Fuckoffskiy D.

TRIP-2! Лондонский сип

(повесть)

Посвящается топу «Вэст Хэма» Билли Д., который объявился спустя 3,5 года (!!!), и всем его парням.

От автора.

Данная повесть не является автобиографической вещью. Кое-что из изложенного, действительно имело место в реальности, а некоторые сцены были придуманы. Что касается названия, то слово «сип» придумал я. Если быть точнее, это производное понятие от выражения «дать сипа», которое, как нетрудно догадаться, значит «дать по голове».

События повести происходят в 2000 году. Все написанное ниже вполне можно было вписать в роман «TRIP». Повесть о Лондоне, алкоголе, наркотиках, футболе и депрессивной безнадеге.

1.

Липкая густая темнота наполнена разноцветными огнями глухой боли, которые то вспыхивают с завораживающей красотой, то, буквально на ничтожное мгновение, исчезают. Пространство моей бесконечной никчемности начинает понемногу рассасываться, и первые лучи реальность просачиваются в него…

– Фака, братишка, ты жив? – раздается голос в темноте прямо надо мной. Господь Бог, единственный и, типа, неповторимый, ты ли это? Ебать-ебать. Я никогда не верил в Бога, и вот теперь, когда, кажется, пришло время подохнуть, он пришел за мной. Ну, разве это не красиво? Было бы красиво, если бы не пахло дешевой бульварной банальщиной. Я открываю глаза. Если делать выводы из того, что я лежу на кушетке, в своей комнате в студенческой общаге, а за окном идет густой лондонский дождь, тогда, выходит, я жив. Но, черт бы меня побрал, уж лучше подохнуть, чем сталкиваться с такой реальностью. Как там Мерелин Мэнсон поет? «Молись, крошка, чтобы твоя жизнь оказалась всего лишь сном»? Так, кажется, да? Молись, Фака, молись. Очередное пробуждение, болезненное возвращение к изрезанной лезвием бритвы реальности, к миру, пропахшему женскими выделениями, скисшим пивом, и не менее кислыми рожами твоих так называемых друзей-собутыльников.

– О! Факовский открыл глаза! – слышу я знакомый голос, и надо мной появляется опухшая от алкоголя и хронического недосыпания рожа моего соседа по комнате Пола.

– Лучше бы я их не открывал, – с трудом прошептал я сквозь слипшиеся губы. Во рту очень сухо, а еще, как-то липко, и вкус отвратительный. Я едва могу передвигать языком, поэтому, даже самые простые фразы даются мне с неимоверным трудом. Окружающим же они, скорее всего, больше напоминают мычание полусонного бычка.

– Как ты себя чувствуешь? – подал голос Мик – гребанный фанат, гребанного «Манчестер Сити», а так же законченный алкаш и драг-диллер по крайней мере всей нашей академии. Чувак сидел в кресле, прямо напротив моей кушетки, пил пиво и затягивался сигаретой. Ему, судя по жизнерадостному голосу, не так херово как мне, а, возможно, даже хорошо. Одет, блядь, вроде бы только что пришел: шерстяные брюки, хлопковая рубашка в легкую полоску от «Hackett», и черная жилетка. А как я? Что я чувствую? Головную боль и жуткую необходимость пойти и поблевать. Нормально, вообще-то. Если это все мои проблемы, то я тогда lucky.

Первый трабл легко разрешим при помощи таблетки-второй аспирина, а второй…хэх, сходи поблюй, Фака.

– Хуево, – честно признался я. Как это часто бывает, пробудившись после непродолжительной отключки, все симптомы недавней пьянки начинают напоминать о себе. И, что особенно противно, стараются они это делать одновременно. К головной боли и тошноте теперь еще присоединились жажда, а так же ощущения глубокого депрессняка и потерянности во времени. Первым делом, это конечно в голову начинает забиваться комками чувство депрессии. И думаю в такие минуты о том, зачем я:

– напился;

– живу на этом свете;

– вообще родился…

– и так далее, по списку.

Вчера (это было вчера, чувак?) было все нормально и даже мило: мы пили пиво и курили траву, не заботясь о том, что комендант общаги припрется к нам с проверкой. Мы выпили всего ничего: по шесть банок пива, и травка ложилась очень даже хорошо. И тут вот, черт дернул, Мик с загадочным видом сообщил, что у него есть кислота. Ну, кислота это, конечно же, круто, особенно, когда ты уже бухой в задницу, и тебя еще после травки начинает пробивать на то, чтобы убиться к чертовой матери. Короче, мы закинулись по марке LSD, а вот потом… А что было потом я плохо помню. Кажется, ничего и не было. Во всяком случае, мы не поперлись на поиски дырки, к которой можно было приткнуть наши пиписки гы-гы-гы. И это – прогресс, ребята. Нет, я имею в виду, что это обнадеживает. Значит, не все еще мозги перевернулись на сто восемьдесят, или сколько там, блядь, градусов.

– Пить, – попросил я.

В руке моей тут же оказалась банка холодного «Beamise». Отпив, я почувствовал некоторое облегчение. Во всяком случае, мерзкое ощущение того, что тебе в рот насрала собака, пропало. Я подвигал языком во рту – шевелится. Я сделал еще несколько осторожных глотков, с наслаждением ощущая, как пиво течет по измученному организму. Поставив банку на пол, я устало упал обратно на пропахшую потом и алкоголем подушку. Интересно, что случится раньше: меня выгонят из академии и депортируют из страны, или же мозги в один прекрасный момент окончательно и бесповоротно сдвинутся, и мне только и останется, что пить «Guinness», болеть за «Вэст Хэм», и искать какую-то сучку, которая согласилась бы у меня отсосать? Классная перспектива, вы не находите? Черт, первым делом надо определится во времени. Я напрягся. Вспомнить не удавалось ровным счетом ничего. Дни, недели – все смешалось в единую приторно пахнущую кучу. Запах, блядь, этот сладкий запах – одеколон Мика, я же просил этого ублюдка выкинуть к черту его сраный «Sander». Чувство потерянности во времени – страшная штука, чуваки. Ощущение дерьмовости в такой ситуации сравнимо лишь с паническим паранойидным наваждением, которое охватывает в жопу пьяного человека, затерявшегося в какой-то незнакомой части города. У меня один раз случилась такая фишка: я нажрался водки, и потерялся в большом мегаполисе, в его самом далеком районе. У меня была лишь одна мысль: ты влип, чувак! Подходить к людям за помощью было бесполезно – моя речь была абсолютно нечленораздельной. Обычный пьяный ублюдок, которого в лучшем случае послали бы, а в худшем – приняли акабы.

Людмила Петрушевская

– Какой сегодня день недели? – спросил я, приподнимаясь на локте. Но, почувствовав, как комок блевотины радостно ринулся вверх, тут же слег.

– Суббота, пьянь ты неумная, – заржал Мик. Чертовому ублюдку, наверное, было лучше всех. Мудила пьет пиво и курит свои гребанные сигареты. Его сцаный одеколон, плюс запах крепкого табака, блядь, я, наверное, сейчас точно сблевану.

Такая девочка

– А времени сколько? – поинтересовался я.

За окном падал дождь. Тучи полностью затянули небо, и в комнате было включено искусственное электричество. Могло быть как раннее утро, так и поздний вечер. Вообще, миф о том, что в Лондоне всегда идут дожди – это и есть миф. Дожди тут идут в основном осенью или ранней весной. Вот и сейчас была осень, и потому, как и по всей Европе, лило как из ведра. Уже который день. Дождь иногда утихал, но лишь ненадолго, будто беря передышку перед новым низвержением.

монологи, диалоги для театра

– Уже четвертый час…дня, – для пущей ясности ответил Мик. Дерьмо, уже день. Либо я действительно был в долгой отключке, либо…

– Чуваки, я долго спал? – спросил я.

– Часа два, – ответил Пол.

Такая девочка

Когда это мы успели сегодня бухать? В голове стали всплывать неровные осколки памяти: мы с Полом с утра решили пропустить по бутылочке пива, а потом приходит Мик…

– Ага, значит, мы сегодня бухали? – с облегчением спросил я.

Теперь она как бы для меня умерла, а может быть, она и на самом деле умерла, хотя за этот месяц никого в нашем доме не хоронили. Наш дом обыкновенный — пять этажей без лифта, четыре подъезда, напротив точно такой же дом и так далее. Если бы она умерла, сразу бы стало известно. Значит, она еще живет как-то.

– Ну, а когда же, бля? – заржал Мик. Все становится на свои места, и это – хорошо. Одной проблемой меньше. Во всяком случае, я не чувствую себя каким-то уродом свихнувшимся, который перестал адекватно воспринимать реальность.

– Круто, – кивнул я, – слушайте, парни, мне тут надо, – я начал свое восхождение в вертикальное положение.

Вот гляди: у меня к ящику с незаполненными формулярами приклеена фотокарточка, контакт. Это она, Раиса, Равиля, ударение на последнем слоге, татарка. Ничего не видать на этом контакте, лицо волосами завешено, две ноги и две руки: в позе «Мыслителя» Родена.

– Давай-давай, тебе член не подержать? – стал подкалывать Пол.

Она всегда так сидит, даже недавно у меня на дне рождения так сидела. Я ее в первый раз наблюдала в отношениях с другими людьми, до этого времени мы общались только между собой, двое на двое — она со своим Севой и мы с моим Петровым.

– Не-а, я сам как-то, – еще несколько секунд промедления, и я сблевану прямо в этой гребанной комнате. Я поднялся на ноги. Перед глазами некисло плыли разные черные круги, и вообще, ебать, координация моих движений была ни к черту. Хватаясь за стены, я поспешно двинулся вперед.

Оказалось, что и танцевать она не умела и сидела тихо, как мышь. Мой Петров ее вытянул танцевать, но она после этого танца сразу ушла домой.

Я зашел в туалет и упал на колени перед унитазом: слава тебе, о святой место!

– Если член пососать надо – ты только крикни, – услышал я голос Мика. Тут же, комнату сотряс взрыв хохота, и меня вырвало. Блевотина была желтой и какой-то невнятно жидкой. Через пару минут, умывшись, почистив зубы и, даже, брызнув на заплывшие щщи туалетной воды «Burberry», я вернулся в комнату.

