в гостиную, оборудованную под контору с двумя столами.
— Вы, итальянцы, никак не можете забыть о Римской империи… Всюду ее суете, даже в ночные заведения.
— Джерри, мне это не слишком нравится, — отозвался Томпсон.
Мы подошли к вешалке, помещавшейся под небольшой аркой из ракушечника; отдавая пальто гардеробщице, я ответил:
— И мне, — подхватил я с заднего сиденья, стараясь сдержаться.
Стол у задней стены слева стоял прямо под окном, из которого был виден навес для автомобилей. Стол представлял собой серый металлический прямоугольник, и тип, сидящий за ним, отложил фотоновеллу, которую читал, как только Паркер вошел. Он выглядел как герой телевизионной рекламы рестлинга — длинные засаленные черные волосы, шея шире, чем лоб, черная футболка, облегающая чересчур мускулистое тело. У него были сплющенный нос, тяжелый рот и маленькие темные глазки под сведенными бровями.
— Мы не забываем о Римской империи, потому что мы все те же римляне… Вот в чем дело.
— Подслушивающие устройства исключены. Я все пытался понять, почему Сонеджи остановил выбор на мне. Должен же быть в этом какой-нибудь смысл? Может, он узнал про меня из новостей еще в Вашингтоне? Наверняка у него была веская причина — в этом можно не сомневаться.
Взгляд, брошенный на Паркера, был невыразительным, но при этом выжидающим, как у сторожевого пса.
— В парке полно народу, — ворчал Томпсон, пока мы поднимались на борт «Цессны-310», направляющейся в Орландо. — Ясно, почему он выбрал Диснейленд. В Волшебном Королевстве детей и родителей пруд пруди, он вполне может загримировать Мэгги Роуз.
«Гроты Поппеи» представляют собой анфиладу маленьких зал с низкими потолками, как бы выдвигающихся одна из другой наподобие колен подзорной трубы. В последней и самой просторной из них находится стойка бара, покрытая линолеумом площадка для танцев и подмостки, на которых размещается оркестр. Всюду было накурено; голоса и музыка звучали приглушенно, словно стены были обиты войлоком. Пока мы проходили через залы, я осмотрелся вокруг; народу было мало, человек пять-шесть в каждой зале, и никаких пистолерос: несколько американцев, помолвленные парочки, парни вроде Джорджо, девицы, ищущие клиентов. Но Корсиньяны, которую я боялся увидеть за одним из столиков, здесь не было. Мы расположились в зале со стойкой, как раз напротив микрофона, и нас сразу же окружили официанты. Я спросил, будто невзначай, с притворным равнодушием:
Другой стол, ближе к двери и справа, был намного больше, тщательно изготовленный из красного дерева теплого оттенка, отражающего свет.
— Диснейленд для него особое место, — возразил я. По одной из теорий, которые я заносил в свой блокнот, у Сонеджи было тяжелое детство. Если это и впрямь так, то Диснейленд вызывает у него зависть и гнев, поскольку там находятся благополучные дети с любящими родителями.
— Между прочим, здесь поет девушка по имени Корсиньяна?
Зеленая, обтянутая тканью записная книжка с промокательной бумагой, медная настольная лампа, блестящий настольный письменный набор, семейные фото в кожаных рамках — здесь было все. И у мужчины, сидевшего за столом, тоже все было.
— Мы установили в парке приборы наземного и воздушного наблюдения, — сообщал между тем Скорсе. — Изображение передается на мониторы в вашингтонский Кабинет чрезвычайных происшествий. На всякий случай снимаем Эпкот и Остров Наслаждений — вдруг ему вздумается что-нибудь отколоть в последнюю минуту.
— Корсиньяна?.. Нет, сегодня ее что-то не видно,- услужливо сказал один из официантов.