Да, танцевать она не умеет, но проститутка она профессиональная. Ее Севка откуда взял, из какой ямы выгреб? Она только что из колонии вышла и опять пошла по рукам, а он на ней взял и женился. Он сам в растроганности об этом рассказал, но просил под страшной клятвой, чтобы я никому не говорила. Он и про ее отца рассказал, как Раиса с пяти лет клеила коробочки для пилюль, они с матерью клеили для отца, это отец достал себе такую работу, потому что был инвалидом. А потом мать умерла от сердца в больнице, и отец стал открыто приводить к ним в комнату женщин. В общем, страшные вещи. И как Раиса сбежала из дому, попала к каким-то мальчикам в пустую квартиру, и они ее несколько месяцев не выпускали, как потом, через сколько-то времени, эту квартиру раскрыли. Но это все история, это никого теперь не касается, а важно то, что Раиса и сейчас этим занимается.

– Ну, какие планы на вечер? – спросил я, упав на кровать, и протягивая руку за недопитой банкой пива.

Севка уходит на работу, она остается дома, она нигде не работает. Севка ей обед оставляет — приходит домой, а она даже не разогрела, даже на кухню не ходила. Лежит целыми днями, курит или по магазинам шастает. Или плачет. Начнет плакать ни с того ни с сего — плачет четыре часа подряд. И конечно, соседка ко мне прибегает, на ней лица уже нет — бегите спасайте Раечку, она плачет. И я мчусь с валидолом, с валерьянкой. Хотя у меня у самой бывает такое — и не просто так, без повода, — что хоть ложись и помирай. Но что у меня в душе творится, какие тяжести мне приходится выносить — никто не знает. Я не кричу, не катаюсь на неубранной кровати. Только когда меня мой Петров в первый раз бросал, когда он с этой Станиславой хотел пожениться и они уже искали деньги в долг на развод и кооператив и Сашу моего хотели усыновить, — только тогда я единственный раз в жизни сорвалась. Правда, Раиса меня тогда защищала, как своего детеныша, и на Петрова прямо с ногтями бросалась.

2.

У Петрова моего это по три-четыре раза в год бывает, такая любовь вечная, бесконечная. Это я теперь уже знаю. А сначала, когда он в первый раз от меня уходил, я чуть было не бросилась с нашего третьего этажа. Я прямо вся дрожала от нетерпения все кончить, потому что накануне он мне сказал, что приведет Станиславу знакомиться с Сашей. Сашу я рано утром отвезла к матери на Нагорную, а потом вернулась и ждала их целый день. А потом полезла на подоконник и стала привязывать кусок провода, который остался после того, как Петров натянул его на кухне в несколько рядов для Сашиных пеленок. Провод был крепкий, изолированный хлорвинилом. И я привязала этот провод к костылю, который давно Петров вбил в бетонную стену, чтобы укрепить карниз. Тогда еще мы только получили эту комнату, и еще Саши не было, и я помнила, что Петров бил стену почти час. Я обвязала концом провода этот костыль, но провод был гладкий, и все никак не держалась петелька на костыле. Но я все-таки примотала провод, сделала петлю на другом конце для шеи, как-то сообразила, что куда вязать. И как раз в этот момент с лестницы стали нашу комнату открывать ключом. И я забыла все на свете — даже забыла про Сашу, а помнила только одно, что они хотят его усыновить, и от этого он уже как будто был для меня испоганенный, как будто не я его родила, не я кормила. И я испугалась, что уже Петров со Станиславой в квартиру входят, и рванула окно за ручку так, что пластырь затрещал. Мы окно пластырем заклеивали на зиму.

Мы оделись как настоящие пафосные мудаки: клетчатые пальто, у кого от «Burberry», а у кого (того, кто попроще), от «Tommy Hilfiger», костюмы в тонкую полоску, черные кожаные туфли. Лэды, блядь. Перед тем, как идти пить пиво в такое местечко как паб, притом, неплохой паб, где тусуются топ-бои из основы истэнда, обязательно надо навести пафосу, чтобы твое появление вызвало разговоры на тему: оба-на, еще один ублюдок пришел. Мы пошли в паб «7th Dog» чтобы хильнуть пивка, и попросту поразвлечься. Этот паб неофициально был закреплен за парнями из ист-энда. Нет, это не было их постоянным местом сбора, но, некоторые кренделя предпочитали в дни свободные от игр тусоваться именно в нем. Если же на огонек захаживали какие-то чужие мудаки, например голубые ублюдки, то это вызывало некоторое напряжение. Ну, вы меня понимаете. Сегодня «Вэст Хэм» играл с каким-то говном на выезде, поэтому, практически все топы уехали из Лондона. Парадокс паба «7th Dog», заключался в том, что, будучи местом пристанища парней из Ист-энда, он находился в районе челсюков. Вникать в эту историю я не стал, потому что она, как и большинство околофутбольных историй, не имеет четких объяснений. Все, что можно сказать: так сложилось исторически, чувак. Мы выбрали местом наших посиделок именно этот паб не из-за футбольных пристрастий. Да и вообще уместны ли они тут? Пол и Мик был не лондонские, и относились к «Вэст Хэму» достаточно прохладно, а я еще тогда не был маньяком этой ист-эндской команды. Нет, нас скорее привлекала приятная атмосфера и отличный разливной «Guinness». О своих же футбольных пристрастиях в «7th Dog» мы предпочитали не пиздеть, ибо, надеялись посещать это заведение и в будущем. Как я себя чувствовал? Спасибо, хорошо. Раздуплиться мне позволили две чашки черного чая в студенческом кафе, и три таблетки аспирина. Мы вывалили за ворота академии. Мы – это я, Пол и Мик, типа проверенная компания. Нам предстояло пройти некоторое расстояние пешком. Вечерний Лондон, в дни свободные от футбола (в данный момент этим местом был Ист-энд) – нормальное место для пешей прогулки.

А в комнате было уже темно, за окном было видно дом напротив, пустой, без огней — его еще не заселили, только неглубоко внизу горел уличный фонарь. И я еще раз рванула окно, так что даже рама подалась. И в этот момент в комнату вошла Раиса и кинулась обнимать меня за ноги. Она слабая, а я сильная и разъяренная была в этот момент, но она уцепилась за мои ноги как собака и все твердила: «Давай вместе, давай вместе, подожди меня». А я тогда подумала в том плане, что ты-то что лезешь, что у тебя за печаль, — и даже оскорбилась как-то за себя. У меня, можно сказать, жизнь обвалилась, меня бросил муж, бросил с ребенком и ребенка этого хочет отнять — а ты-то что? Но Раиса лезла и лезла коленкой в открытое окно, хотя кидаться с нашего третьего этажа в глубокий снег без петли на шее — это смешно. И я ее со всей силой оттолкнула и попала рукой по лицу, а лицо было мокрое, скользкое, ледяное. И я спрыгнула с окна совсем, закрыла окно, а пластырь весь скорчился и не было никакой возможности его натянуть, да и руки у меня плохо слушались.

– У меня с собой есть травка, – обнадежил Мик, и похлопал себя по боковому карману пальто.

– Иди в жопу, мудила, я не собираюсь палиться, – огрызнулся я. Блядь, идея курить травку в таком публичном месте как паб может прийти в голову лишь полному отморозку, такому как Мик. Запах, блядь, и хозяин, каким бы либералом он не был, наверняка вызовет полицию: подставлять жопу, и палится перед акабами тем, что в его заведение вращаются наркотики – никому не хочется, это чревато потерей лицензии.

И осталось у меня после этого случая только одно — холодность в голове. Не знаю, то ли Раиса сыграла здесь свою роль, но я поняла, что все эти бессмысленные метания и поступки по первому крику души — все это не мое. Что же мне равняться с Раисой?

– Фака прав, – поддержал меня Пол, – дерьмовая идея, дружище.

– Ну, как хотите, – Мик сделал вид, что обиделся. Дождь несколько утих, а температура, наоборот, понизилась. Было чуть выше нуля. Хотя, в ебанном Лондоне, с его вечной загазованностью и сплошной озоновой дырой, температура редко спускается до минусовой отметки. Вот и сейчас: было сыро, ветер бросал в лицо холодную воду, из подворотен пахло гнилыми овощами, а из закусочных – перегорелым маслом.

И оказалось, что все действительно надо было делать с умом. Я сделала так, что эта Станислава вскоре стала сказкой. Это оказалось очень легко, потому что Петров мне по своей глупости проговорился, где и кем она работает, а уж имя у нее было редкое. Потом у Петрова пошли другие, я даже многих по имени и не знала и плевать на них хотела, а не то чтобы бросаться и вешаться. И когда он заводил со мной разговор о разводе, я только отмахивалась. На меня не действовал его плач, его слова о том, что он меня ненавидит. Я ему только говорила с усмешкой: «От себя, мой милый, не убежишь. Если ты шизофреник, то пойди полечись».

– Парни, я, конечно, люблю Лондон, но меня заебало постоянно под пиво глотать пережаренные чипсы, – простонал я, когда мы прошли мимо очередной дешевой забегаловки.

– Не гони, бруда, в «7th Dog» никогда не подают дерьмовые чипсы, – ответил мне Пол.

Но, по правде сказать, у него было безвыходное положение: выписаться из его комнаты, он знал, я не выпишусь. Мне некуда. Нашу шестнадцатиметровую комнату разменять на две невозможно. И еще одно: когда у нас родился Саша, Петрову на его производстве обещали двухкомнатную квартиру. Поэтому я каждый раз знала, что он погуляет и вернется, потому что, когда построят дом и встанет вопрос о желающих, тут ему, одному, да еще разведенному, не дадут ничего. А уже когда получим двухкомнатную квартиру — тогда и разменять ее можно, и развестись. Так что каждый раз Петров оставался со мной ждать двухкомнатной квартиры. А может быть, и не в этом было дело, и он возвращался ко мне не поэтому. Потому что я всегда чувствовала, если Петрову по-настоящему приспичит, он не посмотрит ни на квартиру, ни на что, а уйдет, как будто его и не было. И когда кончался у него очередной роман, он начинал оставаться вечерами дома, приглядывался ко мне, как я летаю из кухни в комнату, помогал мне с Сашей — даже брал его из детского сада и укладывал спать, когда у меня бывала вечерняя смена. И наконец, приносил бутылку полусладкого шампанского, зная, что я это вино люблю. Надо сказать, что я всегда такой момент предвидела и тоже со своей стороны готовилась к нему. Он говорил мне со вздохом: «Выпьешь со мной?» — и я доставала из кухонного буфета чешские фужеры. Это было всегда волнующе, как первое свидание, с той только разницей, что мы оба знали, чем это сегодня кончится. Такие зигзаги в нашей жизни придавали ей остроту. И Петров мне шептал, что я самая горячая, самая нежная, самая темпераментная.

– Я надеюсь, но, блядь, я не имел в виду конкретный паб, я попросту попытался абстрагировать общую ситуацию, которая сложилась в этом городе.

– Чувак, Лондон, он как женщина. Он может быть ублюдочным, грязным, вонючим и тошнотворным. А может очаровать тебя своей сексуальностью и ароматами…

– Пива? – спросил Мик.

А Раиса — она ведь в таких вещах стенка стенкой. Наши знакомые ребята, которые с ней имели дело, — нельзя сказать, что спали, потому что все это обычно происходило днем, когда Севки не было дома, и достаточно было застать ее в комнате одну, чтобы очень легко всего добиться, — ребята говорили, что с ней неинтересно и она ведет себя так, как будто ей не то что все равно, а даже противно. И она ни с кем не желала после этого разговаривать, как это обычно бывает, — ведь люди не только животные, но и мыслящие существа, им интересно знать, чем живет тот человек, который с ним рядом, кто этот человек вообще. Мы иногда с Петровым разговаривали целыми ночами, особенно после его зигзагов, и не могли наговориться. Он мне рассказывал о своих женщинах, сравнивал их со мной, а мне все было мало — я выпытывала у него все новые и новые подробности. И мы вместе смеялись, правда, очень по-доброму, над Раисой. Ведь все наши знакомые ребята, ну буквально все, даже с родины Петрова, приезжавшие к нам, все перебывали у Раисы. И все нам о ней рассказывали.

– Ну, бля, хотя бы и пива, – пожал плечами Пол, – пиво, или экстази, или махач с каким-то ублюдками, не один ли хуй? Лондон – он ублюдочен и притягателен одновременно.

– Для меня – более ублюдочен, – криво ухмыльнулся Мик.

– Конечно, куда уж ему до твоего Манчестера, – ответил Пол.

Вот, например, такой мальчик, Грант, земляк Петрова. Мы ему писали, что если он приедет и нас не будет дома — ключ хранится в соседней квартире у Раисы, она почти всегда на месте. Мы уже давно так сделали, чтобы ключ был у Раисы, — так удобней. И ее ключ был у нас. Чтобы не звонить лишний раз друг другу в квартиру, не вмешивать в это дело соседей.

– А ты чего так? А как же Ливерпуль? – подколол Мик.

Когда мы оба вернулись с работы — Грант уже сидит на Сашиной диван-кровати, красный, грустный, рассматривает монографию Сислея. А на детском секретере лежат Раисины ключи от нашей двери. Мы все сразу поняли, засмеялись. Я спрашиваю: «Что, Раиса раскололась?» А он смотрит на нас с испугом, потрясенный. Потом, когда мы ему все объяснили, он протрезвел и успокоился, рассказал во всех подробностях. Говорит, что когда она открыла ему дверь, то он даже спросил: «Что вы меня так испугались? Я же не кусаюсь». А она отскочила в угол. Она была в одном халате, она всегда так дома ходит. И он добавил, что у него было такое впечатление, что она сама на все идет, потому что она боится чего-то, просто теряет память от страха. И от этого потом остается отвратительный осадок на душе, как будто оскорбил кого-то, хотя она ничего не говорила и не сопротивлялась.

– В пизду, я не о том говорю, чувак, просто мы если говорим о Лондоне, то надо дать ему максимально точную оценку. Во время этого небольшого спора я молчал, глядя себе под ноги. Наконец, я изрек:

– Лондон – он как влагалище, поглотив тебя один раз, уже никогда не отпустит. На несколько секунд повисла пауза.

Но мы его успокоили, чтобы он не волновался. Это у нее со всеми так внешне выглядит. Это она с первого раза производит впечатление маленькой, черненькой, тихой девочки, и танцевать-то она не умеет, и когда к нам приходят гости, она тише воды сидит на Сашиной диван-кровати, и вытащить ее танцевать можно только с большим трудом, потому что она пугается многолюдия. И все наши ребята на это попадаются, у всех просыпается охотничий инстинкт, все тянут ее из угла за руку, а она прямо вся дрожит. И уходит домой.

– Возможно, ты прав, бруда, – прервал ее Пол, – но, мы англичане, а ты – нет.

– И что с того? – я оторвал глаза от мостовой.

Она на меня и с самого начала нашего знакомства произвела какое-то жалящее впечатление, как новорожденное животное, не маленькое, а именно новорожденное, которое не умиляет своей хорошенькостью, а прямо жалит в самое сердце. Никакая любовь не мешает этому жалению, это чистая жалость, от которой перехватывает дух.

– Ты прав, но ты слишком все идеализируешь.

Началось это с того, что она позвонила к нам в квартиру в четвертом часу ночи, не разбирая, что это чужие люди, что ночь. Я открыла, она стоит в своем халатике, щеки мокрые, слезы льются с подбородка, руки в карманах, вся дрожит — и просит сигаретку. Я провела ее на кухню, включила свет, нашла у Петрова в пальто начатую пачку сигарет. Покурили мы с ней, я ее спрашиваю: «А где ваш Сева?» А она опухшими губами отвечает: «В командировке». Просидели мы с ней долго, я ей кофе сварила, пока она не перестала дрожать. Потом я почувствовала, что Саша во сне раскрылся, пошла в комнату, закрыла его, возвращаюсь — она опять скрючилась на табуретке — плачет. «Что вы? — спрашиваю. — Наверное, по мужу скучаете?» Она подняла голову и говорит:

– Правда? – мне остро захотелось выпить пива.

– Мы, англичане – нация уебистых алкашей, если уж быть откровенными, – улыбнулся Пол.

«Я боюсь атомной бомбы». Не смерти она боится, а бомбы, представляешь? И видно, что ни капельки она не играет — вот чего в ней никогда не было, так это игры. Она все делала то, что приходилось делать, и никогда не притворялась. Вот что в ней было странного — у нее совершенно не было сопротивления, что ли. Что-то в ней было испорчено, какой-то инстинкт самосохранения. И это сразу чувствовалось.

– Fuck it, – улыбнулся я. Мы быстро пересекли переполненную блэк-кэбами улицу, и пошли вдоль Рассел-стрит и в сторону Оксфорд-стрит, где, собственно, и находился паб.

– Поймаем машину, – предложил Мик.

– Ебать-колотить, идти всего ничего, – огрызнулся Пол.

Перед уходом, в дверях, она заплакала снова и так и ушла к себе. Я не стала ее удерживать — уже начиналось утро, мне к девяти было на работу. И потом, на работе, я всем своим девкам рассказала про свою соседку, такую девочку, совесть мира. Я даже гордиться ею начала.

– Дождь снова усиливается, – я демонстративно показал на затянутое серым дымом и черными тучами небо. Начинало капать. Холодная вода попадала под поднятый ворот пальто.

– Эй, кэб, – Мик взмахнул рукой, и возле нас, едва не обдав брызгами из глубокой лужи, притормозило свободное такси.

И мы не могли дня друг без друга прожить. Или они с Севкой у нас торчали, или мы у них. Пойдешь за сигаретой — она просит: посиди, покурим. И на два часа. Я ей все рассказывала, вот как сейчас тебе. Я такой человек, мне легче от этого, когда я рассказываю. И вот мы два часа сидим, мировые проблемы обсуждаем — о жизни, о людях. Я-то спокойно сижу, разговариваю. Я хорошая хозяйка, у меня уже с утра все сделано, уже и обед готов, и сразу после обеда я в институт сматываюсь, когда у меня вторая смена. А она и не работает, и ничего у ней не сделано — как будто она и не жена Севке. Он и на работу, и в магазин, и домой летит как сумасшедший, как будто у него там младенец кричит. Придет, все уберет — хотя от Раисы, кроме полной пепельницы, никакого мусора не оставалось. Тарелок она не пачкала, Севка ей в кастрюльке суп оставит, на сковороде второе — она даже и не заглянет, даже ложкой не поболтает.

– На Оксфорд-стрит, – крикнул Мик мудиле за рулем.

– Десять фунтов, – ответил тот с невозмутимым видом.

Севка и к врачу ее водил, отпросился с работы и повел. Врач нашел у нее полное истощение и даже чуть ли не дистрофию. Как будто человек в блокаде живет. Прописал ей колоть алоэ.

– Ты, бля, я хоть и из Манчестера, а этот крендель из Ливерпуля, – показал пальцем на Пола, – но мы, блядь, англичане. Обо мне, человеке «хер знает откуда», Мик решил таксисту не рассказывать. Мы можем сто раз кричать о том, что Украина – великая страна. Никто не станет с тобой спорить, но, когда ты упоминаешь перед лондонским (или еще каким) ублюдком слово «Украина», они в основном спрашивают: «а это остров?»

– А я из Брама, чуваки, и что теперь? – переспросил таксист несколько неуверенно.

Она купила себе шприц — и вот вам развлечение, колет сама себе в ногу повыше колена. Все у нее по порядку — тампоны, спирт, бикс для стерильной ваты. Сама кипятит иглу. Откуда-то она это знает. Потом сядет к окну, скажет: «Отвернитесь», — и такой тихий цедящий звук раздается, такое сипение. Я прямо внутренне содрогалась, смотрю на Севку — он белый стоит, о притолоку опирается. А она говорит: «Все, дураки», — а сама еще шприц не вынула, еще следит, как последний осадок из шприца выходит.