Он был одет в белую гуйяберу,
[1] которая выгодно подчеркивала его загар, на голове красовался хороший парик каштанового цвета, средней длины и отлично уложенный. У него было гладкое приятное лицо с мягким уклончивым взглядом и следами пластической хирургии, и, когда он поднялся, чтобы поприветствовать гостя, его улыбка явно предназначалась кому-то другому.
Я сразу вообразил себе Кабинет чрезвычайных происшествий в вашингтонском подразделении ФБР на 10-й улице. Небось туда набилось не менее двух десятков важных персон — и у каждого отдельный стол с телемонитором, на который передается изображение Диснейленда. А на общем большом экране каждую секунду мелькает информация о том, сколько агентов находится в данное время в данной точке. Контролируются все входы и выходы, шоссе, погодные условия, количество посетителей, охранников и так далее. Но нет никаких сведений о Гэри Сонеджи и Мэгги Роуз. И все об этом знают.
— Такая очень смуглая девушка с вьющимися волосами, черноглазая, со шрамом на щеке?
— Мистер Линч, — сказал он.
— Наконец-то побываю в Диснейленде! — пошутил один из агентов, и смех оборвал обычную скучную полицейскую беседу. В такой тяжелой ситуации редко удается снять напряжение.
— А, синьорина Тамара, — почтительно сказал хозяин. — Скоро она будет петь… Прислать ее к вам?
— Мистер Норте, — ответил Паркер и закрыл за собой дверь.
Мысль о предстоящей встрече с опасным сумасшедшим и похищенной маленькой девочкой отнюдь не согревала душу, равно как и сознание того, что парк будет полон праздношатающейся публики. Согласно последнему сообщению, там уже набралось порядка семидесяти тысяч человек. А ведь это хороший и, возможно, единственный шанс схватить Сонеджи.
Синьора, казалось, была в нерешительности, но муж вмешался, сказав, что ему было бы приятно предложить выпить рюмочку синьорине Тамаре. Мы заказали вина. Оркестр заиграл самбу, и Джордже поднялся, приглашая синьору на танец. Мы с синьором остались сидеть.
Норте обошел стол, чтобы протянуть сильную, рабочую, явно не тронутую пластикой руку, которая куда более правдиво рассказывала о его происхождении.
Мы примчались к Волшебному Королевству в специальном автофургоне с полицейским эскортом с мигалками и сиренами по свободному аварийному ряду, обходя поток машин, следующий из аэропорта. Пассажиры городского транспорта бурно реагировали на наш пробег, так как понятия не имели, кто мы и зачем несемся на всех парах в Диснейленд. Они вообразили, что какие-то важные шишки вздумали полюбоваться на Микки и Минни.
Паркер пожал ее, и Норте указал на коричневое кожаное кресло, стоящее напротив стола.
И вот появилась Корсиньяна. Она вышла из маленькой двери, которой я прежде не заметил, подошла к микрофону и начала петь. Я внимательно взглянул на нее — да, это была она и вместе с тем не она. Во-первых, она теперь была уже не брюнетка, у нее были рыжие, морковного цвета волосы, а глаза по контрасту казались совсем темными, двумя угольками; и потом она была накрашена, плохо накрашена — над губами были наведены помадой другие губы. На ней была зеленая кофточка с большим вырезом и черная юбка. Единственное, что у нее осталось от той Корсиньяны, которую я прежде знал, это сильные, мускулистые руки с красноватыми, немного пухлыми кистями, руки девушки из народа, рабочие руки. Даже пела теперь она другим голосом: хриплым, грубоватым, с какими-то приглушенными низкими нотами, с претензией на чувствительность. В песенке, которую она пела, припев напоминал вой собаки на луну:
— Присаживайтесь, пожалуйста, мистер Линч, — предложил он. — Скажите, как там наш друг Эд, у него все в порядке?
Бу-бу-бу, ты знаешь, что ты врун,Бу-бу-бу, ты знаешь, что ты врун,Бу-бу-бу, и все ж я не осмелюсь,Бу-бу-бу, сказать я не осмелюсь,Бу-бу-бу, ты настоящий врун.