– Пять фунтов, – процедил сквозь зубы Мик, – мы не кокни, и ты не такой.

– Садитесь, хер с вами, – ублюдок в униформе отворил нам дверь. Мы залезли в такси, и авто тронулось. Внутри пахло кожей, и было сухо. По радио крутили какую-то старую песню «Spice Girls».

Так мы дружили, она с моим Петровым из-за меня сколько раз схватывалась. Ругаться она не умела как следует, а только говорила: «Ты настоящая сука, понял?» Наверное, так в колонии ругались.

– Хотел бы трахнуть одну из них? – Пол с довольной рожей ткнул меня локтем под ребро.

– По-любому, чувак.

Петров тут недавно одной девушкой занялся, у нас же в институте работает, в лаборатории у Антоновой. Ты ее знаешь, такая полная, рыхлая, пустое место. И мой Петров заходит и заходит за мной на работу, хотя знает, допустим, что я во вторую смену и идти домой не могу. И все-таки спрашивает: «Идешь домой?» Отвечаю, что нет. «Тогда не буду тебя ждать», — и идет прямиком к той в лабораторию. И она, как ни странно, ко мне в картотеку стала заходить. А Петров уже тут как тут. Общий разговор, и уже я оглянуться не успела, как Петров ее приглашает к нам в гости. Он вообще очень любит, когда к нам гости приходят, просто жить без этого не может. Если вечер у нас пустой, он сидит мрачный, а потом вдруг сорвется и уйдет.

Через несколько минут такси свернуло на Оксфорд-стрит. Вдоль улицы, укрывшись от дождя под зонтами, прогуливались лондонские буржуа, болеющие за «Челси», блядь.

– Куда теперь? – недовольно спросил таксист, косясь на счетчик.

И как раз такое время наступило, что эта пустота обязательно должна была чем-нибудь заполниться. Я просто физически чувствовала приближение этого. Я смотрела по сторонам и отмечала про себя всех знакомых девчонок и спрашивала: эта или та? У нас в доме в это время бывало много народу. Сашу я почти переселила к маме на Нагорную, хотя у нее там была еще внучка. Каждый вечер гости — мы с Петровым жили лихорадочно, как на постоялом дворе, приходили к нам компании с гитарами, приносили вино. Я делала свои фирменные блюда — колбасу из печенья с орехами в целлофане и жареный лук с желтком и черными гренками. И у меня было такое впечатление, что все идет псу под хвост, все обваливается, все сейчас разлетится, потому что, несмотря на песни под гитару и танцы, несмотря на магнитофон и красивых парней и девушек, было у нас в доме в эти вечера насильственно, скучно.

– Налево, блядь! Куда же еще? – рявкнул Мик.

– И куда?

И я смотрела на всех этих молоденьких девушек, которые созревали целыми гроздьями в то время, как я рожала Сашу, растила его, ходила по магазинам, кормила и обстирывала Петрова, в то время как мы покупали магнитофон и детскую мебель для выросшего Саши. Девушки шли в наступление целыми ротами — красивые, модно причесанные, ловко оборачивающиеся со своими скудными стипендиями и зарплатами, готовые на все, агрессивные. Но я знала, что мне не их надо бояться. Все-таки я своего Петрова знала. И я смотрела на всех девушек и знала, что ему надо Раису, и не просто так, а на всю жизнь.

– Через дом, вон, видишь? – Мик тыкнул пальцем в светящуюся сквозь смог вывеску паба. Машина притормозила возле самого входа. Мик бросил водителю смятую пятифунтовую купюру.

– Добро пожаловать в питейное заведение, – заулыбался Пол, притворно радушно открывая перед нами входную дверь в полуподвальное помещение, где и располагался паб «7th Dog».

Но, как ни странно, отношения у них не только не наладились, но даже и ухудшились. Она его просто видеть не могла и все реже появлялась в его присутствии у нас дома. Она не могла ему простить того, что я валюсь с ног от неизвестности — ведь я ей все рассказывала, кроме своего главного подозрения.

– Спасибо, урод, – заржал я.

3.

И потом вот он пригласил в гости эту полную, рыхлую Надежду из третьей лаборатории. У него есть эта странная привычка: каждую из своих девушек он обязательно приводит к нам в дом. Я не могу понять, что заставляет его так делать. Иногда я думаю, что он это делает ради меня, против меня, чтобы заставить меня еще больше мучиться и этим сделать свой зигзаг еще более для себя сладостным. Но вдруг я думаю, что я здесь ни при чем, что Петров приводит к нам свою очередную девушку ради собственного спокойствия, чтобы все было честно, без обмана и та девушка точно знала, на что идет, на что замахивается, — а сам Петров после этого как бы отстранялся от хлопот, уходил из мертвого пространства, разделявшего нас с этой второй женщиной, чтобы мы вели борьбу друг с другом, а не с ним. А может быть, Петров не способен на такой утонченный психологизм и просто вначале, когда у них еще дело не дошло до постели, заманивал ту вторую девушку двусмысленной, щекочущей ролью подруги семейной пары. Ведь сам Петров внешне довольно серый, и что в нем находят все эти женщины, я не знаю.

Возможно, все бы закончилось хорошо. Типа, тихо и благородно. Мы бы себе напились, и пошли домой дрочить и спать. Мы вообще вели себя как пенсионеры на прогулке, не предпринимая никаких попыток снять хоть одну из тех чикс, которые скучали тут за кружечкой пива. Да и какая нормальная чикса дала бы таким ублюдкам как мы: человеку второго сорта, то есть мне (для англичан все, кто не из Англии – люди второго сорта) и двум мудакам, которые не являлись кокни. Конечно, подцепить чиксу в Лондоне можно, и даже легко, особенно, если у тебя есть травка и на тебе пальто от «Burberry». Но, не в таком пабе как этот, друг.

Вообще, снимать девочек в пабах, закрепленных за определенной фирмой – не лучшая идея. Во-первых, чиксы тут в своем большинстве очень и очень пафосные, и надо быть уж очень сипатыми щщами, чтобы девочка на тебя повелась. А во-вторых, что особенно актуально, практически каждая чикса в таком пабе имеет парня, и парень этот, чаще всего, топ-бой. А если топы где-то на выезде, то это не значит, что можно клеится к их девочкам, ибо можно запросто получить сипа. Мы, как люди разумные, искать неприятности на свои задницы, пускай и залитые под самую завязку пивом. Но, как назло, мы в очередной раз вляпались. Вляпались, в основном, из-за меня. Мы взяли уже по пятой кружечке пива, и спокойно посасывали благородный напиток, обсуждая между ходом шансы ненавистного всем нам «Ливерпуля» вылететь в первую лигу. После хорошей порции пива и детального анализа ситуации, мы пришли к выводу, что красные ублюдки, при благоприятном стечении обстоятельств, имеют достаточно неплохие шансы для того, чтобы вылететь. От этой мысли нам стало совсем уж хорошо, а Пол – ярый фанат «Эвертона» – на радостях даже купил всем еще по пиву. И вот тут, в паб вошли эти уроды. Обычные клоуны, если посудить, напялившие под куртки футболки своего гребанного «Арсенала». Мудачье явно было непуганным, если с такой легкостью зашло в этот паб, в таком виде. Мелкие какие-то, лет по двадцать. Короче, тупое лошье, которое после матча своих любимых гунов решило попить пивка в первом подвернувшемся пабе. Уроды такие встречаются в каждой стране. Оденет чуп футболку своего клуба, и думает что типа сипатый фанат. Гы-гы-гы, хорошо если еще в клубные цвета роже не разрисует. В пабе, хоть топов и не было, но народ, неравнодушный к «Вэст Хэму» присутствовал. Истэндовские кэшелсы напряглись, и стали искоса посматривать на зашедших ублюдков.

Короче говоря, в нашем доме посреди всего этого бедлама появилась эта девушка Надежда. Мне показалось даже, что Петрову она не очень интересна, что она только мой слабый постельный эквивалент и на этот раз зигзаг будет недолгий. Очень уж она была покорна, нетребовательна. В ней не было ничего от дичи, которую надо бояться спугнуть. Она была как домашнее животное, которое можно было просто гнать хворостиной. Поэтому я ее пожалела. Мы немного с ней подружились. Мы вместе уходили из института, когда я работала в первую смену. И я постепенно выяснила, что она ничего в жизни не понимает, ни в чем не знает толка — ни в хорошем белье, ни в книгах, ни в еде. Она только слепо чувствовала, всей своей кожей, тепло и доброту и тогда, не меняя выражения лица и ни слова не говоря, шла на это тепло. На ее счету было в институте несколько ничем не окончившихся романов и даже беременность, в результате которой ребенок пришел на свет мертвым. Я помнила это происшествие и помнила, что бабы у нас говорили, что так для Надежды лучше.

– Не повезло клоунам, – кивнул в сторону болельщиков «Арсенала» Пол.

Наша дружба втроем продолжалась довольно долго и еще бы продолжалась, если бы не один случай. Выходя из комнаты за кофейником, я взглянула на себя в зеркало прихожей. Там отражалась часть комнаты и стол, за которым сидел Петров с Надеждой. И я увидела, что Петров осторожно, как ребенка, гладит согнутой ладонью Надежду по подбородку и что Надежда берет эту руку Петрова и кладет ее себе на грудь.

– Однозначно, – хмыкнул Мик. Может быть, парней бы и не побили, ну, поглумились бы немного, дали бы пару тычков в зубы, и отправили бы к мамам, но… Чудаки сели за соседний от нас столик и заказали себе по пивку. Тут же к ним подвалили два кекса лет по тридцать, судя по дорогому прикиду, явно из основы «Вэст Хэма», и завели такой разговор, кося под таких добреньких дядек.

Я держала себя в руках, хотя мучилась только одним: как же так я могла проморгать? Почему я думала на Раису, когда реальная опасность — вот она, вспухла у меня под боком, и это тем страшней, что Надежда ничего из себя не представляет. Раиса все-таки — «совесть мира, такая девочка», а тут — пустое место.

– Привет, парни, за «Арсенал» болеете?