Через вход 26-А мы въехали на территорию парка и направились к внутренней автостоянке. Уже 12.15 пополудни — прибыли впритык, но Сонеджи не оставил времени на сборы. И все же — почему он выбрал Диснейленд? Может быть, все детство мечтал сюда попасть или здешние зрелища возбуждают его?
— Он мне не докладывал.
Это была идиотская песенка; когда Корсиньяна повторяла «бу-бу-бу», она поднимала руки к вискам, почти касаясь растопыренными пальцами волос, в которые был воткнут красный цветок, и покачивала бедрами и грудью, Я спросил у синьора:
Норте усмехнулся, и они оба уселись по разные стороны стола.
— Вам нравится?
Сторожевой пёс снова уткнулся в свою фотоновеллу.
— Hermosa *, — убежденно ответил он.
— Он вернулся в дело, а?
Для него не составит труда проникнуть в парк, но интересно, как он собирается выбраться оттуда? Вот это — вопрос.
* Хорошо (испан.).
— Наверное, — протянул Паркер, оглядывая комнату.
Я не совсем понял это слово, но промолчал.
Серый промышленный ковролин, несколько бежевых картотек, напротив входа — закрытая внутренняя дверь. Бумажный фирменный календарь и несколько дипломов на стенах.
Глава 23
Корсиньяна пела, пока не кончился танец, тогда Джорджо и синьора вернулись к столику. Хозяин что-то сказал Корсиньяне, и она развинченной походкой, напевая, подошла к нам. Мы представили ее, и она небрежно сказала:
— Вы называете это место «Поко Репро». Что это значит? — спросил он наконец.
Служащие поставили наши автомобили в двадцать четвертом ряду секции Плутона. До парома предстояло добраться в специальном вагончике.
— Привет, Луиджи.
— Типография, — объяснил Норте. — В основном ежедневники, бланки ежегодных отчетов, программы банкетов, больше на испанском, чем на английском, но вам же не это нужно.
— Как ты думаешь, Алекс, почему он позвал именно тебя? Есть соображения на этот счет? — поинтересовался Билл Томпсон, вылезая из машины.
И я ответил:
— Да, не это. Мне нужны документы.
— Может, услыхал обо мне в сводке новостей или прочел в статье, что я — психолог. Непременно спрошу, когда увижу.
— Привет, Корсиньяна.
— Насколько хорошие?
— Ты с ним поспокойнее, — посоветовал Томпсон. — Для нас главное — вернуть девочку.
Потом она села за столик, и наш американец спросил, что она хочет пить. Она, не заставив себя просить, ответила, что хочет виски, и хозяин почтительно подал ей виски. Оркестр заиграл румбу. Я поднялся и пригласил Корсиньяну танцевать. Она согласилась, и мы начали кружиться на площадке. Я тотчас спросил ее:
— Настоящие, чтобы по ним можно было купить машину, оформить кредит. Они мне нужны не навсегда.
— Ясное дело. — Мы оба слегка лукавили. Естественно, мы жаждали заполучить Мэгги Роуз живой и невредимой, но захватить Сонеджи и сжечь его прямо здесь, в Диснейленде…
— Не ожидала увидеть меня, а?
Норте покивал головой. Перед ним на зеленом блокноте лежала толстая золотая ручка. Он повертел ее в пальцах и сказал:
Томпсон положил мне руку на плечо, и меня приятно согрел этот неожиданный дружеский жест. Сэмпсон и Джеззи Фланаган пожелали удачи, их поддержали прочие агенты ФБР. Сэмпсон на минуту отвел меня в сторонку:
Положив в рот жевательную резинку и принимаясь жевать ее, она ответила:
— Настоящие самые дорогие.
— Ну, как ты? Во всеоружии? Помни, что ты не обязан связываться с этим дерьмом.
— Почему же? Сюда может прийти каждый, вход никому не заказан.
— Все отлично, он ничего мне не сделает. Я все-таки слегка разбираюсь в психологии, забыл?