– Ага, болеем, – кивают уроды, не подозревая подвоха.

– Как сыграли сегодня?

Петров пошел провожать Надежду и вернулся в час ночи, истощенный и потерявший все силы, разбитый. Я его не тронула, не стала ничего ему говорить, потому что я знала: в таком состоянии Петров идет к одной цели — спать. Если бы я ему что-нибудь сказала и выгнала бы его, он бы смог спать на кухне, на лестнице, на подоконнике. Он мог бы уйти к Надежде и остаться у нее. Почему-то он пришел домой. Значит, еще не все потеряно. Значит, это у него еще не последняя стадия, а просто начало нового зигзага, который был ничем иным, как просто протестом Петрова против однообразия супружества. И ничто другое не заставляло Петрова, так метаться. Просто ему в один прекрасный день становилось скучно. Иногда он откуда-то доставал и приносил какие-то безграмотно перепечатанные и переснятые лекции и медицинские советы — в сущности, чистейшую порнографию. Мы читали это вслух при Севке с Раисой, но надо сказать, что на них это не производило должного впечатления. Они вежливо слушали, но им это было безразлично, как если бы мы вдруг взялись читать вслух советы больным атеросклерозом. Хотя нас с Петровым эти лекции ужасно, до красноты, смешили. И для нас начинался тоже некий зигзаг, но он бывал очень непродолжительным и совершенно лишенным того полного душевного умиротворения, которое наступало в тот вечер, когда Петров возвращался в лоно семьи.

– Выиграли у Коунти 3-0.

– Поздравляю вас, а пивом в честь такого не угостите?

– С чего это мы тебя, чувак, угощать будем?

Так вот, я в расчете на то, что Петров сам собой вернется обратно и на этот раз, не обращала внимания ни на что — ни на поздние возвращения, ни на то, что Петров совсем забросил Сашу и перестал учить его читать. Но через некоторое время сосед по квартире сказал мне, что всю эту неделю, когда я работала в вечернюю смену, Петров приводил к нам какую-то полную девушку и уводил ее только перед моим приходом. В эти вечера и Саши не было дома — мама забирала его из детского сада и увозила к себе на Нагорную, так что комната была свободна.

– А с чего это ты, мудила, футболку этого дерьма нацепил? – кексы начинают напрягаться. И тут я не выдержал, с криком: «Вперед, Вэст Хэм!», – я ринулся к ублюдкам болеющим за «Арсенал» и врезал одному из них в ипало пустой кружкой. Ублюдок повалился под стол, и его щщи тут же залились кровью.

– Фака, стой! – услышал я сзади крик Пола.

Я тут же позвонила маме и попросила ее в виде исключения посидеть с Сашей этот вечер у нас дома, уложить его и подождать моего прихода. Мама не хотела, потому что у нее на Нагорной было много работы, мой старший брат буквально бросил ей на шею своего ребенка, Ниночку. Но я уговорила маму помочь мне — пускай брат обойдется в этот вечер без нее. Не помню, что я там наговорила на своего брата, чтобы только улестить маму и заставить ее приехать ко мне. Мама ничего не знала о зигзагах Петрова, а если бы узнала, она бы немедленно развела нас. Поэтому я ей ничего не говорила, и у нее были довольно хорошие отношения с Петровым.

– Ах ты, сука, – взревел второй паренек, и выхватил из кармана куртки перо. В последний момент Мик успел отбросить меня в сторону, и десятисантиметровое лезвие прошло в считанных сантиметрах от моей шеи. Завязался махач. Один из истэндовских парней с ноги выбил перо у ублюдка, после чего разнес о его неумную голову стул. Второй, тот, которого я порезал кружкой, вскочил и ринулся в нашу сторону. Короче, в узком пространстве паба началась некислая драка, уже пятеро парней мочили уродов-гунов. Еще несколько подозрительно смотрели в нашу сторону. Уже что-то стал орать хозяин паба. Единственное что я разобрал, было слово «police».

Как я и рассчитывала, в тот вечер Петров опять привел Надежду, и они наткнулись на мою маму. У них там что-то произошло, у мамы с Надеждой. Потому что, я повторяю, война шла не у нас с Петровым, а у нас с Надеждой. И это был мой расчет, что Надежда окажется слабой и при виде разъяренной тещи Петрова и при виде плачущего ребенка отступит.

– Пиздуем нахуй! – заорал Пол, и мы бросились к выходу. Наперерез нам бросился хозяин паба: мы драку начали, нас и следовало задержать, чтобы потом содрать лэвэ за убытки.

Может быть, она и отступила. Но не Петров. Он вообще не пришел в эту ночь домой, и похоже стало, что в конце концов он так и не вернется. Несколько раз он приходил домой — за бритвой, за носками и рубашками, потом за магнитофоном. Он одичал, вытянулся и внезапно стал похож на того милого мальчишку, который до потери сознания любил меня когда-то.

– Fuck off, – Мик оттолкнул чувака ногой. Мы выскочили на улицу. Была уже ночь, и вдоль освещенной огнями рекламы и витрин Оксфорд-стрит прогуливались состоятельные жители Лондона. Расталкивая их локтями, мы бросились прочь, от надвигающихся звуком сирены. Проскочив несколько кварталов, мы свернули на Рэсбон-стрит, и затерялись в одном из двориков. Мы несколько минут стояли и переводили дыхание.

– Фака, ублюдок, ты чего? – злобно заорал на меня Пол.

Я ему ни слова не говорила, без звука отдала магнитофон и все, что он хотел, а он вел себя строптиво, как будто в уме заранее отвечал на незаданные вопросы. Но я молчала, хотя уже видно было, что никаким благородством его не вернешь.

– Да пошел ты, классно было, – заржал я, и мой смех подхватили мои друзья. Так мы и смеялись, словно сумасшедшие.

– Нас могли арестовать, ты, баран! – умирал со смеху Пол.

– В жопу, – смеялся я.

И тут я поняла, что теряю все, весь мир. Только Раиса еще оставалась со мной по эту сторону, а весь мир был по другую. Мама, напуганная неожиданным результатом своего вмешательства, была рассержена на меня за эту подстроенную встречу. Саша? Я женщина трезвая. Я понимаю, что детская привязанность и любовь не направлена на родителей как на конкретных людей. Любое другое сочетание лица, фигуры, цвета волос, характера, ума он с такой же силой полюбил бы. Он любил бы меня, если бы я была убийцей, великой скрипачкой, продавцом магазина, проституткой, святой. Но это только до поры, пока он сосет из меня свою жизнь. Потом, все так же безразличный ко мне как к человеку, он уйдет. Это сознание его близкой измены каждый раз обескураживало меня, когда я наклонялась обнять его, уже вымытого и лежащего в полутьме на своей диван-кровати. Может быть, этим своим чувством я была обязана Петрову, приучившему меня ожидать измены.

– И, прощай академия, – Мик помахал нам рукой, и снова зашелся в приступе смеха.

– Я ей и так прощай скажу, – хмыкнул я.

– Тебя подрезать могли, – уже серьезно сказал Пол.

Мама тоже уже не любила меня. Да она никогда и не любила меня как человека, а только как свое порождение, свою плоть и кровь. Теперь, на старости лет, она была болезненно привязана к Саше и к другой своей внучке, Ниночке. А я, и Петров, и старший брат мой, и его жена были уже для нее безразличны — просто родные.

– Меня подрезать может любой ниггер в Ист-энде, которому не понравится то, что я не black, – резонно ответил я. Я поправил солнцезащитные очки. Вы спросите, зачем мне, мудиле, очки от солнца ночью? Да так, ради понта.

– Покурим? – предложил Мик, извлекая пакет с травой.

Я пошла к Раисе и рассказала ей все. У меня, как видно, есть уже опыт в таких рассказах. Я рассказываю своим девочкам в институте, рассказываю даже случайным знакомым женщинам вроде тех, с которыми вместе валяешься три дня в роддоме после аборта. Но Раисе я рассказала не так. Раиса действительно поняла, что она у меня на свете одна. Что здесь речь уже идет не о зигзаге, а о потере жилья для меня и для Саши, о потере надежды на двухкомнатную квартиру, о которой я так страстно мечтала и которая мне даже снилась. Сколько раз в наши ночные разговоры мы с Петровым обставляли ее мебелью. Петров хотел сам расписать стену в кухне, как Сикейрос, одной громадной фреской, хотел расписать даже белый эмалированный поддон от газовой плиты, хотел расписать холодильник. Это все были мечты, хотя мой Петров неплохо рисует перышком, срисовывает из журналов портреты знаменитых джазменов, вставляет их в черные багетики и вешает по стенам. Петров может вести партию фоно в джазе, несколько лет он выступал в самодеятельности в клубе «Победа», пока не почувствовал себя старым для всех этих смотров самодеятельности, для поездок в автобусах по подшефным колхозам, для принудительного аккомпанирования участникам класса сольного пения. Петров освоил и перкаши и немного контрабас. И несколько раз он пел в сопровождении своего квартета — рояль, гитара, контрабас, ударник — английскую песню «Шейкохэм» — так она, кажется, произносилась. Но никто не оценил его простой, без хрипотцы и оттенков, голос, его безупречный английский выговор. Он пел не так, как говорил, в этом ведь тоже есть искусственность. Он пел просто, громко, деревянно, монотонно, но в этом было столько прямоты, столько мужской искренности, беззащитности. Он пел весь напрягшись, как струна, и немного вздрагивал в ритме песни. Я его слушала один только раз, когда Саше было два месяца. Мне было не до Петрова в тот вечер, молоко прямо-таки раздавливало мою грудь, стояло во всех долечках, и грудь чувствовалась как деревянная, граненая. Я нервничала, бесилась, чувствовала, что Саша хочет есть, а номер Петрова, как всегда, был в самом конце программы. И вот наконец он со своими ребятами вышел на сцену, они катили рояль, а он нес маленький микрофон, новинку. Долго ударник устанавливал свои перкаши, потом они сыграли Чемберлена, мягкий вальсок, потом наконец «Шейкохэм».

– Можно, – устало кивнул Пол, – но, у меня есть идея лучше.

– Какая именно? – поинтересовался я.

Петров пел, подрагивая в такт всем своим длинным телом, и я немного даже заслушалась его, но молоко вступило в грудь, и я поняла, что надо бежать к Саше, он сейчас кричит и требует свое. И я встала, хотя песня еще не кончилась, обернулась спиной к Петрову и побежала из зала. Мне было не до Петрова, как мне и сейчас не до него, потому что все во мне занял Саша, как тогда молоко заняло всю мою грудь, оставив только перегородки. И я до сих пор не знаю, как пережил Петров мое бегство из зрительного зала, и хлопали ли ему так, как он этого заслуживал, — я его не спрашивала, он мне не рассказывал. Я ему так и не объяснила ничего, мы вообще в то время мало с ним разговаривали.

– Посетить клуб «Rothham» и закинутся экстази, – улыбнулся Пол в свете уличного фонаря, – если, конечно же, у вас есть лэвэ, чуваки.

– Есть немного, – ответили мы с Миком, обследовав наши карманы, и, к радости, найдя некоторое количество налички. Клуб «Rothham» находился в пяти минутах ходьбы на север. Заведение было известно тем, что располагалось на трех этажах, на каждом из которых играли разную музыку: на первом – кислотный транс, на втором – техно в стиле 60-70-х, на третьем – дерьмо а-ля Бритни Спирс для малолеток.

Не знаю, зачем я все это рассказывала Раисе. Я плакала перед ней, как будто она одна могла меня спасти. Я не знала, чем мне вернуть Петрова. Не только квартира — мечта моя — рушилась, но и возникал грозный призрак Сашиной безотцовщины, а это самая худшая рана дляменя, и, может быть, именно поэтому я так и цеплялась все время за Петрова. Я стану матерью-одиночкой, Саша будет тосковать по мужской руке и уйдет от меня, как только первый встречный товарищ поманит его. Он пойдет за любыми брюками, изголодавшись по мужскому слову и обращению, он пойдет и в шайку и в колонию.

– Все же, дунуть будет не лишним, – философски изрек Мик, и достал из кармана косяк.

4.

Я плакала перед Раисой, а она сидела как каменная, в своей позе на краю тахты. При слове «колония» она даже не вздрогнула.

– На, тебе это пригодится, – Мик хлопнул меня сзади по плечу. Я стоял, склонившись над умывальником в туалете «Rothham», и ополаскивал водой лицо. Холода вода приятно бодрила.

– Что это за говно? – хотел спросить я, но, мой вопрос отпал сам собой – Мик протягивал мне таблетку экстази.

Но наутро я уже просохла. Мне вдруг стало казаться, что у Петрова это очередной зигзаг, потому что он любит не Надежду и между нами не было ничего плохого, ни ссоры, ни разговора, — ведь это только моя мама с ним поссорилась, а моя мама — это же не я. И когда я шла на работу, у меня возникла вдруг шалая мысль пойти и поговорить с Надеждой. Но потом я это оставила. Ее можно стронуть с места только хорошим для нее, только заботой о ней и добротой, а что хорошего я могла ей предложить? Только-только она преклонила голову на моего Петрова — и чтобы она подобру ушла от него? Она меня даже не поймет.

– Где ты ее взял? – спросил я. Мик сел на умывальник, и достал из кармана косяк.

Но главное было не это — главное было уговорить Петрова, чтобы он хотя бы фиктивно вернулся к нам. Пусть ходит где хочет, но чтобы Саша его видел. А как это предложить Петрову — ведь сам он на это не пойдет, и по моей просьбе тоже.

– Будешь? – спросил он, закуривая.

Я пошла к Раисе и попросила ее поговорить с Петровым по телефону. Так, мол, и так, что-то тебя давно не видно, зашел бы, поговорили — такой вариант разговора, простой и непритязательный, я ей предложила. Она согласилась. Но она согласилась как-то испуганно. Я, правда, на это не обратила внимания.

– С меня и Е хватит, – покачал я головой, и проглотил таблетку, запив ее водой из-под крана.

Вечером я зашла к Раисе. Она лежала на тахте и курила. Она сказала мне, что поговорила с Петровым. Что он завтра вернется. Вот и все, что она мне сказала, а потом вдруг, по своему обыкновению, начала плакать. Я принесла ей с кухни стакан воды и побежала за Сашей в детский сад.

– На счет твоего вопроса, – начал Мик.

– Да-да? – я обернулся через плечо, в данный момент я стоял возле писсуара, сжимая в руках свой член, и всячески пытался помочиться.

Назавтра Петров вернулся с портфелем и магнитофоном. В портфеле у него лежали комом две рубашки и носки в газете. У нас было чисто, уютно, мы завтракали втроем. Саша тянулся к газете Петрова и спрашивал, где какая буковка.

– Места надо знать, – улыбнулся Мик.

– Ты о чем? – переспросил я. Слабая струя желтой мочи ударила о белый кафель.

Правда, конца зигзагу не было видно. Петров не замечал меня, мало бывал дома. Но это уже было лучше, чем полное отсутствие.

– Я говорю, что диллеров вычисляю махом, глаз наметан – ответил Мик, затягиваясь. Честно говоря, я не мог врубиться, о чем он говорит:

– Забей, бруда. Я закончил ссать и, предварительно стряхнув последние капли мочи, спрятал член в брюки. Из-за плотной двери просачивался звук драм-машини.

За делами я как-то не успевала заходить к Раисе. И необходимости такой у меня в этом не было. Все поглотил дом. У Петрова скоро должен был решаться вопрос с квартирой. Я бегала, записывалась на гарнитур, стояла в очереди.

– Ну, что, пойдем опять колбаситься? – Мик затушил косяк, и аккуратно спрятал его в карман пиджака от «Hackett».

– Давай, а где Пол? – я не видел ублюдка с того самого момента, как мы сюда пришли.

Петров уже начал поглядывать на меня вопросительно, смотрел с явным удовольствием, как я летаю из кухни в комнату, как разговариваю с Сашей. Перед ужином Петров ушел, ни слова не говоря, и вернулся с бутылкой полусладкого шампанского.

– Ну, хер его знает: или где-то в отключке, или зацепил какую-то подорванную чиксу. Вполне вероятно. Вообще, дискотека была достаточно пафосной, тут в основном тусовался народ за двадцать, так что я, девятнадцатилетний крендель, чувствовал себя среди них несколько мелким. И даже мой костюм от «Ralph Lauren» если и спасал ситуацию, то не сильно. Чиксы, хэх, если говорить про чикс, которые здесь тусовались, то это были барышни за двадцать, имеющие хорошо оплачиваемую работу, и охуительную самооценку. Зачем они приходили сюда? Глотнуть кислоты, покурить травки, возможно, потрахаться, без последствий и обязательств. Мы вывалились из туалета, и мощный поток басов сразу же плотно окутал мое тело. Я навел резкость, предварительно спрятав в нагрудный карман солнцезащитные очки. Пол, кажется, это был он, танцевал с какой-то рыжей стервой. Танцевал, это громко сказано, скорее совершал хаотичные движения, стараясь попадать в такт драм-машины. Чуваку явно не хватало экстази, для того, чтобы лучше почувствовать ритм, ощутить его, стать с ним одним целым. Я стал пробиваться к Полу через плотную массу людей, но, почти сразу же, забросил эту безнадежную идею.

Он сказал:

– Фака! Фака! – услышал я свое имя, сквозь музыку. Я стал вертеть головой по сторонам, пока не увидел Мика, который ожесточенно махал мне руками, стоя возле барной стойки. Пробившись к нему, я увидел, что чувак уже успел снять себе чиксу: блондинка, с неплохими сиськами.

– Вот тебе водка, – он протянул мне стакан «Smirnoff».

— Выпьешь со мной?

– Спасибо, – кивнул я, оценивая чиксу. Та, в свою очередь оценивала мой костюм.

– Боже мой, целых пять сотен зеленью! – наверное, думала чикса. Я не стал ее разочаровывать, и сознаваться, что купил костюм в «сэконде» за сто баксов.

И я побежала на кухню за фужерами из чешского стекла.

– Познакомься, это – Анна, – представил мне свою спутницу Мик.

– Очень приятно, – она коснулась своей щекой моей.

Мы чокнулись. Я шутливо сказала:

– А это – Дима, он из Киева, – продолжал Мик.

— За Раису. За нашего доброго гения.

– Киев? – сучка сделала круглые глаза.

– Иди на хуй, – сказал я по-русски и выдал лучезарную улыбку.

А Петров ухмыльнулся и как-то зло сказал, что правильно ребята говорили, она действительно стенка стенкой.

– Что? Что ты сказал? Я не слышу тебя из-за музыки! – кричала чикса.

– Я сказал, что рад познакомится, – улыбнулся я.

Тут только я обо всем догадалась и пожалела, что Раиса так меня предала.

– И я тоже, – заорала она.

Я махом выпил свою водку, и взял себе еще одну порцию. Меня начинало торкать, и все, что сейчас мне было необходимо, это напиться, и накончать в рот какой-то тупой лондонской сучке. Продираясь сквозь толпу со стаканом «Smirnoff», я увидел миленькую девочку, которая, судя по тому, как она танцевала, была уже под нехилым кайфом. Я пробрался к ней.

И она перестала для меня существовать, как будто она умерла.

– Привет! – заорал я.

– Привет! – заорала она мне в ответ.

Через поля

– Хочешь водки? – спросил я.

– Ты шотландец? – в ее глазах играли лучики лукавства.

– Нет, я из Киева! – меня немного обидело, что мой акцент похож на шотландский.

– Киев? Россия? – закричала она.

– Да-да! – я готов был стать на два часа даже ниггером, лишь быть дать ей на рот.