— Да, я знаю, — заверил его Паркер.
— Ну как ты, довольна?
— Да ты, мужик, классный психолог!
— И неважно, на какое время они нужны. Их нельзя продать обратно или даже просто отдать. Как только вы их получите — все, они ваши.
Взяв чемоданчик с выкупом, я забрался в ярко-оранжевый вагончик и отчалил в Волшебное Королевство. Там я надеялся получить Мэгги Роуз в обмен на деньги. Было 12.44 — в запасе оставалось лишь шесть минут.
— Так себе.
Паркер пожал плечами:
Никто не обращал на меня внимания, пока я продвигался вперед в плотной очереди к билетным кассам и турникетам Волшебного Королевства. Сонеджи выбрал самое что ни на есть людное место. Я крепче сжимал ручку чемодана. Мне казалось, что пока выкуп со мной, есть хоть какая-то гарантия заполучить назад Мэгги Роуз. Решится ли он привести девочку с собой? Здесь ли он или просто проверяет нас? Сейчас всякое возможно.
— Хорошо.
Она избегала смотреть на меня и, жуя резинку, отворачивалась. Я толкнул ее в бок:
В парке сновала беспечная жизнерадостная толпа. Сюда приезжали целыми семьями отдохнуть и повеселиться. Из громкоговорителя лился приятный баритон: «Держите детей за руку, не оставляйте личные вещи. Желаем хорошо провести время в Волшебном Королевстве». Даже при самом сильном напряжении невозможно было не поддаться очарованию волшебной страны. Все кругом дышало покоем и свежестью, невольно погружая в атмосферу детства и защищенности, что мне было совершенно ни к чему.
— Вас интересует прошлое этих документов?
— Эй, смотри на меня.
— Главное, чтобы на это имя не были заведены дела.
У входа детей приветствовали Микки Маус, Глупыш и Белоснежка. Парк был тщательно прибран. Из спрятанных в кустах микрофонов доносился гимн «Янки Дудль». Я ощущал биение сердца под легкой футболкой — впервые я остался без прикрытия. Здесь, на территории Волшебного Королевства, мне придется полагаться только на самого себя.
— Ну, — произнесла она, поворачиваясь ко мне лицом.
— Это само собой разумеется. — Норте подумал, глядя в окно, и добавил: — Номера социального страхования не будет, это нереально. Я не могу достать законный номер, который работал бы в системе.
Я вытер о брюки вспотевшие ладони. Рядом Микки Маус пожимал посетителям руки. Бред какой-то! Стоя в густой тени здания касс, я видел паром, напоминавший плавающие по Миссисипи суда. Вдруг рядом оказался мужчина в спортивной куртке и широкополой шляпе. Я не понял, Сонеджи это или нет. Чувство безопасности мгновенно покинуло меня.
— Вот так… А сколько ты зарабатываешь?
— Обойдемся без этого.
— Планы изменились, Алекс. Я отвезу вас к Мэгги Роуз. До сих пор вы вели себя безупречно. Продолжайте в том же духе, и мы доберемся без приключений.
— Двадцать пять тысяч в месяц.
— У меня есть несколько друзей, натурализованные граждане, это подойдет?
Мимо нас прошагала Золушка шести футов ростом. Дети и взрослые восторженно ахали, глядя на нее.
— И ради такой ерунды…
— Мне нужно имя, которое было бы похоже на мое.
— Повернитесь кругом, Алекс. Мы возвращаемся той же самой дорогой, по которой вы прибыли сюда. Возможно, проведем сегодняшний день на пляже — все зависит исключительно от вас, друг мой.
Но она, вдруг оживившись, с задором возразила?
— Да, это я знаю. Вы могли бы стать ирландцем, например?
Он держался абсолютно спокойно и хладнокровно, словно вокруг него витала аура неуязвимости. Он запросто называл меня Алексом. Именно такую линию поведения с самого начала избрал Сонеджи. Мы двинулись в обратном направлении против толпы. Впереди развевались золотые Золушкины кудри. Малышня замирала от восторга при виде ожившей героини любимых мультиков и кинофильмов.