– О! Медведи и водка! – засмеялась она. Охуеть, как смешно, тупая ты сучка. Ничего, блядь, ты свое еще получишь. Я бахнул водку, и схватил чиксу за руку:

Я не встречала его больше никогда, когда-то мы с ним один-единственный раз в жизни ехали вместе к кому-то на далекую дачу, в рабочий поселок; идти надо было километра четыре по лесу, а потом по голому полю, которое, может, и красиво в любое время года, но в тот день оно было ужасно, мы стояли на краю леса и не решались выйти на открытое пространство, такая гроза. Молнии били в глинистую почву дороги, поле было какое-то совершенно голое; помню те же глинистые увалы, голая, абсолютно голая разбитая земля, ливень и молнии. Может быть, на этом поле было что-то посажено, но к тому моменту не выросло пока что ничего, ноги разъезжались, ломались, корежились в этом вздыбленном голом поле, поскольку мы решили выбрать более короткий путь и идти напрямик. Дорога шла в гору, а мы жутко хохотали, почему-то пригибаясь. Он обычно молчал, сколько я его помнила до этого по общим такого рода мероприятиям, всяким дням рождения, поездкам и так далее. Тогда я еще не знала цену молчанию, не ценила молчание и всячески пыталась вызвать Вовика на откровенность, тем более что мы одни ехали полтора часа в поезде, одни среди чужих, и молчать было неудобно и как-то стыдно. Он посматривал на меня своими небольшими добрыми глазками, усмехался и почти ничего не отвечал. Но это все было ничего, можно было бы пережить, если бы не ливень, который встретил нас на станции! Моя голова, чисто вымытые и завитые волосы, накрашенные ресницы — все пошло прахом, все, мое легкое платье и сумочка, которая впоследствии съежилась и посерела, — вообще все. Вовик глуповато улыбался, втягивал голову в плечи, поднял воротник беленькой рубашки, на его худом носу сразу повисла капля, но делать было нечего, мы почему-то побрели под дождем по глине, он знал дорогу, а я нет, он сказал, что напрямик близко, и вот мы вышли на это проклятое поле, по которому гуляли молнии, выскакивая то рядом, то подальше, и попрыгали по валам глинистой земли, причем не сняли туфли, видимо, стеснялись друг друга, не знаю. Я стеснялась тогда всяких проявлений естества и больше всего своих босых ног, которые мне казались воплощением безобразия на земле. Впоследствии я встречала женщин, убежденных в том же самом, никогда не ходивших босыми, особенно при любимом человеке. Одна даже настолько мучилась, выйдя замуж, что заслужила замечание мужа: какие некрасивые, оказывается, у тебя ноги! Другие же не мучились ничем, ни кривым, ни волосатым, ни длинным, ни лысым — ничем. Они-то и оказались правы, а тогда, в тот день, мы шли на проклятых подошвах, оскальзываясь, на волоске от смерти, и веселились. Нам было по двадцать лет. Он как-то робко, добродушно взглядывал, шел на расстоянии от меня, метрах в полутора: впоследствии я узнала, что молния может убить двоих, если они идут вместе. Но он не подал мне руку не из робости, в тот день на даче его ждала невеста, и он не подал мне руку от юношеского усердия служить своей любви и только ей. Но смеялись мы страшно, качались на этих земляных валах, облепленные глиной, как-то спелись. Четыре километра по глине, под дождем удивительно долго тянулись: есть такие часы в жизни, которые очень трудно переживать и которые тянутся бесконечно долго, например, каторжная работа, внезапное одиночество или бег на большие дистанции. Мы пережили эти четыре километра вместе. Под конец, у крыльца, он даже помог мне взобраться на ступеньку, и мы, хохоча, под удивленный смех собравшихся и под сдавленный возглас невесты вошли в теплый дом. Все пошло к черту — его и мой костюмы, наши туфли, волосы, у него под носом так и висела капля, но родней человека, чем он, у меня не было никого. Туманно я догадывалась, что мне повезло встретить на жизненном пути очень хорошего и верного человека, сокровища его души вкупе с каплей под носом трогали меня до слез, я была растеряна, не знала, что делать. Нас развели по комнатам этого пустого летнего домика, пыльного, еще не обжитого дачниками, меня переодели, его тоже, нас вывели и дали по полстакана водки — чудо! За столом он изредка взглядывал в мою сторону, глуповато улыбаясь, шмыгая носом, грел руки о кружку с чаем. Я знала, что все это не мое и никогда не будет мое, это чудо доброты, чистоты и чего угодно, вплоть до красоты. Им завладел его друг, они принялись играть в шахматы, его ждала и невеста, а я не ждала, а грелась душой после долгого и трудного жизненного пути, сознавая, что завтра и даже сегодня меня оторвут от тепла и света и швырнут опять одну идти по глинистому полю, под дождем, и это и есть жизнь, и надо укрепиться, поскольку всем приходится так же, как мне, и Вовику в том числе, и – Пошли выпьем!

бедной Вовиковой невесте, потому что человек светит только одному человеку один раз в жизни, и это все.

– Пошли! – согласилась она. Мы направились в сторону бара, слава богу, мудила Мик уже свалил. Я взял нам по водке. Мы выпили. Чикса выглядела не так уж и плохо: милое личико, короткие черные волосы, возраст где-то около 23 лет.

– Я – Фака, – сказал я.

Сети и ловушки

– Странное имя, – засмеялась она.

– Ага, – кивнул я.

Вот что произошло со мной, когда мне было двадцать лет.

– А я – Джинни.

– Охуеть, – сказал я по-русски.

– Что?

Собственно, мои двадцать лет не играют тут никакой роли — могло быть и семнадцать, и тридцать: важно то, что я впервые выступила в такой роли, впервые оказалась в этой ситуации. Второй раз в той же ситуации я не оказывалась больше никогда; можно сказать, что я нюхом чувствовала возможность снова оказаться в той же роли — и тут же увиливала, ускользала из расставленных сетей. Впрочем, расставленных сетей никогда и не было, никто никогда — даже в тот первый и единственный раз — и не помышлял меня загонять в какие-либо сети; честно говоря, никаких злых помыслов и ловушек с чьей-то стороны не было ни в первый, ни в последующие разы, не было даже простого, минимального интереса к моей особе; я была интересна и нужна в этой ситуации не сама лично, а как жена своего мужа, не больше.

– Говорю, хорошее имя, – улыбнулся я, – у тебя есть наркотики?

– Нет, я думал, они есть у тебя! – закричала она в ответ. И тут, о боже, святое проведение, мимо прополз Мик.

Итак, не было совершенно никаких расставленных сетей в тот момент, когда мой муж, будущий аспирант, находился все еще по месту своей работы, а я, его жена, пребывающая в интересном положении, приехала к его маме в другой город. Вскоре и мой муж также должен был приехать вслед за мной, с тем чтобы устроить меня на новом месте, расписаться со мной, отпраздновать наконец нашу свадьбу, сдать экзамены в аспирантуру и зажить новой жизнью.

– Чувак, – заорал я.

Таким образом, ближайшее будущее было ясным и безоблачным, остальное должно было уладиться в дальнейшем, и так оно и случилось.

– Чего? – он увидел Джинни, – привет!

То положение, в котором я находилась, было абсолютно простым, чистым и ясным; то есть оно было бы простым, чистым и ясным, если бы у меня на руках был документ, подтверждающий, что я жена Георгия. Во всем остальном все было нормально: я жена Георгия, еду пока что одна к его маме рожать, поскольку ему самому пока невозможно вырваться; он хочет, чтобы я родила ребенка в его доме, потому что рожать ребенка надо в спокойной обстановке, а не в атмосфере того угла, где мы жили с Георгием. Мне можно было, правда, ехать рожать к моим родителям, которые находились довольно далеко; однако мне хотелось как можно тесней связать свою судьбу с судьбой Георгия, его семьи, его мамы, которой я никогда еще не видела и которая знала о моем существовании только из писем сына.

– Привет! – весело заорала она.

Я уже был пьяный, член в штанах стоял на полную и атмосфера всеобщего веселья начинала уже конкретно подзаебывать. Быстрее прочь отсюда, уединиться, кончить и быстренько свалить.

Таким образом, все выглядело совершенно нормально, если не считать того факта, что я еще не была женой Георгия. А не была я женой Георгия по той простой причине, что он до меня уже был женат, имел ребенка пяти лет и его первая жена жила как раз в том же городе, где жила мама Георгия и где сам он провел большую часть своей жизни. Георгий разошелся с женой уже давно, и это не было просто результатом затянувшейся разлуки, когда муж работает в одном городе, а жена с ребенком живет в другом и постепенно связи распадаются, все друг от друга отвыкают и больше не ездят друг к другу, хотя прямых поводов ни к формальному разводу, ни к решительному объяснению нет. В случае Георгия все было гораздо убедительней: он платил своей жене алименты на сына, разошлись они, еще когда жили в одном городе, жена Георгия забрала ребенка и ушла к своим родителям, а Георгия спустя некоторое время распределили в другой город, куда и я приехала учиться с Дальнего Востока.

– Мне надо экстази! Или план! – заорал я. Мне уже действительно было все равно.

– В левом кармане, – сказал Мик. Я засунул руку в его пиджак, там действительно был джойнт.

– Спасибо! – заорал я Мику, – Англия тебя не забудет.

Вот вам и история нашего знакомства с Георгием и одновременно история того, почему я спустя три года после начала своей учебы жарким летом ехала к маме своего мужа в чужой город с чемоданом, плащом и сумкой, в которой лежало письмо Георгия к матери.

– Боже, храни королеву, – на распев проорал Мик. Чувак уже свалил. Я же схватил Джинни за руку и потащил в туалет.

– Ты достал наркотики? – спросила она.

Если говорить правду, Георгий не слишком был рад, что я еду рожать к его маме. Однако мне удалось настоять на своем, вернее, я просто сделала все по-своему, поскольку у меня были свойственные моему положению страхи: если я уеду на Дальний Восток к моим родителям, а Георгий поедет в аспирантуру, мы не сможем скоро соединиться и зажить своей семьей. На Дальнем Востоке я буду хорошо устроена, мой ребенок получит прекрасный уход, я пойду вскоре работать или учиться, и весь уклад моей жизни уже будет таков, что все устроится и без Георгия. Именно этого я и боялась больше всего: покоя и устроенности без Георгия, потому что знала его совестливую, благородную натуру, которая не позволила бы ему оставить меня с ребенком в непрочном положении. Я знала, что в такой ситуации, если она сложится, он придет мне на помощь. Это означало, что он просто приедет и все устроит как надо.