— Возможно.
— Погоди, не спеши… Двадцать пять тысяч в месяц — это твердых… А еще двести лир за каждый бокал виски, которым меня угощают… Потом я играю в кости с клиентами, получается кругленькая сумма. — Она сунула руку в карман, вытащила кости и показала их мне. — Да еще случайные заработки.
— Сначала мне нужно увидеть Мэгги Роуз, — единственное, что я сказал человеку в широкополой шляпе. Может быть, это загримированный Сонеджи? Нужно внимательней присмотреться к нему.
— Много ирландцев переехало в Южную Америку, особенно в девятнадцатом веке, а имена сохранились. Есть Хосе Харриган, Хуан О\'Райли.
— Это что такое?
— Хорошо. Но имейте в виду: если нас попытаются остановить, девочка умрет, — заявил он тоном, не допускающим возражений.
— Я могу стать Хуаном.
— Ну так, всего понемножку.
— Есть имена, которые не так выдают национальность. Например, Оскар, Габриэль, Леон, Виктор.
Тут она заговорила более дружески, почти доверительно:
— Этого не произойдет, — заверил я. — Безопасность девочки — единственное, что нас волнует.
— Хорошо.
— Но все это только трамплин… Я собираюсь перейти в другое заведение, получше этого… Здесь все скряги и жулики… Понимаешь, вместо виски мне в стакан наливают какие-то помои, да еще норовят меня надуть, и если я не запишу себе, что выпила стакан этой бурды, делают вид, что забыли, чтобы не платить… Хозяин, правда, говорит, что если я докажу, что хорошо к нему отношусь, то мы легко поладим… но это дудки…
— И когда бы вы хотели получить документы? — поинтересовался Норте и тут же, не ожидая ответа, сказал: — Это не очень разумный вопрос, ясно, что как можно скорее.
Я надеялся, что обе стороны настроены именно так. Не далее как утром я виделся с Даннами. Они мечтали только об одном: увидеть дочь в целости и сохранности.
Паркер согласился.
— С техасской пропиской?
Пот лил с меня градом. Ничего не поделаешь: температура выше восьмидесяти градусов плюс высокая влажность. Меня беспокоило, что какое-нибудь непредвиденное обстоятельство может все испортить. Мы не готовились производить операцию по захвату в центре парка, в гуще толпы отдыхающих. На всякий случай я предупредил его:
В общем, теперь она чувствовала себя здесь как рыба в воде и говорила легко и свободно. Но мне это было противно. Я оставил ее славной, почти робкой девушкой, а нашел наглой и расчетливой. Она говорила резко и самоуверенно, и было видно, что теперь для нее имеют значение деньги и только деньги. Правда, песенки она пела и прежде, но когда-то она пела их для меня одного, гуляя со мною весной, а теперь и их она продавала, делала из них деньги.
— Да, так лучше, — подтвердил он.
— Послушайте, если фэбээровцы увидят, что мы выходим, к нам могут подойти.
— Ну, — сказал я внезапно, — мне надоело… Пойдем сядем…
— Мне это будет проще всего. Итак, вам нужны водительские права и свидетельство о рождении, а загранпаспорт?
— Надеюсь, этого не произойдет, — покачал он головой. — Это грубейшее нарушение правил.
— Как хочешь.
Кто бы он ни был, его хладнокровие просто поражало. Интересно, не случалось ли ему и раньше проворачивать подобные дела? Мы явно двигались по направлению к оранжевым вагончикам — один из них увезет нас обратно, за пределы парка. Именно в этом и состоит их план?
— Нет, он не нужен.
Мы вернулись к столику, и Корсиньяна сразу же потребовала еще стакан виски, а потом вытащила из кармана кости и предложила американцу сыграть. Синьора уже не обращала внимания на Джордже, своими бесноватыми глазами она следила за мужем. Корсиньяна сыграла и выиграла тысячу лир. И так три раза подряд. Американец достал из кармана деньги, взял руку Корсиньяны, вложил в нее кредитки, потом поцеловал и пригласил Корсиньяну танцевать. Они ушли. Синьора проводила их взглядом, потом сказала мне с досадой:
Мне казалось, что Сонеджи должен быть куда более хрупким, нежели мой спутник. Возможно, здесь играет роль грим и всевозможные накладки. Так он все-таки актер? Я молил Бога, чтобы человек рядом со мной не оказался самозванцем.
— Это заведение мне не нравится… Не уйти ли нам отсюда?
В делах с похищением такое нередко случалось: кто-то мог узнать, чем мы занимаемся во Флориде, связаться с нами под видом Сонеджи и явиться за выкупом.
— Вы меня удивляете. Людям, которым я обычно помогаю, это нужно в первую очередь.
— Федеральное бюро! Руки вверх! — раздался голос. У меня перехватило дыхание. Какого черта? О чем они думают?
Когда танец кончился, американец и Корсиньяна сели на свои места. Потом Корсиньяна подошла к микрофону и запела песенку еще более идиотскую, чем первая. Вернувшись к нашему столику, она заказала себе еще стакан виски и опять стала играть в кости с американцем. Теперь синьора уже настаивала, чтобы мы ушли, но муж не слушал ее и приказал принести вина для всех. Тогда Джорджо пригласил синьору танцевать, и она нехотя согласилась. Не успела синьора отойти, как американец и Корсиньяна начали флиртовать. Придвинувшись к ней, он касался коленями ее колен. Глядя на них, я страдал, но в глубине души был рад этому страданию, потому что хотел окончательно порвать с Корсиньяной, чтобы уже не страдать больше. Наконец американец сказал что-то Корсиньяне на ухо, и она что-то ответила ему тоже на ухо. А потом он вытащил из кармана крупный банковский билет и вложил его в руку Корсиньяны. Вдруг перед столиком появилась синьора и, схватив Корсиньяну за запястье, крикнула:
— Федеральное бюро!
— Мои неприятности местного характера.
На стоянке машин нас окружили с полдюжины вооруженных агентов. Один, с винтовкой, держал на прицеле мужчину в шляпе и, соответственно, меня. Среди них я увидел Томпсона, а ведь он только что уверял меня, что согласен на все — лишь бы вернуть девочку.
Норте засмеялся:
— Разожми руку!
— Уходите! Убирайтесь! — заорал я, теряя соображение. — Ко все чертям! Вон отсюда!
— Хорошо, мистер Линч, думаю, где-то через два дня вы перестанете им быть. Это вам подходит?
Та разжала руку, и бумажка выпала на стол. Корсиньяна вскочила с места и выпалила:
Я еще раз всмотрелся в лицо мужчины в широкополой шляпе. Это не Гэри Сонеджи — теперь я был уверен. Впрочем, сейчас это уже не имело значения — даже если его сфотографировали в Орландо и опознают. Но почему он так спокоен?
— Дорогая синьора, если вы так дорожите вашим мужем, то держите его дома… Я здесь работаю, а не развлекаюсь… Он сказал мне на ухо, что хочет сделать мне подарок за мои песни, и я ответила, пусть делает… Почему это я должна отказываться?
— Да.
— Если я буду арестован, девочка умрет, — заявил он агентам ледяным тоном, глядя на них ничего не выражающими глазами. — Ничто ее не спасет. Я ничего не смогу поделать. И вы тоже. Она умрет.
— Нахалка, кухарка!
— Ну, в общем-то, вы и не были мистером Линчем долго, не так ли? Не обращайте внимания, это не вопрос. Вы принесли фото?
— А сейчас она жива? — Агент Томпсон сделал шаг по направлению к мужчине, еле сдерживая ярость. Он готов был убить его на месте, да и не только он.