– Да, – я отворил дверь. В туалете, прямо на столике возле умывальника какой-то кренедель трахал свою чиксу. То, что зашли посторонние, не произвело на них никакого впечатления, и они продолжали страстно, словно животные, ебаться.

– Может мы потрахаемся? – спросил я.

– Давай сначала покурим, или что у тебя там? – просто ответила Джинни. Такой подход к делу мне нравился. Я достал косяк и раскурил его. Некоторое время мы курили, и она мне что-то пиздела, типа она из Бристоля, и приехала сюда учится на факультете биологии, и прочая хуйня в том же роде. Мне, если честно, было абсолютно наплевать. Я был уже пьяный, и после изрядной дозы наркоты меня тянуло дать этой сучке в рот. Если я не сделаю этого в ближайшие минуты, то попросту усну тут и все. Я вырвал огрызок косяка у чиксы и бросил его в писсуар.

Неустроенность должна была автоматически повлечь за собой стремление к устроенности, в то время как любая устроенность — на Дальнем Востоке у мамы или в том городе, где мы с Георгием жили и где я могла бы в случае чего просить места в студенческом общежитии, — любая устроенность такого рода повлекла бы за собой задержку настоящей устроенности, поскольку душа Георгия с самого начала была бы спокойной за меня и ребенка, и он с легким сердцем начал бы новую жизнь в институте, и заставить его что-нибудь сделать — подать на развод, забрать меня с ребенком к себе — было бы практически невозможно.

– Что такое? – весело спросила она. Пара, которая трахалась в двух метрах от нас, кончила.

– Я тебя хочу, – сказал я.

Однако все вышеизложенное никак не объясняет тогдашнего состояния слепой восторженности, с которым я кинулась в объятия чужой семьи, а именно матери Георгия, Нины Николаевны. Она жила в старом, большом, благоустроенном доме, и каким наслаждением для меня было после пыльной летней улицы войти в ванную комнату, где раковина была старинной, фаянсовой, с синим узором и трещиной, а в ванне эмаль на дне уже протерлась до чугуна!

Она не ответила. Я расценил это как знак согласия, и втолкнул чиксу в кабинку туалета. Было тесно. Я принялся целовать ее, и полез рукой под юбку.

– Подожди, – попросила она.

Наша первая встреча прошла тем не менее без излишних восторгов. Надо сказать, что Нина Николаевна не скрывала своих сомнений. Она внимательно прочла письмо, а я в это время наготове стояла в прихожей, решившись, если что, сразу же уйти. Чемодан я оставила в камере хранения и даже полдня (я приехала утром) потратила на то, чтобы найти себе где-нибудь возле вокзала койку переночевать.

– Что? – оторвался от ее шеи я.

– У тебя есть презерватив? – спросила она.

– Нет, а что, это важно? – расстроился я.

Здесь надо сказать, что я рассчитывала на то, что со мной не слишком будут считаться в доме Георгия. Я все предусмотрела в этом смысле, потому что Георгий, который был старше меня на десять лет и многое в жизни видел, ясно обрисовал мне обстановку своего дома и свою мать. Он сказал мне о том, что все будет зависеть от меня и только от меня, от того, насколько я окажусь умной и самостоятельной, именно самостоятельной. Он повторял это слово на разные лады, объясняя мне его значение: самостоятельный — это тот, кто стоит сам, ни на кого не опираясь, не требуя ни от кого ничего. Только такой человек, учил Георгий, мог рассчитывать на успех у его мамы, только такой, а никак не слабый, радующийся любому сочувствию, готовый всем уступить, помочь, чтобы показать свою доброту и порядочность. Георгий потому так учил меня, что ему не нравилась во мне жажда всем угодить, всем понравиться, сразу и безоговорочно войти ко всем в доверие, не нравилось стремление открыть свою душу навстречу любой другой душе с тем, чтобы встретить понимание. Георгий хотел от меня большей твердости и внутренне весь каменел, когда я пыталась принимать гостей в нашей комнатке, где мы с ним жили после моего ухода из общежития. Георгию не нравилось мое угодничество, готовность смеяться любой шутке и принимать любые знаки внимания за чистую монету, за стремление к дружбе и только к дружбе. Когда друзья Георгия уходили, Георгий по нескольку дней мог не разговаривать со мной, недовольный тем, что все его воспитание идет насмарку, что из меня не получается тот стойкий, самостоятельный человек, который только и мог достойным образом реагировать на грубые шутки и поверхностные разговоры. И даже в том, как я относилась к этому молчанию Георгия, как я плакала и добивалась его расположения, — даже в этом он чувствовал явное отступление от нормы, от нормы поведения гордого, самостоятельного человека. «А ты будь хоть на минуту гордой», — говорил мне в результате Георгий и снова замолкал.

– Ага, я так трахаться не буду, – пожала она плечами.

– Хотя бы в рот возьмешь? – спросил я.

– Возьму, – ответила она. Сучка села на унитаз так, что мой, готовый лопнуть в любой момент от перевозбуждения, член был на уровне ее лица. Губы плотно обхватили головку, и она принялась ласкать член языком. Я просто закрыл глаза и отдался чувствам. В итоге, все вышло не так круто, как я надеялся. Будучи перевозбужденным, я кончил уже через две минуты прямо ей в рот. Чикса поперхнулась и стала кашлять.

Последний месяц нашей совместной жизни вообще нельзя было добиться от Георгия толку: он где-то пропадал, ничего не говорил о своих планах, не говорил также о том, каким образом идет у него подготовка к экзаменам, как будто я стремилась у него что-то выведать и о таком пустяковом факте, как подготовка к экзаменам, как будто мне были нужны эти подробности. Однако он защищал их от моего вторжения так, как если бы эти сведения были мне нужны и я не могла жить без того, чтобы не нападать на него с вопросами, как прошел день и что сегодня было. Он рьяно оберегал от меня свои тетради, книги, свою папку, свои мелкие покупки.

– Сука, – сказал я, по-русски, натянул брюки, и вышел из туалета по-английски, не прощаясь. Меня снова окутали звуки издаваемые драм-машиной. Короче, я fucking drunk, нужно искать своих ослов-друзей, забирать их, и валить отсюда к черту. Пускай, если хотят, берут с собой своих телок, трахнем их в подворотне. Пол снова всплыл на горизонте. Расталкивая всех, я пробрался к чуваку.

– Уходим нахуй отсюда, – заорал я ему на ухо.

– Блядь, Фака, я же с девушкой, – он показал мне на свою подругу.

Вместе с тем он с величайшей простотой сел и написал своей матери письмо, когда я сказала, что поеду рожать к ней, потому что на Дальний Восток ехать нет денег. Он написал это письмо не только потому, что я встала перед ним на колени, но и потому, как мне показалось, что ему самому было нужно, чтобы я поскорей уехала, куда угодно, как угодно, но чтобы уехала. И в этом смысле я, конечно, поспешила со своим ползанием на коленях, с этими поклонами, поскольку таким способом ни одного человека еще не заставили ничего сделать, как сказал мне Георгий, принимаясь опять за нравоучения. Он начал мне выговаривать, что я не понимаю настроения момента и вообще не вижу дальше своего носа, что я — человек без самостоятельности и что моя поездка к его матери все равно ничего не даст, поскольку я не самостоятельный человек. Тут он прочел мне свою обычную лекцию на тему о том, какой бы он хотел меня видеть, и это было редкостное событие, явление номер один в последний месяц, поскольку он вообще почти перестал обращать на меня внимание и только оберегал свой внутренний мир, ограничивал мое вторжение в него как мог и постепенно расширял границы запретной зоны, так что я почти все время сидела на кухне. Было лето, а я сидела и сидела на кухне, поскольку не хотела проворонить тот момент, когда Георгий уедет сдавать экзамены. При всем прочем он просто самым обыденным образом мог не оставить мне ключа, и пришлось бы ехать к хозяйке за город, а хозяйка не очень-то меня приветствовала, поскольку быстро распознала особенности моего положения и частенько говаривала, что сдавала комнату одинокому инженеру, а живет в ней целое кодло.

– Меня не ебет, друг, нам пора сваливать, меня тут все порядком подзаебало! – стал орать я.

– Знаешь, что я тебе скажу? – Пол посмотрел мне в глаза.

– Что? – поинтересовался я.

Итак, Георгий сел и написал письмо, и я не сказала ему в ответ ничего, просто взяла этот листок и ушла к себе на кухню. Это я начала приводить в действие решение о кардинальной перестройке наших взаимоотношений, о воспитании в себе гордости. Итак, я, ни слова не говоря, взяла письмо, дождалась, пока Георгий ушел, тихо собрала вещи и уехала, не оставив даже записки.

– Отъебись, – сухо сказал он. Я несколько секунд постоял молча.

– Дай денег на выпивку, – наконец, попросил я Пола. Чувак достал из кармана три мятые десятки, и я пополз к бару. Взяв себе две водки, я рухнул на диван в чилл-ауте, где благополучно напился.

Я размышляла над тем, почему Георгий так беспрекословно отпустил меня к своей матери, и так и не пришла ни к какому выводу. Я знала, что отношения у него с матерью сложные, что первая жена не сошлась характером прежде всего именно с матерью и уж потом с Георгием. Однако почему-то меня это не пугало, я подумала-подумала об этом и перестала, а поезд шел и шел и в конце концов доставил меня после суток пути на вокзал в город, где была родина Георгия, где жила его законная жена с сыном, где стоял дом, в котором он провел детство, и так далее, — все эти соображения меня чрезвычайно взволновали, и я не сразу по приезде начала осуществлять задуманное, то есть искать себе ночлег.

5.

Температура резко упала ниже нулевой отметки, и с неба мелкими кусками стал падать мокрый снег. Было что-то около трех часов ночи, и мы шли в сторону академии. Мику удалось прихватить с собой Анну. Черт его знает, что он ей там наобещал. Скорее всего, и не обещал мудила ничего, а просто напоил сучку. Ясное дело, мы с Полом надеялись на то, что и нам дадут вставить ей палку-другую…