Синьора подняла руку и ударила Корсиньяну сначала по одной, а потом по другой щеке.
— Нет.
— Жива. Два часа назад я ее видел. Она была бы свободна, если бы вы все не изгадили. Любите вы это дело… А ну, вон отсюда, убирайтесь, как вам детектив велел! Вон, к чертовой матери!
— Мы сделаем его здесь, — заверил его Норте. — И еще один момент — деньги.
— Как вы докажете, что работаете именно на Сонеджи? — настаивал Томпсон.
Не знаю, что со мной произошло, но эти две пощечины доставили мне такое удовольствие, как будто я сам их дал. Правда, потом, когда я увидел лицо Корсиньяны, красное, униженное, я вдруг представил ее такой, как в те дни, когда мы были помолвлены, и мне стало жаль ее. Между тем прибежали хозяин, официанты, и разъяренная синьора вышла в сопровождении мужа и Джордже. Я подошел к Корсиньяне и, воспользовавшись суматохой, сказал ей вполголоса:
— Я знаю.
— Во-первых, десять миллионов. Во-вторых, Диснейленд: Орландо — Волшебное Королевство. В-третьих: Парк Плутон 24.
— Я буду ждать тебя на улице. У меня машина… В котором часу ты уходишь?
— Водительские права, свидетельство о рождении, оба из надежных источников — десять тысяч, наличными, конечно же.
Он слово в слово пересказал текст послания, но Томпсон стоял на своем:
— В четыре, — сказала она, и в глазах у нее блеснула надежда: — Ты отвезешь меня домой на машине?
— Давайте договоримся об освобождении девочки. Просто договоримся, и вы кое-что сделаете по-нашему.
— Люблю наличные, — усмехнулся Паркер.
Я сразу понял, что теперь она действительно во всем видит только корысть; она придет ко мне в четыре часа, но не ради меня, а ради машины. В этом был прямой расчет — она ведь жила в Сан-Джованни. Мне стало ясно, что для меня она потеряна; я бы не выдержал муки видеть, что она во всем всегда будет искать только выгоду. Итак, я сказал, что буду ждать ее, и вышел. На улице я уже не нашел ни Джорджо ни иностранцев. Я сел в машину и поехал домой спать. Прощай, Корсиньяна!
— Что? И девочку убьют? — раздался возмущенный голос Джеззи Фланаган, неожиданно возникшей из-за спины Томпсона. — А ну, опустить пистолеты! Пусть детектив Кросс производит обмен. Если вы сделаете по-своему и девочка погибнет, я сообщу об этом прессе. Лично расскажу каждому журналисту страны! Клянусь, Томпсон, я это сделаю!
— Их сейчас так мало, — вздохнул Норте. — Разумеется, деньги вперед, так лучше всего.
— И я, честное слово! — заверил я специального агента.
Воры в церкви
— Но это не Сонеджи! — с отвращением произнес Томпсон, взглянув на агента Скорсе в надежде на поддержку. — Ладно, отпустить его. Кросс везет выкуп к Сонеджи — остановимся на этом.
— Вы будете здесь через полчаса?
Что делает волк, когда волчица и волчата голодны и, сидя с пустым брюхом, скулят и грызутся между собой? Что делает волк, спрашиваю я вас? Я скажу вам, что он тогда делает: он выходит из логова и идет искать добычу; бывает, что, отчаявшись, он спускается в деревню и забирается в дома. И крестьяне, которые убивают его, правы; но и он прав, когда забирается в дома и бросается на людей. Выходит, что все правы и ничьей вины тут нет» А из этой правоты рождается смерть.
Мы продолжили свои путь. Меня трясло. Люди смотрели нам вслед, пока мы пробирались к оранжевым вагончикам.
— Если это необходимо, — ответил Норте.
Этой зимой волком был я, и я даже жил по-волчьи — не в доме, а в пещере у подножия Монте-Марио, в заброшенных карьерах. Там много таких пещер, но почти все они заросли колючим кустарником — не подобраться; жить можно было только в двух — в моей и еще в пещере одного старика, который просил милостыню и собирал тряпье; звали его Пулити. Местность кругом была желтая, голая, отверстия пещер — черные, закопченные. Перед пещерой Пулити вечно лежала груда тряпок, в которой он копошился; перед моей стоял большой бидон из-под бензина, который служил нам печуркой, и жена моя с ребенком на руках без конца раздувала угли.
— Козлы, чуть не изгадили все дело, — пробормотал мой спутник, когда мы уселись рядом.
Паркер поднялся:
Он впервые выражал свои эмоции.
— Было приятно с вами познакомиться, мистер Норте.
Внутри пещера была, пожалуй, получше, чем иная комната: просторная, сухая, чистая, на земле тюфяк, вещи развешаны на гвоздях. Я оставлял семью в пещере, а сам ходил в Рим искать работу: я чернорабочий и чаще всего нанимался землекопом. Но пришла зима, и, не знаю отчего, земляных работ становилось все меньше. Теперь мне часто приходилось менять профессию, и наконец я вовсе остался без работы. Вечером, когда я возвращался в пещеру и при свете масляной коптилки жена, сидевшая на тюфяке, смотрела на меня, и младенец у ее груди смотрел на меня, и двое старших ребят, что играли на земле, смотрели на меня, я, видя в этих четырех парах глаз одно и то же голодное выражение, чувствовал себя и вправду волком в волчьей семье и думал: «Когда-нибудь, если я не принесу им поесть, они меня разорвут на куски».
— И мне с вами, мистер Линч.
Старикашка Пулити со своей великолепной седой бородой казался настоящим святым, но стоило ему открыть рот, как сразу видно было, что он жулик. Он часто говорил мне:
— Чего вы столько детей наплодили? Чтоб они мучились? Да и почему ты не собираешь окурки? За них хоть что-нибудь выручишь.
Но я не мог заставить себя собирать окурки, я хотел настоящей работы. И вот однажды вечером я с отчаяния говорю жене:
— Я больше так не могу… Знаешь что? Стану за углом и первого же прохожего…
Жена меня перебила:
— В тюрьму захотелось?
Я говорю:
— В тюрьме хоть накормят.
А она:
— Тебя — да, а нас?
Это меня, надо сказать, убедило.
Мысль обокрасть церковь подал мне Пулити. Он часто ходил попрошайничать по церквам и, можно сказать, знал их все наизусть. Он уверял, что если я сумею спрятаться в церкви вечером, перед тем как ее запирают, то утром можно будет незаметно удрать. Но он предупредил:
— Смотри… Попы не дураки… Хорошие вещи они держат в сейфах, а напоказ выставляют стекляшки.
Кроме того, он обещал перепродать вещи, если мне удастся обделать это дельце. В общем, пустил он мне, как говорится, блоху в ухо, хоть я сначала об этом ни думать, ни говорить не хотел. А мысли то же, что блохи: коли залезут, так и гуляют без спросу и вдруг кусанут тебя, да так, что подскакиваешь от неожиданности.
Так и меня укусило однажды вечером, и я заговорил об этом с женой. А надо вам сказать, жена у меня набожная, и когда мы жили в деревне, то она больше времени проводила в церкви, чем дома. Она мне говорит:
— Да ты с ума сошел!
Я ожидал, что она будет возражать, и отвечаю:
— Это не воровство… Зачем эти вещи дарят церкви?
Чтоб творить благо… Если мы что и возьмем, так для чего? Для блага… Для кого же и творить благо, как не для нас, когда мы так в нем нуждаемся?
Она растерялась и говорит:
— Как ты до этого додумался?
Я говорю:
— Это дело не твое. Ты мне отвечай: разве не сказано, что надо насытить алчущих?
— Да.
— Мы алчущие или нет?
— Да.
— Так, значит, мы только выполним свой долг… сделаем доброе дело.